Записки молодого варшавянина

Не знаю уж какими путями, но моему старику уда­лось установить контакт с друзьями в Англии, и они оплачивали в Португалии посылки для Терезы. Отец ни о чем не спрашивал меня, но и сам ни звуком не обмол­вился о подпольной стороне своей жизни. Он однажды встретил меня с Терезой на улице и тут же, старый шельмец, заметил что-то в моем взгляде, ибо на следую­щий день поздравил меня с красивой возлюбленной. Он даже и предположить не мог, что я до сих пор не сумел завоевать Терезу, а я ни за что на свете не стал бы разуверять его.

— Искренне завидую твоей влюбленности,— сказал отец.— Это самый лучший способ пережить тяжелые времена. Только страстная любовь и способна так зату­манить глаза, что человек почти перестает видеть всю эту мерзость. К тому же любовь дает еще и силу побеж­дать страх, и ты становишься таким, каким тебя хочет видеть твоя драгоценная: смелым, благородным, непри­миримым. Черт, если б я был моложе хоть на десять лет! Влюбился бы без памяти и чихал бы на все!

Тут как раз вошла Ядя. Напялившая в борьбе с ны­нешними сквозняками теплый жилет поверх толстого свитера, она ничем не напоминала Галатею довоенных времен, которая развлекалась с отцом в заграничных вояжах. В руках у нее была посуда — Ядя собиралась накрыть на стол. Я встал и церемонно поклонился ей. Она безрадостно улыбнулась в ответ. Война снова сде­лала ее прислугой, хотя по штату она и была хозяйкой дома. Отец, некогда изумительный чародей, превратив­ший ее жизнь в сказку, теперь стал обыкновенным ма­леньким человеком, стареющим мужчиной в вылиняв­шем халате. Он требовал ухода и забот, взамен чего давал еду и жилье.

— Я бы тоже влюбилась, если бы не эта топка, уборка да готовка,— сказала Ядя с раздражением.— Тем более что мне не надо быть моложе на десять лет. И я не уродка вроде бы.

— Конечно! Ты действительно красавица,— признал отец со всей серьезностью,— а война придала тебе осо­бую красоту. Ты перестала быть куклой, которую возят по курортам и приемам, ты теперь полноценный това­рищ, который делит со мной горькую участь и не покинет меня до конца моих дней. Рядом с тобой я не боюсь ни голода, ни холода, ни болезней, потому что сила твоего характера, закаленного в трудные годы юности, преодо­леет любые невзгоды. Я горжусь, что оценил тебя и вы­брал в спутницы, когда еще ничто не предвещало сегод­няшнего ужаса.

Закончив свою тираду, он поцеловал ее мокрую от мытья посуды руку. Ядя, наверное, не могла понять, говорит ли отец серьезно или подсмеивается над ней — он был большой мастер шутливо говорить о серьезных ве­щах и, наоборот, говорить серьезно о смешном.

— Ладно, ладно, вот надоест мне здесь, я уйду и не вернусь больше,— проворчала Ядя на всякий случай.— Уж лучше ездить с матерью в деревню за продуктами. По крайней мере, хоть заработок будет стоящий.

— Что ты говоришь, Ядя! — ужаснулся отец.— Ты готова облепить свое прелестное тело кусками сала и свинины, как все эти торговки, которые обманывают жандармов? Вложить меж персей масло? А что будет, если жандармы все-таки разглядят твою красоту? Они же вытащат тебя из вагона и отправят в военно-полевой бордель!

— Тогда я убегу к какому-нибудь богатому купцу или спекулянту! — не сдавалась Ядя.— Вон сколько лю­дей только сейчас и разбогатело по-настоящему! У меня будет прислуга, десять пар танкеток, духи «Коти», два­дцать платьев и мешок золотых двадцатидолларовых монет, а перед домом меня всегда будет ждать рикша!

— Хорошо, что только ты один и слышишь эту бол­товню! — сказал мне отец.— Кто-нибудь другой мог бы ей еще и поверить. Эта девушка горячо любит меня и способна ради меня на самые великие жертвы. Да что там, она готова отдать за меня свою молодую жизнь! Сознание этого укрепляет мои пошатнувшиеся устои.

