Записки молодого варшавянина

Тереза сняла трубку телефона, который стоял на письменном столе, и набрала номер.

— Пан Юэеф? Это Тереза. К сожалению, я должна отвезти маму в больницу и притом немедленно. В квартире нужно сделать дезинфекцию. Может оказаться, что это тиф. Нет, приходить к ней не надо. Да… Спасибо.

Тереза улыбнулась мне. По спине у меня пробежали мурашки. Я любил эту ее печальную улыбку.

— Быстро извести Густава,— сказал я.— Я буду в кондитерской через час. Может, Альбин все-таки не вы­даст.

— Ты уже похоронил его? — спросила Тереза, вставая.

Вдруг я вспомнил о деньгах. Вытащив бумажник, я вынул из него сорок новеньких «гуралей» Якубовича.

— Двадцать тысяч на приобретение оружии, дар богатого торговца.— Я протянул ей деньги.— Хватит как раз на четыре пистолета. Дашь сообщение в рубрике.

— Господи, да у тебя просто тьма знакомых купцов-патриотов! — удивилась Тереза и спрятала деньги.— Как его подписать?

— Минутку… Я уж и забыл из-за всего этого… Цемент… нет... ага, вспомнил, гипс!

— Гипс! — повторила Тереза.— Ну, я пошла.

Я напряг всю силу воли, чтобы не схватить ее в объятия. Ее каблучки застучали по лестнице. Я выскочил за ней. Внизу уже дожидалась бабушка.

— И не стыдно вам среди бела дня отираться по углам с парнем?—воскликнула она.— Если война, так уж все дозволено? Стыда у вас нет?

Тереза в ужасе застыла. Я кинулся между ней и бабушкой.

— Замолчите, бабушка! — заорал я.— Вы же ничего не знаете!

— От вас самогонкой несет! — возмутилась бабушка и настороженно потянула носом —Содом и Гоморра! С утра пораньше!

— Насчет этого ничего не скажу, тяпнуть мы лю­бимі — нагло признал я.— Сегодня у меня день рожде­ния, бабушка.

Я обнял Терезу и поцеловал в щеку. Oна нe возра­жала, потому что этого требовали интересы дела.

— Еще раз желаю тебе всего самого лучшего, Юрек! — сказала она.

Я отворил ей дверь, и она выбежала на улицу. Эта девушка двигалась с необыкновенным изяществом.

— Если вы еще раз скажете ей что-нибудь подобное, я буду к ее приходу запирать вас на ключ.

— Ой, напугал! — фыркнула бабушка и ретировалась в столовую, притворив за собой дверь.

Я поднялся наверх и, войдя в ванную, подставил го­лову под струю холодной воды. День моего рождения начался невесело. Хуже всего было, когда людей хватали случайно или из-за их глупости. Альбин, наверное, шел по улице, мечтая или думая о своей Кристине, и угодил прямо жандармам в лапы. «В наше время нельзя влюбляться, мальчик!» — подумал я с иронией, потому что сам, если уж говорить о влюбленности, был в идиотском положении. Прошло четыре года со дня нашей первой встречи с Терезой, и я увяз в своей любви к ней по самые уши. Не всегда удавалось мне скрыть это чувство. Уже в 1940 году я завербовал ее в нашу организацию, она стала связной и теперь мы встреча­лись по нескольку раз в неделю.

Я ужасно страдал и напрасно искал противоядия в случайных связях. Не в силах справиться со своим чув­ством к Терезе, я обрек себя на девушек доступных и неинтересных. Первый такой роман я завел с дочерью продавщицы цветов на кладбище Повонзки, по-своему красивой восемнадцатилетней телкой. Она оказалась девицей и дело кончилось визгом в близлежащем лесоч­ке. Мне расхотелось женщин, по крайней мере, на год. О степени моего падения можно судить по истории с Зулей. Зуля была проституткой военного времени, с которой я познакомился в баре «Темпо» на Иерусалимских аллеях. Эта девятнадцатилетняя, очень изящная, хоть и мелкого сложения девчонка с хорошенькой вуль­гарной мордашкой не снимала с головы тюрбана из шарфа, даже когда на ней не было уже ничего осталь­ного, потому что немцы наголо обрили ее в тюрьме. Она разговаривала хриплым голосом старой пьяницы и, изо­бражая страсть, преувеличенно громко визжала. Вечер в ее обществе стоил сто пятьдесят злотых, и мы сложи­лись на него втроем, после чего воспользовались ее услугами в квартире одного из нас.

