Записки молодого варшавянина

Он снял пальто и ввел меня в гостиную на первом этаже. Это была большущая комната, захламленная множеством вещей,— зрелище, часто встречавшееся во времена оккупации, когда людям приходилось разме­щать свое добро в одной комнате вместо пяти. Вдоль стен стояли диван, кушетки, буфеты, серванты, какие-то столики и шкафчики, а посредине красовалась так назы­ваемая «коза» — распространенная тогда железная пе­чурка с длинной трубой. Видно было, что эта комната служила одновременно и столовой, и спальней, и каби­нетом. Я сел в кресло возле круглого столика и выта­щил свои папки.

— Каковы источники вашего дохода? — официально спросил я.

— Какого дохода? — рассмеялся он.— У меня нет никаких доходов! Продаю, что могу, и живу на это. Картины, мебель, семейные реликвии.

— Сколько человек на вашем иждивении?

— Жена и дочь. И больная мать.— добавил он, подумав.

— И вы вчетвером живете на то, что продаете?

— Я был богат до войны,— с гордостью ответил он.— У меня была строительная контора. Теперь я бо­лен, серьезно болен... Я даже пробовал работать, но

из этого ничего не вышло.

Он никак не выглядел больным, но дело ведь все равно было не в этом. Я начал быстро писать. Все нуж­ные мне формулы я давно выучил наизусть.

— Пожалуйста,— сказал я через несколько минут.— Я прочту вам протокол допроса. Якубович Антоний, проживающий в Варшаве, предупрежденный об уго­ловной ответственности по статье сто восемьдесят шестой УК за дачу ложных показаний, сообщил следу­ющее: «С сентября 1939 года до сего дня я по причине хронической болезни работал только периодически. Ни­каких постоянных доходов у меня не имеется, и я вместе с женой, дочерью и больной матерью существую на средства, получаемые от продажи движимого имущест­ва». Правильно записано?

— Правильно! — подтвердил Якубович, явно обра­дованный тем, что так легко отделался.

Я дал ему расписаться в протоколе, который спрятал затем в портфель, и вытащил новую бумажку. Я знал, что сейчас нанесу удар ниже пояса, но считал, что Яку­бович другого и не заслуживает.

— Нам сообщили из таможенного управления, что пятого декабря тысяча девятьсот сорок второго года вы получили из Германии по железной дороге строитель­ные материалы на сумму пятьсот тысяч злотых,— и я ткнул пальцем в бумажку.— Цемент, гипс, дверная ар­матура и прочее. Разумеется, рыночная цена этих мате­риалов намного выше. Что вы скажете об этом?

Удар пришелся в самую точку, но Якубович тут же улыбнулся. Это наверняка был тертый калач. Информа­цию о нем я лично выписал из акта таможенного управ­ления и вместе с несколькими другими бумагами такого же свойства спрятал в отдельную папку, не дав им служебного хода. Об этом не знал даже магистр Янов­ский — весь спектакль был моим личным делом.

— Ах да,— Якубович торопливо придумывал, как бы выкрутиться.— Я разрешил воспользоваться своей фамилией одному знакомому, который по некоторым причинам не мог назвать своей собственной.  Я даже не знал, что это такое серьезное дело, такая большая сум­ма. Он пригласил меня поужинать в «Альбатросе», и вот...

— Значит, вашему знакомому придется заплатить налог и штраф,— пояснил я с невинным видом.

— Haлог? А сколько бы это составило?

— Не могу вам сказать точно, надо проверить цены материалов. Но мы займемся этим. Конечно, к налогу прибавится штраф за сокрытие сделки. Я думаю, ваше­му знакомому удастся отделаться суммой… что-нибудь тысяч в двести.

— Боже! — ахнул Якубович. В глазах его сверкнуло неподдельное отчаяние. Он заработал на этой сделке по меньшей мере миллион.

— Двести тысяч налога это не так много,— сухо по­яснил я.— Будьте любезны сообщить фамилию и адрес вашего знакомого.

Что-то надломилось в нем. Он быстро пришел к единственно возможному решению,

— А нельзя ли уладить это… так сказать, между нами? — прошептал он.— Вы же, пан референт, понима­ете, наверно…

— Ничто человеческое мне не чуждо,— намекнул я. Это была моя формула для интеллигенции.— К сожале­нию, о сообщении таможни уже знают власти.

