Записки молодого варшавянина

— Желаю успеха, подхорунжий! — сказал он.

Мне не пришлось больше увидеть его. Назавтра немецкая пехотная дивизия действительно захватила Круликарню. Ведя своих солдат в контратаку, полков­ник погиб в саду, окружавшем руины дворца восемна­дцатого века.

Снова грохнули взрывы, и Ядя опасливо поежилась. Несмотря на все, оба они с отцом, сидя за покрытым скатертью столом, выглядели в своих добротных костю­мах совсем как в довоенные времена.

— Богатым все нипочем! — вдруг взвился я.— Вы вон как... а в городе люди ютятся в подвалах с крыса­ми, и у них не только света, но и воды нет, и еды!

— У нас тоже нет воды и света,— сказал отец.— А подвал нас ни от чего не спасет.

— Небось доверху забит продуктами! — буркнул я.

— Что ж, я виноват, что ли, если немцы предпочитают крушить большие дома?

Я презрительно фыркнул. Все здесь раздражало меня.

— Каким это чудом ты остался в городе? — язвительно поинтересовался я.— Как это ты позволил запе­реть себя в этой ловушке? Ведь не из любви же к Ро­дине?

— Ну, скажем, из-за недостатка денег,— улыбнулся отец.

— Что, что?!

— Из-за этого военного беспорядка я не получил крупной суммы, которая бы наполнила мои карманы,— снисходительно пояснил он.

— А твои доллары? А твои должники за границей?

— Вот мы и решили остаться в Польше,— продол­жал, как бы не слыша моих вопросов, отец.— К сожале­нию, меня не захотели взять в армию, хотя я капитан запаса.

— Но ведь правительство смылось за границу,— не унимался я.— А за ним куча богачей. Я думал, что вы уже давно во Франции!

— Вот именно! — согласился отец.— Я еще дорого заплачу за эту ошибку. Сам не понимаю, как это про­изошло. Мы уже упаковали чемоданы... даже машина за нами приехала… не наша, правда,— нашу реквизи­ровали для военных нужд. Приехал представитель фир­мы «Дженерал моторе» Уилдкомб. Он убеждал, кри­чал, что это последний шанс на спасение, а я вынул бутылку коньяку, наполнил рюмки, велел ему выпить за победу и катить без нас. Ему очень нравилась Ядя, вот он и навязывался со своей помощью. Наверное, хотел по дороге отбить ее у меня. Так что, сам понимаешь, в таких условиях я не мог воспользоваться его предложе­нием.

— Он был рыжий и совсем мне не нравился! — с го­речью воскликнула Ядя.

— Чего не сделаешь, чтобы удержать любимую женщину] — вздохнул отец.

— Я приехал, потому что сегодня мой день рожде­ния! — перебил его я.

— Да! Конечно же! — вскричал отец.— Вот уж дей­ствительно эти взрывы память отшибли. Ты же должен был ехать в Сорбонну! Но, как говорится, «что отсрочится — не просрочится», никуда это от тебя, сынок, не уйдет. Несмотря на все, я оптимист!

Он тут же вытащил из буфета бутылку коньяку. Это был никудышный коньяк, польский «марто», но в тех условиях не следовало привередничать. Впрочем, я тог­да еще не любил коньяка, мне казалось, он пахнет мы­лом. Я вспомнил о попугае. Бедная птица продолжала молча страдать. Я вытащил ее из вещмешка и посадил на спинку стула. Попугай отряхнулся.

— Я люблю-уу тебя, дурр-рак! — четко произнес он, пробормотав сперва что-то невнятное. Ядя смотрела на него с восторгом.— Стерррва! Твою мать! — добавил по­пугай и замолк. Я был горд им.

— Оставишь его нам? — умоляюще спросила Ядя.— Я всегда мечтала о попугае!

— Меняю на бутылку водки и закуску,— ответил я.— И давайте веселиться, а то неизвестно, продержит­ся ли этот дряхлый мир хотя бы еще три недели!

— Полковник говорил, что у вас боеприпасов на три дня,— заметил отец, разливая коньяк.— Я горжусь то­бой, сынок. Помни, что ты свидетель конца эпохи: после этой войны ничто не будет таким, каким было прежде. Я рад, что прожил жизнь весело, ведь теперь мне уже не дождаться добрых времен.

— Но мы победим! — воскликнул я.— На западе на­конец начнут наступление! ..

— Ладно, ладно,— сказал отец.— За твое здоровье! Я знаю, что ты до конца выполнишь свой долг. Я тоже в твоем возрасте сражался за свободу Родины, Как мы радовались нашей независимости, как трудно было в нее поверить... Это было чудо!