Это мрачное переживание стало для меня очищаю­щим потрясением. Но что было делать? Коснуться Тере­зы я не мог, хотя обостренный инстинкт влюбленного говорил мне, что она испытывает ко мне нечто большее, чем просто чувство дружбы. Увы, между нами была непреодолимая преграда: весной, накануне войны, Тере­за познакомилась с красавцем-подпоручником и влюби­лась в него первой, глупой любовью семнадцатилетней девчонки. Начались прогулки, дело дошло до объятий, признаний и поцелуев. Красавец приезжал к ней из Модлина. За неделю до начала войны она видела его в последний раз: он отправился со своей частью на за­падную границу. Она оплакивала его но ночам, пока он не прислал письмо из лагеря военнопленных. В восторге от того, что он не погиб, она излила ему в ответном письме все свои любовные и патриотические чувства. Те­реза была уверена, что он вернется к ней через год.

Между тем уже подходил к концу четвертый год их переписки (Тереза регулярно посылала ему и посылки), однако о конце разлуки все еще приходилось только мечтать. В обычных условиях время справилось бы и не с таким чувством, но моя Тереза держалась твердых принципов, не казавшихся тогда ни старомодными, ни смешными. Девичья влюбленность в херувимчика-офицерика давно уже уступала место благородному са­мопожертвованию. Бедного пленного, брошенного в ба­рак, обреченного на невыносимое бездействие, жившего только от одного ее письма до другого, не спускавшего глаз с ее фотографии, обидеть было невозможно; она не могла не только бросить его, но и изменить ему. Такая подлость смертельно ранила бы его, а ее до конца дней наполнила бы презрением к самой себе.

Я со злостью разглядывал фотографию, стоявшую, как знамя, у ее тахты, где был изображен улыбающийся болван. Она говорила, что этот Ромек играет в лагер­ном театре Офелию. И ее вовсе не смешила, а трогала эта попытка любой ценой быть активным. Я ничего не мог с этим поделать. Даже если бы я вдруг обрел дока­зательства того, что лагерная жизнь превратила этого красавчика в педераста, я все равно нe сказал бы ей ни слова. Долгое время я боролся с желанием написать ему (письма отравлялись на специальном бланке, кото­рый выдавался военнопленным каждые две недели: на одной половинке писали они, на другой разрешалось пи­сать ответ. Бланк, однако, нетрудно было купить на чер­ном рынке) и придумывал по вечерам убедительные до­воды. Он должен вернуть ей свободу, написать черным по белому, что уже не любит ее, что детская любовь не  должна сломать ей жизнь только потому, что он ока­зался в плену, что нынче не те времена и у жизни свои права, что я сделаю ее счастливой и мы оба будем мо­литься за него и так далее и тому подобное. К сожале­нию, я не мог послать такого письма, ибо навсегда потерял бы Терезу, узнай она хоть что-нибудь. Таким обра­ми, я продолжал пребывать в дурацком положении, но хоть я и бесился, хоть и кипел от злости, страдая и стеная, возмущаясь и злопыхательствуя, я не только уважал Терезу, но и восхищался такой романтической личностью и, может, потому любил ее еще больше, еще сильнее.

Я прилег, чтобы, поспав, избавиться от самогонного угара. К сожалению, тревога и раздражение не дали мне уснуть. Поэтому я встал и занялся уничтожением деловых бумаг, которые спускал в унитаз. Я часто де­лал это у себя на службе, стараясь внести в дела как можно больший беспорядок. Перспектива контроля со стороны доктора Гуфского меня совершенно не беспоко­ила — война ведь близилась к победному концу! Когда я выбежал из дому, была половина первого. На трам­вайной остановке я увидал своего школьного приятеля Земовита, он как раз выходил из трамвая. Как и вся наша школьная компания, он тоже состоял в организа­ции, но, будучи подхорунжим-артиллеристом, действо­вал в другой группе.