Якубович вскочил, бросился к буфету и вернулся к столику, неся бутылку и две рюмки. Моя работа воисти­ну была нелегка: все угощали меня водкой, и служение идее грозило обернуться для меня тяжелым алкоголиз­мом. Выпивка вообще висела надо мной как дамоклов меч, но я без устали вел с ней яростные сражения. Яку­бович решил угостить меня коньяком «винкельхаузен», который был теперь «Nur für Deutsche». Этот него­дяй торговал с немцами и с ними же пил, обмывая свои уже свершенные темные сделки или договариваясь о бу­дущих. Он разлил коньяк по рюмкам, и рука его чуть дрожала.

— А где же ваша супруга? — спросил я.— Где доч­ка? Где больная мать?

— Отдыхают у знакомых в деревне,— ответил он.— Варшавский воздух вреден.

— Только вы один здесь мучаетесь,— посочувство­вал я.

— Как раз вчера я продал старинный письменный столик,— поделился со мной новостью Якубович.— И у меня есть немного денег. За ваше здоровье, пан рефе­рент!

Он поднял рюмку и чокнулся со мной. Мне пришлось выпить: это означало, что я согласен на полюбовную сделку. Несмотря на все, «винкельхаузен» не был отра­вой. Якубович проглотил содержимое рюмки с алч­ностью, хотя еще не было и десяти утра, видно, он был настоящим алкоголиком.

— Сколько? — доверительно спросил он.

— Двадцать,— ответил я твердо.— И прошу не спо­рить. Сумма до смешного ничтожная. Вы сэкономите по крайней мере сто.

Он посмотрел на меня с некоторым восхищением. Моя все еще мальчишеская внешность никак не вяза­лась с такой решительностью. Но он хорошо знал, что опытный взяточник потребовал бы в три раза больше.

— Могу ли я быть уверенным, что ко мне снова не явятся с тем же? — спросил он.

— Единственное доказательство — эта бумага. Я ее порву при вас. Получали ли вы еще вагоны с материа­лами? В этом году?

— В этом году... два,— признался он как на испо­веди.

— Я займусь этим, когда потребуется. Можете быть спокойны,— пообещал я.

Якубович подошел к секретеру, склонился над ним и долго рылся в ящиках. Я скромно отвернулся. Спустя минуту возле моей рюмки лежало сорок новень­ких «гуралей», выпущенных эмиссионным банком Поль­ши. Я старательно пересчитал их.

— Спасибо,— сказал я и порвал наконец бумажку с таможенной информацией на мелкие куски, бросив их в хрустальную пепельницу. Этот мерзавец не продавал, а покупал антикварные вещи, чтобы реализовать таким образом бумажные оккупационные деньги. Я зажег спичку и поднес ее к пепельнице, желтенький огонек ве­село запрыгал от клочка к клочку. Мы почтили минутой молчания акт жертвенного сожжения.

— А теперь надо по второй, чтоб не охрометь, а то­пать по земле обеими ногами — сказал уже совсем весело Якубович. Видно, ему с самого раннего утра нужна была заправка, да и отделался он от меня дешево. Мы выпили по второй, и я встал.

— До свидания в будущем финансовом году,— ска­зал я.

— Так мило с вашей стороны, что вы потрудились прийти лично!

— Что ж, не зря и тащился...— ответил я и вышел на улицу.

На площади Инвалидов убитого уже не было. Дол­жно быть, труп убрали «синие», как мы называли дово­енных польских полицейских за их мундиры. Теперь «си­ние» стали могильщиками, в обязанность которых вхо­дило собирать убитых на улицах.

Следующая инспекция была для меня очень тягост­ной. Вдоль границы жолибожского района, тут же воз­ле путей Гданьского вокзала, тянулись возникшие уже много лет назад бараки для бездомных, отделенные от остального Жолибожа полосой бурого поля. Бараками этими пугали детишек («Подожди, подожди, придут ба­рачные и утащат тебя»). Барачные, то есть банды поси­невших от холода подростков в лохмотьях, из года в год появлялись в районе, где жили офицеры, чиновники и государственные служащие, не для того чтобы красть хорошо откормленных деток, но чтобы добыть кусок хлеба, разжиться старой одежкой или чем-нибудь из ве­щей, стоивших хоть несколько грошей. Бараки были рассадниками нищеты, грязи, болезней и пороков. Те­перь, во время войны, жизнь барачных резко измени­лась, они стали — все, кто только мог двигаться,— хо­дить в деревню за продуктами и потом спекулировать ими. Барачные по-прежнему жили в норах с прогнивши­ми стенами, по ели грудинку, купить которую не могли себе позволить порой даже жены офицеров, одиноко жившие теперь в своих домиках. В борьбе за существо­вание в годину войны побеждала голытьба — ей все бы­ло нипочем, любое усилие.