— Так я тебе и отдала свою молодую жизнь,— про­ворчала Ядя, но спорить перестала.

Она уже накрыла на стол и принесла всевозможные колбасы и ветчину. Отец вынул бутылку «рябиновки» и открыл коробочку сардин. Несмотря на все, они жили не так уж плохо. Я подозревал, что старик прячет где-то золото и валюту, а ограничений придерживается лишь из принципа, не желая выделяться своим благополучи­ем среди повсеместной нужды. На руинах своего пред­приятия он создал новую контору — техторгбюро, поме­щавшееся в одной комнатке на Вильчей улице, где про­изводилась торговля электромоторами. Это также при­носило ему кой-какой доход. Лишь позднее я узнал, что под вывеской этого бюро действовала разведка, изучав­шая военную промышленность генерал-губернаторства. Отношения между нами не позволяли мне задавать от­цу лишние вопросы.

— Итак, забудем на минутку о действительности, — сказал отец, разливая водку по рюмкам.— Мы праздну­ем день рождения Юрека, моего единственного сына! Кто знает, может, через год, в это время, тебе и удастся поехать в Сорбонну? Я пью именно за это, мальчик!

Он чокнулся со мной, а я с Ядей. В этот день я поистине весь пропитался алкоголем. А от Сорбонны я был далек так же, как от луны. Я услышал над головой тихие шаги: это ходил по комнате еврей, до войны — торговец автомобилями. Ему удалось удрать из огром­ного здания суда на Лешне, где судили также евреев из гетто, и в тот же вечер он постучал в дверь отцова дома. Нынче он проживал под именем Яна Забелло, инжене­ра-конструктора, и то ли со страху, то ли из потреб­ности действия так увлекся своей вымышленной профес­сией, что, обложившись книгами, изучил за год полный курс политехнического института. Впрочем, ему посчаст­ливилось выйти целым из этой резни, и после войны, хотя ему уже было почти сорок, он все же получил дип­лом инженера. Сейчас он совершал ежедневную прогул­ку по комнате, шагая из угла в угол и считая шаги: он должен был пройти в день не менее пяти километров.

— Как и все дамы в Варшаве, Ядя тоже учится анг­лийскому. Уроки ей дает наверху пан Забелло. Это кра­сивый брюнет из восточной Польши, по-видимому, в его жилах есть и татарская кровь, а похож он на грека или итальянца. Я даже боюсь, как бы между ними чего не вышло. Из него, должно быть, так и бьет эротизм, ведь он больше года не касался женщин.

— А меня хотят мужчины, которые касались жен­щины даже за минуту до встречи со мной! — возмути­лась Ядя.— Но если ты считаешь, что этому бедняге следовало бы облегчить страдания, я готова пожертво­вать собой. Это будет мой скромный вклад в борьбу с врагом.

— Ты заметил, как правильно она говорит по-поль­ски?— восторженно воскликнул отец.— Я тебя еще пять лет назад уверял, что она очень способная!

— Боже, я прожила с ним уже пять лет! — просто­нала Ядя.— Пять лучших лет моей жизни!

— Ну, разумеется, лучших! — согласился отец.— Когда меня не станет, ты будешь плакать по ночам от тоски и горя! Ты даже еще и не понимаешь как следует, что я для тебя значу!

Как обычно, я думал о Терезе. Каждый вечер меня отделял от нее комендантский час. Если б она только захотела, я женился бы на ней сию же минуту, и тогда мы вообще не расставались бы. Я так размечтался, так явственно почувствовал ее в своих объятиях, что у меня даже кровь вдруг прилила к лицу. И все же я мгновен­но услышал урчание мотора и писк шин затормозивше­го возле дома автомобиля. Я бросился к балконным дверям, чтобы выскочить в сад, а там перепрыгнуть че­рез забор и удрать через соседнюю улочку. Моя молние­носная реакция уже дважды спасла мне жизнь.

— Стой! — вскричал отец.— Это же Ульманн!