— Привет, старик! — улыбнулся он.— Чего это ты так летишь? Тише едешь, дальше будешь, разве не знаешь?

— Да у меня маленькая неприятность случилась,— ответил я в том же шутливом тоне. Впрочем, мы все так разговаривали друг с другом.— А что ты купил в горо­де? Икру или устриц?

— Духи Гэрлена,— пояснил он.— Собираюсь на именины к одной знакомой.

— Желаю успеха! — воскликнул я, вскочив в трамвай.

Земовит изящно помахал мне и пошел своей дорогой. Я мог бы дать голову на отсечение, что в свертке, кото­рый он нес, был пистолет или пластик, но Земовит нико­гда не признался бы в этом.

В эту пору трамваи ходили довольно пустые. Я остался стоять на площадке, чтобы внимательно сле­дить за улицей: в последнее время уличные облавы участились, и я чувствовал себя как окруженный охот­никами олень; многое зависело от моего слуха, обоня­ния и быстроты ног. Среди руин гетто слышались взры­вы. Это сносили остатки домов, сгоревших во время вос­стания. По протянутой сюда узкоколейке эсэсовцы вы­возили железные балки, металлический лом и вообще все, что могло для чего-нибудь сгодиться. На этот раз я беспрепятственно доехал до угла Маршалковской и Иерусалимских аллей. Чуть подальше, не доходя улицы Видок, в ряду одноэтажных магазинчиков помещалась кондитерская, где продавались пирожные — талантли­вые произведения пани Стефании и ее помощниц. Эти необыкновенно вкусные пирожные по шести злотых штука привлекали сюда толпы лакомок. Право, ремес­ленное кондитерское искусство никогда уже больше не достигло в Варшаве таких высот. Войдя в магазинчик, я заказал «каймак» и «мокко», а потом забился в угол, где стоя жевал пирожные и дожидался, пока из конди­терской уйдут покупатели. Хозяйка, крашеная блондинка в летах, не обращала на меня ни малейшего внима­ния. Когда наконец две последние девочки, проглотив по пяти пирожных, вышли, мурлыкая от счастья, я подо­шел к пани Стефании.

— Густав будет ждать вас через полчаса у Тере­зы,— шепнула она.

— Не принимайте пакетов от Густлика,— ответил я и полез в карман за деньгами.

— Нет, нет, сегодня мы угощаем,— улыбнулась она.— Примите самые лучшие пожелания по случаю дня вашего рождения.

— Откуда вы знаете? — изумился я.

Она полезла под прилавок и вытащила круглую ко­робку, обернутую в бумагу и перевязанную веревочкой.

— И это тоже для вас,— сказала она.

Я поблагодарил и, схватив подарок, выбежал на улицу. К счастью, у тротуара стояла свободная коляска рикши. Я сел в нее и велел везти себя на Аллею Независимости. Рикша, молодой человек интеллигентного ви­да, изо всех сил крутил педалями своего велосипеда. Вдруг на углу Хожей он остановился как вкопанный.

— Облава! — вскрикнул он.

За углом бодро выскакивали из фургонов жандар­мы. Рикша лихо развернулся, и через секунду мы уже неслись обратно, свернув на Вспульную, а затем на Познаньскую и Кошиковую.

— Наверное, вашей коробочке не хотелось бы встре­титься с жандармами,— сказал рикша, прерывисто ды­ша от усилия.

— Конечно,— улыбнулся я.— Это торт, подарок на день рождения.

— Меня-то не проведете! Стал бы такой, как вы, во­зить на рикшах торт,— усомнился он.— Ну уж нет!

— Нет так нет,— согласился я.— Скажу по секрету: в коробке взрывчатый материал, надо кое-что взорвать.

— Вот это больше похоже на правду,— решил рикша.