Слегка возбужденный выпитым коньяком, я преис­полнился отчаянной решимости и вошел на территорию барачных. Здесь повсюду кишело детьми, возившимися в лужах на всех густо покрытых грязью улочках. Небольшие группки мужчин в пиджаках с поднятыми воротниками (о существовании пальто здесь давно и ду­мать забыли) стояли у входов в бараки, бдительно сле­дя за каждым проезжающим вдали автомобилем.

Жандармы уже несколько раз окружали бараки, пытаясь выловить работоспособных жителей, но и здесь барачные выказывали свое превосходство над остальными жолибожцами: с детства привычные к полицейским об­лавам, они мгновенно рассеивались по углам, по каким-то вагонам на запасных путях, и фургоны уезжали по­чти пустыми, не выполнив плана по отлову бесплатных работников.

В центре поселка между бараками помещалось пред­приятие, которое мне предстояло проинспектировать. Это была будка с пивом, конфетами, булками, грудинкой, колбасой и самогоном — место встреч и взаимных угощений, клуб алкоголиков, старых проституток и во­ров. Магистр Яновский никогда не отважился бы по­явиться здесь. Сейчас у будки, точно такой же черной и прогнившей, как и бараки, пировало несколько муж­чин в тесноватых пиджачках из дешевого материала и кепочках, похожих на жокейские. Мужчины потягивали мутную жидкость из плохо вымытых стаканов и изред­ка роняли какое-нибудь словцо. После утреннего дождя показалось не по-сентябрьски теплое еще солнце, в воз­духе стояли испарения, от бараков несло тяжелым квас­ным духом. Меня стало подташнивать и я старался ды­шать ртом, чтобы не сплоховать ненароком. Подойдя к будке, я увидел за стеклом толстую бабу. Я был здесь впервые и не знал ее. Мужчины у будки окинули меня тяжелым, злобным взглядом: интеллигентик с портфе­лем означал в этой обстановке только какую-нибудь не­приятность. Если уж говорить по правде, они могли бы затащить меня в любой из бараков, раздеть донага, четвертовать и кинуть мои потроха под колеса проезжавшего мимо поезда — никакая полиция не стала бы ис­кать меня в нашем городе, где ежедневно не возвращались домой сотни людей. Мужчины отступили на полшага, и я с трудом протиснулся к окошку.

— Из фининспекции,— сказал я.— Мне надо проверить книгу регистрации закупок.

Женщина за стеклом внимательно, с некоторым удивлением оглядела меня и широко улыбнулась. Видно, оценка была положительной — с таким сопляком не будет трудностей.

— Пошли,  пошли,  господа  хорошие! — приказала она стоявшим.— Тут служебное дело!

Мужчины покорно отступили на два шага, но не пе­рестали следить за мной. Я смог наконец вытащить слу­жебные бумаги.

— Дайте, пожалуйста, книгу регистрации заку­пок! — потребовал я. Книгу эту выдумали немцы, в нее следовало записывать все товарьі, выставленные на про­дажу. К сожалению, почти все, что продавалось в буд­ке — самогон, булки, грудинка, колбаса,— считалось нелегальным товаром, за продажу которого полагалось тюремное заключение или лагерь, поэтому, естественно, никто не вписывал в книгу этих продуктов, и она пре­вратилась в чистую фикцию. Жизнь неустанно боролась с приказами, которые пытались задушить ее. Торговка протянула мне книгу, а точнее, рваную и мятую толстую тетрадь, где корявыми буквами были выведены назва­ния дозволенных товаров: уксус, горчица, овечий сыр, лимонад и конфеты.

— Н-да! — вздохнул я, принимаясь заполнять руб­рики огромного инспекторского листа. Я, конечно, и не думал упрекать ее в чем бы то ни было, ибо торговля колбасой или булками тоже служила обществу, Торговка не стала равнодушно смотреть на ненавистные дей­ствия чинуши: в окошке будки появился недомытый стакан с сероватой жидкостью.

— На-ка, пан референт, отведай угощения,— сказа­ла она, высовывая в окошко улыбающуюся рожу.

В нос мне ударила кошмарная вонь: чайный стакан был доверху наполнен гнуснейшим самогоном из пато­ки. Вонь эта забивала даже кислый смрад, стоявший над бараками. Я с отвращением глотнул слюну. Какая-то глупая муха робко села на ребро стакана и тут же упала на прилавок, суча в агонии ножками.