Я забыл о его жильце-немце. Не снимая руки с за­движки балконной двери, я подождал с минуту, но вместо гестаповского грохота в дверь услышал легкий скрежет ключа в замке. Я вернулся на место. Ядя раз­глядывала меня с неким восхищением, видно, я ей ка­зался военным ковбоем, с бедра стреляющим в эсэсов­цев на улице. Такой репутацией можно было вскружить голову не только ей, но меня-то угораздило наскочить на Терезу, воспитанную на традициях Сенкевича. Ее верность фотографии злила меня, но и вызывала восхи­щение. Если бы она наконец пала мне в объятия, я требовал бы от нее такой же преданности до самой смерти. Немалую роль в этом играл отталкивающий пример отца, который давал волю своим капризным во­жделениям. В двадцать два года я был приверженцем любви до гробовой доски. Я не мог еще понять, что накал моих чувств увеличивали препятствия. Лишь по­зднее, когда настала эпоха упрощений в сердечных де­лах, завоевание любимой перестало ассоциироваться у меня с верностью на всю жизнь. Но это уже были иные любови.

Машина рявкнула и уехала, хлопнула входная дверь, минуту спустя на пороге появился немец в форме лейте­нанта вермахта. Я всегда сначала смотрел на оружие немца, а потом уже на него самого. По торчавшей из кобуры рукоятке я узнал парабеллум, жильца же этого видел впервые. Это был Ульманн, один из работников «Оппеля», довоенный партнер отца по торговле автомо­билями. Будучи мобилизованным, он укрылся от фронта в Варшаве, где пристроился комендантом авторемонт­ных мастерских. Однажды вечером он тоже постучал к отцу в дверь: военное гетто было ему нестерпимо, и он раздобыл разрешение снять комнату в городе. Ремонт машин приносил тогда не меньше прибыли, чем и те­перь, и к отцову жильцу подлизывались даже генералы. Отец не отказал ему, что привело меня в ярость. Я счи­тал, что, невзирая на последствия, следовало захлопнуть дверь у него перед носом.       

И вот он стоял на пороге — полноватый мужчина в очках с улыбкой на добродушной физиономии. К сожа­лению, его мундир делал из него моего смертельного врага. Я хорошо знал немецкий, но не собирался произ­нести на этом языке ни полслова. Отец улыбнулся свое­му жильцу.

— Входите, пожалуйста,— пригласил он.— Может, рюмочку водки?

Ульманн вошел в комнату, поцеловал руку Яде, по­жал руку отцу и улыбнулся мне.

— Это мой сын,— представил отец.

Я смотрел на немца так, что он с минуту поколебал­ся, прежде чем протянул мне руку. Я с бешенством оглянулся на отца, но он показал мне глазами, что надо поздороваться. Пришлось пожать немцу руку. Он сел за стол.

— Ваш сын считает меня врагом, и формально он прав,— сказал Ульманн.— Нося в Варшаве этот мун­дир, я рискую получить пулю из-за угла. Можете пора­довать вашего сына, все это продлится уже недолго.

— Несколько сотен тысяч вы еще успеете уничто­жить,— зла ввернул я по-польски. «Рябиновка» сделала меня более откровенным, хотя это не меняло сути дела.

— Господин Ульманн ремонтирует автомобили, — спокойно пояснил отец.

— А если бы я ему предложил доливать в бензин воды или насыпать в цилиндры песку, он бы согласил­ся? — спросил я.

— Сомневаюсь,— ответил отец.— Он всегда был страстным любителем хорошей работы.

— Потому что он, наверное, еще не верит в пораже­ние Германии! — воскликнул я.— А отремонтированные им фургоны везут людей на казнь!

Ульманн, видно, что-то понял, потому что быстро за­махал рукой.

— Извините, молодой человек! — теперь он обра­щался непосредственно ко мне.— Я ни разу не выстре­лил из этого пистолета и, бог даст, ни разу не выстрелю до конца войны. Я не умею стрелять, у меня очень сла­бое зрение. К сожалению, меня никто не спрашивал, надо ли завоевывать Польшу. Диктатура никогда не спрашивает мнения граждан, она все знает лучше, чем они. А вообще-то по натуре я либерал и предпочитал бы торговать здесь «олимпиями» и «кадетами». Увы, мы живем во времена, когда никто не может делать то, что он хочет. Нам дозволено только носить мундир и друж­но, хором, кричать до тошноты одни и те же идиотские лозунги.