Проехав мимо будок постовых у военных зданий на Аллее Независимости, мы выскочили вскоре на Мокотовское поле. Здесь было спокойно, и только возле пере­сечения Аллеи с улицей Нарбутта из-за угла выполз на мостовую патруль. Пятеро жандармов шли не торопясь, вспарывая воздух дулами выставленных вперед автома­тов. Я часто смотрел на эти красные жирные морды, сросшиеся со стальными касками, и старался вообра­зить их себе в какой-нибудь из знакомых мне саксон­ских или баварских деревушек. Это были те самые парни, которых я видел из окошек отцовского автомоби­ля. Тогда они работали в поле, или стояли у кирхи в ма­леньком живописном городке, или пили пиво в подваль­чике под ратушей. Каска, мундир и автомат отрезали их от прошлого и превращали в машину, выполнявшую лишь несколько движений. Командир патруля поднял руку, останавливая нас, и рикша уже ничего не мог сделать, потому что вчерашние деревенские парни дер­жали пальцы на спусковых крючках.

— У, зверюги! — выругался рикша и остановился.

Я не очень боялся: такие патрули занимались не об­лавами и угоном граждан, а проверкой документов и свертков. Правда, в сомнительных случаях они убивали тут же, на месте, но уже несколько раз после подобных встреч я оставался целым и невредимым.

— R-r-rauss! — крикнул вахмистр.

Этот гортанный рев был слишком выразительным: я выскочил из коляски, как дрессированная собачка. Они взяли у меня из рук сверток и разорвали шнурок. Мы с рикшей обменялись взглядами. Жандарм быстро ощупал меня, лапы его остановились на фонарике в карма­не пальто и поехали дальше. Второй жандарм уже сни­мал с коробки крышку, из-под нее вынырнул торт «мок­ко», гордость пани Стефании. Посреди торта было выве­дено кофейным кремом «22» — столько, сколько мне ис­полнилось. Это был прекрасный возраст.

— Geburtstag, — сказал я, тыкая себя в грудь. Жандармы смотрели на торт тупо, но и с некоторой тоской, что уже само по себе противоречило дисциплине. Вахмистр вынул из ножен кинжальный штык и про­ткнул торт в нескольких местах. Никакого твердого предмета обнаружено не было.

— Аусвайс! — злобно рявкнул он, явно растрево­женный аппетитным запахом. Там, в глубине их победо­носной империи, ничего подобного им даже не снилось. Он не знал, как бы еще поиздеваться над тортом, про­сто отобрать и сожрать торт у него не хватало смелости. Ему было легче застрелить меня, потому что это дозво­лялось приказом, а о конфискации тортов в приказах ни слова не говорилось. Я вынул свое служебное удостове­рение, и жандарм стал сверлить его маленькими глазками, пытаясь углядеть что-нибудь подозрительное. Нет, все было в порядке: фотография не могла вызвать сомнений, печать, на которой красовались орлы со свас­тикой, как и подпись моего благодетеля доктора Гуфского, подтверждали достоверность документа. Вахмистр вернул мне аусвайс, со злобой швырнул в коляску торт и, отвернувшись, обвел взглядом улицу в поисках новой, более подходящей жертвы. Солдаты двинулись за ним, мерно стукая сапожищами.

Рикша изо всех сил бросился вертеть педалями.

— Значит, действительно торт,— сказал он.— Вам повезло.

— Просто это новейший английский взрывчатый ма­териал в виде кофейной массы,— снисходительно пояснил я.— На вид торт как торт, а если что, то и половину Аллей взорвать можно.

Рикша улыбнулся, как если бы я рассказал хороший анекдот, но уверенности в том, что я пошутил, у него не было. Расстались мы как приятели. Я потому так по­дробно описал этот незначительный эпизодик, что соби­раюсь точно восстановить весь день, о котором идет речь.

Минуту спустя я стоял у дверей Терезы, Она жила только с матерью, потому что отец ее, почтовый работ­ник, год назад попал в засаду, расставленную гестапо в помещении, где распределялась нелегальная польская пресса, и был вывезен в Освенцим. Тереза посещала занятия подпольного университета, где вместе с подружкой, которая втянула ее в это дело, изучала социологию, а дома помогала матери вышивать салфетки. Это занятие наряду с торговлей пирожными и мешочни­чеством стало еще одним источником существования вдов и жен находившихся в плену или концлагерях воен­нослужащих.