— Спасибо, я не пью,— ответил я, торопливо запол­няя рубрики фиктивными данными.

— Все пьют,— убежденно заявила торговка.— Са­могонка добрая, не сомневайтесь, сама гнала. Вы же не хочете мне зла, пан референт?

— Что вы, что вы! — воскликнул я изменившимся голосом.— Я принимаю товар, как записано в книге. Горчица, уксус, конфеты и сыр! Ничего больше я и не пишу.

— Ясно! — кивнула головой торговка и отрезала от колбасного круга кусок сантиметров   в   двадцать.— Вы ж, пан референт, молодой еще, наверно, без закуски не пьете!

— Самогон хороший, пан начальник, — вмешался вдруг один из мужчин в кепочке. В голосе его звучала не.только ирония, но и угроза.

— Разве что вы, пан начальник, только вид делае­те,— прошепелявил другой, со шрамом на губах.— А са­ми чего-то там немцам написать хочете, чтоб будку за­крыли, а Ядю нашу увезли и казнили.

— Да вы что, с ума сошли, панове! —  воскликнул я с отчаянием.— У меня и в мыслях не было сделать этой женщине что-нибудь плохое! Она только заплатит несколько злотых налога, и все! Нате, сами прочтите!

— Э-э, чего там бумажки ваши читать. Мы в них не разбираемся,— ответил тот, что вмешался первым.— А вот ежели вы, пан начальник, не хочете нашей Яде зла сделать, так почему же вы, пан начальник, не пьете?

— Который человек не врет, тот всегда выпьет! — добавил шепелявый.

Они стояли вокруг меня вчетвером, и всякий путь к отступлению был отрезан. Грудь мою жгли «гурали» Якубовича. Я схватил кошмарный стакан.

— До дна, пан начальник! — закричал тот, первый, с горящими глазами.— Доброго здоровьица пану на­чальнику! За здоровье пана начальника!

Я вдруг вспомнил, что сегодня день моего рождения. А может, дать им взятку, парочку «гуралей», чтоб они меня отпустили? Нет, этого нельзя было делать ни в коем случае. Обнаружить, что при мне деньги? Да они бы меня…

Мужчины допили остаток самогона. Я зажмурил глаза и влил в глотку как можно больше едкой жидкости, но стакан опорожнился не более чем на треть. Глаза мои наполнились слезами, я откусил колбасы и попытался улыбнуться окружившим меня мужчинам.

— Это что ж, как птенчик все равно,— проворчал шепелявый.— Ты, пан начальник, до дна давай! Ну, смелей!

Я изо всех сил старался не дышать носом, потому что твердо знал: вдохни я еще раз этого запаху, я сразу верну все, что проглотил сегодня вообще, включая и ба­бушкин завтрак. Надо было кончать с этим. Я схватил проклятый стакан и, открыв обожженный рот, стал лить в него мерзкую жидкость, пока не захватило дух, потом переждал, снова отпил, схватил кусок колбасы, закусил и, не ставя стакан, выпил все до дна. Мое истерзанное нутро тут же взбунтовалось. Теперь мужчины смотрели на меня с некоторым дружелюбием.

— Техники, оно, конечно, еще нет, но желание выпить видать,— заметил первый.— Теперь мы хотя бы знаем, что вы, пан начальник, точно к нашей Яде с до­рогою душой относитесь, а то, ежели бы что, так мы...

И он умолк, не досказав своей угрозы.

— Распишитесь вот здесь,— простонал я, торопливо глотая слюну. Выпитая пакость уже ползла к горлу.

Торговка коряво расписалась под протоколом и протянула руку к литровой бутыли с надписью «уксус».

— Может, второй стаканчик пропустите, для ровно­го счету? — спросила она.

— Не-ет!!! — заорал я и, схватив бумаги, в пани­ческом ужасе обратился в бегство.

Мужчины громко рассмеялись, а меня начало зано­сить то в одну, то в другую сторону. По полю я двигался зигзагами, спотыкаясь о кучи мусора, старые кастрюли и разный железный хлам, то и дело попадая ногой в грязь. Я взглянул на расплывающийся перед глазами циферблат, было одиннадцать утра. Мне оставалось еще проконтролировать маленький продуктовый магазинчик в южной части Жолибожа, где инспектора всегда сажа­ли за обильно уставленный стол в хозяйской квартире позади магазинчика, поили под разную закуску чистой «монополькой», а рядом с тарелкой клали конверт с «гуралем». При мысли о водке меня снова начало тошнить, и я решил отложить инспекцию на завтра.