— Господин Ульманн оказал тебе доверие,— заме­тил отец с едва ощутимой иронией,— Ты мог бы донести на него в гестапо, и он был бы отправлен в концлагерь или погиб бы на Восточном фронте.

— На меня пусть не рассчитывает,— ответил я.

Наш спор был внезапно прерван; где-то на улице послышались выстрелы. Должно быть, молодчики с бе­регов Рейна заметили в темноте, как кто-то куда-то скользнул.

— Не о чем нам говорить,— буркнул я. Воцарилась тишина. Выстрелы за   окном тоже утихли.

— Удалось ли вам узнать что-нибудь о Соболев­ском? — спросил отец, и я сразу же утратил всю свою воинственность, ибо речь шла об отце Терезы.

— Я все еще жду известий,— ответил Ульманн.— Мне приходится действовать со всей осторожностью. Тот человек тоже боится, там ведь все доносят друг на друга. Надо найти какой-нибудь очень убедительный до­вод, чтобы освободить его.

— Но он же ничего не сделал! Ни в чем не вино­ват! — воскликнул я по-немецки, забыв, что еще пять минут назад бойкотировал этот ненавистный язык.— Он только вошел в квартиру своего коллеги, почтового ра­ботника!

— О, это уже очень много! — улыбнулся Ульманн.— Вы же, наверное, знаете, по какому принципу действуют засады — так называемые «котлы». Ну ничего, попробу­ем сделать из него сумасшедшего.

— Еще неизвестно, не сошел ли он с ума на самом деле! — воскликнул я.— Больше года в Освенциме! Вы знаете, что это такое?!

— Слышал, к сожалению,— ответил Ульманн.— Мы сделаем из него опасного душевнобольного и сначала переведем его в больницу за пределами лагеря.

— Да они же уничтожают сумасшедших на месте! — вскричал я.

— Человек, который может помочь, придет в мастер­скую за машиной,— сказал Ульманн.— Он должен дей­ствовать осторожно. Положитесь на меня.

И взглянул мне в глаза. В его словах все же была надежда на то, что Тереза не получит коробку с прахом отца.

— Полагаюсь,— ответил я.— У меня нет другого вы­хода.

Господин Ульманн улыбнулся мне, встал и совсем не по-военному поклонился:

— Спасибо. Желаю всем доброй ночи,

И ушел. Я слышал, как его сапоги застучали по лестнице, а потом у меня над головой.

— Если бы у каждого в доме был такой немец, было бы легче пережить все это,— сказала Ядя.

— Не раздражай именинника глупыми рассуждени­ями,— сделал ей замечание отец.

— Почему ж глупыми! — Такая забота о моем на­строении рассмешила меня, и я улыбнулся.— У всех, как и у вас, был бы кокс для обогрева дома, и все круглосуточно пользовались бы электроэнергией. К со­жалению, не у всех есть виллы, да и добрых немцев явно маловато для наших нужд.

— Весь район косо смотрит на нас,— сообщил отец.— Считают наш дом подозрительным.

Отец в последнее время пил немного, что-то у него прохудилось в кишках от его бывшей роскошной жизни, а врачи велели быть поосторожнее еще и с сердцем. Война крала у него последние, оставшиеся до старости годы, и он, наверное, с отчаянием наблюдал, как они уплывают один за другим. Но ни о чем таком он нико­гда не говорил и вообще не показывал виду, что ему туго, и за это я уважал его. Сейчас за окнами была тишина, но я подсознательно все время ждал, что вот-вот ее взорвут новые очереди автоматов или у дома за­пищат шины. Этот их писк снился мне еще много лет после войны, и я иногда вскакивал с кровати, готовый выпрыгнуть в окно.

— Я пошла спать,— сказала Ядя, зевая.— Завтра опять начинай все сначала.