Дверь открыла Тереза. Когда мы вошли в ее комна­ту, она протянула мне небольшой пакет.

— Поздравляю и желаю всего самого лучшего!

Я подставил щеку, Тереза поцеловала меня, чуть коснувшись губами, я слегка придержал ее в объятиях, самую малость — большего я не мог себе позволить,— и развернул пакет. В нем лежал свитер из серой овечьей шерсти.

— Альбин так и не вернулся,— сказала Тереза.— Тебе нельзя ночевать дома.

— Спасибо за подарок, только он слишком дорогой.

— А мы опять получили посылку из Португалии, — сообщила Тереза.— Сплошные сокровища: кофе, чай и сардины. Просто странно» что немцы не крадут этого.

— Немцы не воруют посылок,— объяснил я.— Это народ с высокоразвитым чувством уважения к чужой собственности.

— Интересно, кто нам посылает эти посылки? — по­думала вслух Тереза.—У нас за границей никого нет.

 — Наверное, какой-нибудь комитет помощи. Может, они узнали, что твой отец в Освенциме?

— Может, — ответила Тереза и испытующе по­смотрели на меня.

Я смотрел прямо в ее зеленые глаза, и, видно, взгляд мой стал слишком выразительным, потому что она отвернулась и села на тахту. К счастью, послышался условный стук в дверь. Мы с Терезой не могли оставать­ся вдвоем, если не были заняты чем-либо конкретным,— сразу же наступала многозначительная тишина. Думаю, Тереза мучилась не меньше, чем я. Я заметил на столи­ке бланк «Kriegsgefangenenpost».   Мученик из лагеря военнопленных давал о себе знать регулярно, каждые две недели. Я с бешенством посмотрел на его фотогра­фию. Возле нее, как всегда, стояли цветы, на этот раз астры. Маленький алтарь, — забота о нем придавала Те­резе силы для борьбы. Нынче, когда верность сохраняет­ся главным образом из-за отсутствия достаточно интересной замены, все это может показаться смешным, но тогда...

Тереза ввела Забаву. Мы пожали друг другу руки. Гражданский и по внешнему виду и по характеру, он никогда не играл в военного: не вытягивался в струнку, не рапортовал, не щелкал каблуками, что с восторгом проделывала наша молодежь, выражая этим свой бунт: с охотой и по собственной инициативе ребята точно сле­довали армейскому уставу, выполняя в четырех стенах или под прикрытием леса все то, к чему еще четыре года назад капрал Лукасик принуждал нас криком «на горку и обратно бегом марш». Часто прихо­дилось сдерживать их и даже нещадно ругать, если они, встретив меня где-нибудь на улице среди прохожих, вдруг лихо вытягивались и застывали по стойке «смирно».

Видно было, что Забава торопился, идя сюда, потому что он с трудом переводил дыхание. Вытащив из карма­на кеннкарту и удостоверение личности Альбина, он бросил их на стол.

— Вот... он оставил документы дома, когда ухо­дил,— сказал Забава.— Я разговаривал с его матерью и Кристиной и выудил у них правду. Тайком от меня он смонтировал дома ультракоротковолновик. Его заказал кто-то из его товарищей якобы для партизанского отря­да, обещал платить по десять тысяч за штуку. И поду­мать только, что он клюнул на такую дешевку!

Я даже свистнул от удивления. Производство такой радиостанции в нашей мастерской обходилось нам при­мерно в четыре тысячи.

— Альбин долго колебался,— продолжал рассказы­вать Забава.— Но в конце концов соблазнился такими деньгами и договорился сделать четыре штуки. Ты зна­ешь, какое это богатство для такого парня, легко ска­зать!

— Да он же никогда не интересовался деньгами! — воскликнула Тереза. — Он вообще не понимал, что сколько стоит!