К половине двенадцатого я кое-как причалил к дому, и хорошо, что это пришло мне в голову: на улице возле моего дома прогуливалась Тереза. Да, та самая Тереза из читальни на Виленской.

— Терезочка! — умилился я по-пьяному.— До чего ж я рад тебя видеть!

К сожалению, язык у меня заплетался, да и спирт­ным, видно, от меня несло изрядно, потому что Тереза раздраженно взглянула на меня.

— Рано обрадовался, — сказала она.— А ты случай­но не пьян?

— Пошли,— решительно предложил я. Должно быть, случилось что-то серьезное, если Тереза появилась здесь в полдень. Мне довольно быстро удалось попасть ключом в замок, и я ввел Терезу в коридор. Из столо­вой немедленно высунулась голова бабушки.

— Добрый день,— вежливо поздоровалась Тереза.

— Какой это теперь день бывает добрым! — с бе­шенством выпалила бабушка и хлопнула дверью.

— Твоя бабушка меня очень не любит,— улыбнулась Тереза.— Боится, что я заберу тебя у нее.

— Не разуверяй ее, пусть заблуждается,— ответил я с горькой иронией.

По лестнице я карабкался еле-еле, но, несмотря на сильное головокружение, действительность воспринимал совершенно четко. Видно, я не столько опьянел, сколько отравился. Мы вошли в мою комнату.

— Ты способен понимать то, что я тебе говорю? — спросила Тереза.

Она села в кресло, и я не мог не посмотреть на ее ноги.

— Что случилось? — резко спросил я.

— Альбин не вернулся домой,— сказала Тереза.

Это, пожалуй, отрезвило меня. Я очень любил Альби­на — двадцатилетнего худощавого парня с ангельской внешностью, гения с девичьей улыбкой. Ныне он выиг­рал бы все математические олимпиады и стал бы вели­колепным рационализатором. Тогда он под видом ра­диомедицинских аппаратов монтировал в мастерской ультракоротковолновики. Это были рации ограниченно­го диапазона, работавшие на коротких волнах. Жил он с матерью в комнате, которую они снимали, и дружил с невысокой девушкой Кристиной, неотступно следовав­шей за ним, точно он был собачкой, которая тянет ее за поводок. Мне всегда казалось, что мысли его витали да­леко-далеко. Когда я ругал его за что-нибудь, он лишь прятал улыбку.

— Ты была у Кристины?

— Они расстались вчера в шесть часов,— рассказы­вала Тереза.— И условились встретиться сегодня в де­вять утра. Альбин не пришел, Кристина побежала к его матери, та сказала, что он не вернулся ночевать. Они собирались пойти купить ему ботинки, у него уже паль­цы торчали наружу.

Мы знали, что Альбин — парень непрактичный, жи­вет в нужде, хоть мы и платили ему ежемесячную зар­плату. Он, механик высокой квалификации, посвящал все свое время изготовлению для нас ультракоротковолновиков. Мастерской руководил инженер Забава, муж­чина сорока восьми лет, самый старший в нашей группе, душа всего нашего предприятия. В перестрелке у Поли­технического института он потерял единственного сына, но справился со своим отчаянием и поклялся отомстить немцам. Забава вступил в ряды нелегальной организа­ции и сражался тем оружием, которым владел лучше всего — познаниями в области радиотехники. Он чертил необходимые схемы, он же доставал и нужные детали. Казалось, Альбин заменил ему сына: часами разъясняя что-нибудь своему ученику, показывая или вычерчивая отдельные узлы, Забава служил ему всем своим опы­том и укреплял знаниями его талант. Таким образом Альбин как бы учился в Политехническом. Его арест был бы для нас тяжелейшим, если не смертельным, ударом.

— Всех, кто под угрозой, предупредили? — спро­сил я.

— Всех. Ты последний,— ответила Тереза.—Он знает твой адрес.

— Спящая красавица! — воскликнул я.— Наверное, попал в облаву по рассеянности. Я думаю, его вы­пустят… Видно же, что он витает в облаках!

— Наконец-то ты заговорил трезво,— язвительно за­метила Тереза.— Забава спрашивает, надо ли ликвиди­ровать мастерскую?

— Пусть спрячет все, что не сможет официально до­кументировать,— решил я.— И пусть вместе с Протоном уйдет в город.