Я подумал о завтрашнем дне. Мне надо было заско­чить домой, чтобы проверить, не навестил ли меня кто-нибудь ночью, а потом явиться на службу. Магистр Яновский объявил об очередном «упорядочении дел»; он был совершенно не в силах понять хоть что-нибудь во вверенных мне делах — в папках этих царила сплошная неразбериха. И теперь мне предстояло «упорядочить» их, чтобы назавтра же внести во все еще большую пута­ницу. Магистр Яновский, по всей вероятности, скоро сойдет с ума. Я вдруг снова представил себе, как изби­тый Альбин валяется на полу в гестапо, и меня тут же начало тошнить. Я не мог просить отца о спасении еще одного человека, Ульманн наверняка отказал бы со страху: две такие просьбы вызвали бы у его клиента-гестаповца весьма серьезные подозрения. Я взглянул на часы: до полуночи и, следовательно, до окончания моего дня рождения оставалось еще почти два часа. День этот, как и многие другие, я до краев заполнил деятель­ностью — это давало мне силы держаться.

Ядя ушла в спальню. Я должен был спать здесь, на тахте отца.

— Ну что ж, сынок,— сказал отец.— Война, можно сказать, уже позади. Может, нам даже удастся выйти из нее целыми и невредимыми. Важно, что будет даль­ше. Здесь будут происходить самые разные вещи.

— И конечно, ты уже знаешь, как Польша будет выглядеть после войны?

— Сюдй придет коммунизм,— ответил отец.— Он уже недалеко.

— Ты беседовал со Сталиным?

— Я разговаривал со многими другими. Это неиз­бежно.

Тогда я не считал это неизбежным. Наоборот, все мое воспитание, все с детства привитые мне понятия аб­солютно отрицали коммунизм как таковой. Ничего, кро­ме ужасов, я о нем не читал и не слышал.

— И что ты собираешься делать? — спросил я от­ца.— Спокойно ждать?

— Я уже однажды мог бежать отсюда,— напомнил он.— Теперь ты получал бы от меня посылки через Пор­тугалию.

— А какими же машинами ты будешь торговать? — засмеялся я.— Тебя посадят в кутузку или же вовсе пристукнут.

— Может, так, а может, и нет,— улыбнулся отец.— Я ведь инженер-механик. И вообще, я раз и навсегда решил мучиться в своей стране. А вот тебя я могу от­править за границу после поражения Германии.

— В Сорбонну? — фыркнул я.

— Как бы там ни было, а кончать хороший универ­ситет лучше, чем плохой.

— За границу я поеду только на каникулы,— грубо ответил я.

Над нами хлопнула дверь. Послышался смех Ульманна.

— Они с Забелло подружились и играют вместе в карты, — пояснил отец. — Забелло говорит, что ежеднев­ное общение с человеком, на груди которого красуется свастика, хорошо действует на его психику.

— Ульманн знает, что Забелло еврей?

— Мы не касались этой темы,— ответил отец.

— Лишь бы только это все не кончилось плохо,— вздохнул я.

— Да разве сейчас угадаешь, что может плохо кон­читься?— пожал плечами отец.

Он был очень спокоен, даже казался довольным чем-то. Видно, игра, которую, он теперь вел, увлекала его больше, чем торговля «крайслерами» и очередные мат­римониальные перипетии. Может, он наконец дождался той великой минуты, когда в азартной игре мог поста­вить на кон жизнь?

— Пойду!— вдруг поднявшись, сказал я, к изумле­нию отца.

— Ты с ума сошел? — воскликнул он.— Ведь комен­дантский час давно наступил!

— Я должен идти.

Отец внимательно взглянул на меня:

— Рискуешь, как глупый щенок.

— Мне обязательно надо.

Больше он не пытался отговаривать меня. Сила, которая заставляла меня выйти в убийственную тьму, не отступила бы ни перед какими доводами.

— Извини меня,— прошептал я.— За пистолетом я приду завтра.

— Если доживешь,— только и сказал отец.