— Но Кристина понимала,— сказал' Забава.— Он хотел снять квартиру и поселиться с ней там. Она очень не ладит с родителями, да и вообще они ютятся вчетве­ром в маленькой комнатке. Альбин сказал ей, что вот-вот получит кучу денег и они счастливо заживут вместе.

— Ну и стерва! — не удержался я.

— За каждую женщину так или иначе платишь,— философски заметил Забава.— Он боялся, что Кристина бросит его.

— Как вам не стыдно! — возмутилась Тереза.

— При Терезе не пристало говорить, что женщин по­купают! — пояснил я.

Тереза раздраженно взглянула на меня, не понимая, говорю ли я серьезно или насмехаюсь над ней. И надо же было мне нарваться именно на такую принципиаль­ную девицу! Лишь позднее я понял, что только подоб­ный бескомпромиссный характер и мог привлечь меня: я всегда боролся со своей ужасной нерешительностью и склонностью к лавированию, в Терезе же я нашел все, к чему напрасно стремился сам.

— Первый приемник надо было отдать вчера, и он сразу получил бы десять тысяч. Альбин работал при коптилке всю прошлую ночь, а матери приходилось то­пить печку, чтобы он мог разогревать на ней свой паяль­ник. Днем он еле двигался в мастерской, я даже давал ему порошки, потому что у него болел живот. В шесть вечера он вышел из дома, чтобы отнести приемник в условленное место, и больше не вернулся.

— А куда он должен был отнести, приемник?— спросил я.

— Этого никто не знает,— вздохнул Забава.— То ли провокация, то ли схватили на улице...

— Провокация! — решил я.— Таким образом они узнали, какой у нас приемник и на каких частотах рабо­тает!

— Это как раз не страшно,— успокоил меня Заба­ва,— все коротковолновики, ну хотя бы в танках, рабо­тают на той же самой частоте. Радиус их действия неве­лик и опасность подслушивания очень маленькая. А вот за парня я боюсь. Он такой чахлый и такой впечатли­тельный…   

— Сам во всем виноват,— сказал я сурово, хотя мне совсем не хотелось быть в этот момент суровым. — И заслужил наказание. В любом случае нам пришлось бы убрать его из мастерской и из отряда.

— Но он же погибает — воскликнула Тереза.— Как ты можешь говорить только о вине и наказании?! Ведь он такой прекрасный парень!

— Все мы прекрасные! — раздраженно ответил я.— Всех нас жалко! Но если мы должны погибнуть, то давайте погибать за Родину, а не из-за квартиры! Он со­пляк, понимаешь!

— Он погибает не из-за квартиры, а из-за любви,— спокойно возразила Тереза.— Я знаю, что ему нет оправдания, но нельзя обвинять его в корысти. Он не смог бы раздобыть этих денег иначе.

— Второго такого мне уже не найти,— сказал Заба­ва как бы самому себе.— Боже, до чего это был способ­ный парнишка…

— Хватит! — рявкнул я.— Не пытайтесь мне вну­шить, будто он герой античной трагедии! Он всегда был слюнтяем!

Меня так и распирало от бессмысленной злости на Терезу за эту ее слабость к Альбину и от злости на самого себя, потому что я тоже был слюнтяем и не годился для этой войны и на протяжении всех четырех лет нелегальной жизни ежедневно делал огромные усилия чтобы скрыть это от окружающих, и прежде всего о Терезы. Поэтому теперь я был чрезмерно жесток.

— Мастерская провалена,— сказал я.

— Я оставил там только часть медицинских аппара­тов,— пояснил Забава.— Но концессия на мое имя. Свой дом я уже ликвидировал, жена с двумя чемоданами выехала на рикше.

Он встал сгорбленный больше обычного, но тут ж улыбнулся.

— В течение нескольких дней я организую что-нибудь новенькое,— сказал он.— У меня же остался Протон, вот мы вдвоем и кончим эту серию.

— Если не кончимся сами,— мрачно пошутил я.— Спасибо, пан инженер. Я представил вас к награде.

— Во славу Родины, пан поручник!—отчеканил он и даже попробовал вытянуться по-военному, но вышло это у него очень неловко, тем более что он был еще чуть кособок. Забава крепко пожал нам руки и ушел.