Он поцеловал меня в щеку и погасил свет, чтобы открыть балконную дверь. Я выбежал в сад, а там, со­рвав с клумбы три георгина, как потом оказалось — красный, желтый и фиолетовый, пролез через дыру в заборе и побежал по тропинке между садиками. Аллеи Независимости я достиг очень быстро. Здесь начинались поля, тянувшиеся до самого Окенте. На углу Одынца одиноко торчал недостроенный шестиэтажный дом. Я быстро направился к нему. От улицы Нарбутта, куда я торопился, меня отделяло кварталов пять-шесть. Тем­нота и пустынность улиц навевали мысли о совершенно безлюдном городе, где все население арестовано или расстреляно и только каратели все еще кружат в по­исках жертв. Теперь я уже шел по застроенным улицам. Вдруг послышался рокот мотора. Я решил не прятаться и продолжал идти по тротуару, размахивая цветами. Автомобиль приближался медленно, освещая дорогу ру­чейками лучей, которые пробивались сквозь специаль­ные отверстия в затемнении фар.

И все же я не выдержал напряжения: в последнюю минуту отпрянул в нишу подворотни и, трусливо при­жавшись к запертым воротам, пряча за спиной светлые пятна цветов, стоял не двигаясь, пока машина не про­ехала. А потом быстро побежал на цыпочках, чтоб про­изводить поменьше шума. Я снова был трусливым зай­цем во ржи, окруженным охотниками,— стоило высу­нуть нос, как тут же прогремели бы выстрелы. Эта ситу­ация противоречила моему идеалу рыцарской битвы ли­цом к лицу, с открытым забралом. Спасая свое достоин­ство, я заставил себя перейти на спокойный шаг.

В нескольких метрах от улицы Мадалинского я услышал немецкую речь и гортанный смех. Я не бросил­ся наутек, хотя вдоль моей заячьей спины прокатилась парализующая судорога страха, а в висках застучал взбесившийся пульс. Выставив вперед цветы, я продолжал идти как человек беззаботный и чуть под хмель­ком. Из-за угла на Аллею выползло пятеро солдат. Один из них рассказывал анекдот, остальные гоготали после каждой фразы. Солдат, заметивший меня первым, мгно­венно положил руку на кобуру пистолета — ведь они постоянно боялись, что ночью на них могут напасть польские бандиты,— но тут же успокоился, увидев, что я продолжаю мирно шествовать, помахивая цветами; любовник, идущий на свидание. Остальные только вни­мательно оглядели меня, но не окликнули. Лишь когда я миновал их, позади послышался грозный вопрос по-немецки: «А что он тут делает ночью, этот поляк?» — и сразу же ленивый ответ: «Брось, Герман, пусть этим занимается полиция!» Раньше, когда они перли вперед, они вели себя иначе: в 1940 году я удирал, прыгая по столикам кафе, до самой кухни, где спрятался в подва­ле, а за мной с пистолетами в руках гнались двое летчи­ков, пытавшихся изуродовать или пристрелить меня только потому, что им не понравился мой взгляд. Они долго бегали по двору и по улице, а я рассматривал из подвала их сапоги. Тогда я впервые услышал, какую чушь о Польше и поляках вбивала в головы своих граждан официальная немецкая пропаганда. Не было ничего удивительного, что немецкие летчики с таким удовольствием бомбили нас.

Я беспрепятственно добрался до дома Терезы. Будить привратника в моем положении было бы сверхглупостью, поэтому я обошел дом, перелез через высокий забор и пробрался к черному входу, который всегда был открыт. Взбежав по лестнице, я тихо постучал в дверь условным знаком. Открыла перепуганная Тереза. В го­лубой ночной рубашке она выглядела как в бальном платье. Я протянул ей георгины:

— Непременно хотел нынче преподнести тебе эти цветы.

— Не шути,— прошептала она, беря георгины.

— А я вовсе и не шучу. Я должен был это сделать. Что-то заставило меня принести их тебе, понимаешь?

Она не ответила и ввела меня в свою комнату. Возле тахты шипела карбидная лампа, рядом лежала брошен­ная книга: «Психология толпы» Ле Бона. Я сел. Доль­ше тянуть было уже нельзя.

— Квартира у меня накрылась,— соврал я.— Если разрешишь, я посплю до утра в этом кресле.

Тереза смотрела то на меня, то на цветы. Подозрева­ла, что я лгу? До сих пор я никогда не прибегал ни к каким уловкам и вообще не пытался как-нибудь по­действовать на нее.