Из рассказов матери я знал об участии отца в первой мировой войне. Он служил в легионах Пилсудского, а потом в военном министерстве, где вроде бы выполнял важную штабную работу. Мать познакомилась с ним на Маршалковской улице в 1919 году, когда он шел, чеканя шаг, в отлично сидевшем мундире, с медалями на гру­ди — настоящий победитель и герой. Она призналась, что, увидев его, затрепетала и что у нее даже забилось сердце — после ста тридцати лет польской неволи это было прекраснейшее из зрелищ. Мать робко спросила его, как пройти на такую-то улицу: она как раз приеха­ла в Варшаву учиться. Он проводил ее. В последующие встречи барышня, хоть и была влюблена в него по уши, все же проявила твердость, строго следуя правилам провинциальной морали. Через год он женился на ней, так ничего и не добившись до свадьбы. К сожалению, идиллия продолжалась только три года. Мать считала, что стала жертвой привитых ей жестких принципов: ведь отдайся она ему до свадьбы, он бросил бы ее, не женившись, и не сломал бы ей жизни. Конечно, я тоже был причиной ее жизненного поражения: она отказала нескольким кавалерам, чтобы не приводить в дом отчи­ма, что могло бы окончательно сделать меня несчаст­ным. Я не разуверял ее.

— Но чудо кончилось,— продолжал отец.— То, что было в тысяча девятьсот восемнадцатом году, никогда не повторится. В этой части Европы наступит новый порядок, и тут уж ничего не поделаешь.

— А ты, Ядя, как думаешь? — спросил я.

— Я в этом не разбираюсь,— ответила она.— Стась вот что ни день пугает меня: придут, мол, в Польше к власти большевики, отберут у нас нашу виллу и пой­дем мы оба к моему отцу в сторожку жить, под его присмотр. Отец твой, говорит, может, для нас самый бесценный человек будет. Видал, какие шуточки у тво­его папаши.

— Я буду отпирать-запирать подъезд и мести ули­цу,— пояснил отец.— А вот ты бросишь меня и уйдешь к какому-нибудь комиссару, чтобы опять ездить на ма­шине, если машины вообще будут. Но хватит об этом. Вы же мне все равно не поверите. И у нас впереди еще большая война.

Чтобы мы не забывали об этом, канонада теперь не замолкала.

— А может, нам в центр города переехать? — робко предложила Ядя.— Они же сюда, того и гляди, про­рвутся.

— И не подумаю,— ответил отец.— Если уж поги­бать, так с удобствами: в собственной столовой, за рюм­кой коньяка, а не среди сутолоки, грязи и тьмы.

— Почему это погибать? — испугалась Ядя.— Ты же не солдат какой-нибудь! Возьмем белую простыню и уйдем из Варшавы. Они нас обязательно пропустят, если ты им про своих знакомых скажешь, про этих, ко­торые в Берлине...

— Нет, ты слышишь, что она говорит! — рассмеялся отец.— Это все от любви... Она боится за меня. Может быть, ты думаешь, что я выйду из дома и остановлю вой­ну, а?

В этот момент ухнуло так близко, что на столе за­звенела посуда. Отец быстро налил коньяку.

— Давайте-ка выпьем еще, пока они не разбили на­шу бутылку,— сказал он.— Ну-с, пью за то, чтобы в следующий день рождения ты въезжал в Берлин на триумфальной колеснице!

— Ты что, с ума сошел? — вскричал я.— Эта война будет длиться целый год?!

— Стер-рва! Твою мать! — заорал попугай.

— И ты хочешь держать здесь эту вульгарную птицу, Ядя? — удивился отец.— Для того ли я уже целый год работаю над твоей речью, чтобы теперь эта птица снова учила тебя сквернословить?

Ядя тихо заплакала, закрыв лицо руками.

— Господи...ну зачем ты такой. Мы же могли спокойно уехать... удрать от этого всего... Мы бы уже в Париже были или даже в Америке... и пускай бы нас немцы в одно место целовали... Почему ты так ко все­му относишься, жизнь — она же не шутка, а тебе все хиханьки да хаханьки. Все эти твои шуточки плохо кон­чатся, я знаю, я сон видела! А меня ты вовсе даже и не любишь, плевать тебе на меня, я для тебя игрушка только…

— И не стыдно тебе, Ядя? — Выпив коньяк, отец встал.— Не женись, сынок, ни к чему это. Все равно ни одной женщине никогда не угодишь! Просто это вообще невозможно! Ну, мне пора. Пойду выполнять долг. Я начальник противовоздушной обороны, в моем веде­нии шесть домов с садиками, так что я пошел дежурить. Привет, Ядя!

Он перебросил через плечо противогаз, а на голову надел белый тропический шлем, привезенный когда-то из Италии. Я упаковывал в вещмешок водку и про­дукты.

— До свидания, Юрек,— сказал отец, сжав мои пле­чи. — Надеюсь, ты выйдешь из этого невредимым. А ес­ли нет...

—Dulce et decorum est pro patria mori,— подсказал я.— Я только работаю на линии связи. У меня столько же шансов, сколько и у тебя.|

Я помахал на прощанье попугаю, погладил по голове зареванную Ядю и ушел. Мне вдруг стало жалко эту глупенькую телку.

Время близилось к четырем, когда, проскочив мост Кербедзя, я добрался до управления железной дороги. По сравнению с Варшавой на Праге, казалось, горело всего несколько домов. Лишь на следующий день мы по настоящему узнали, что такое горящий город. К вечеру обстрел притих и линия связи с Замком действовала бесперебойно.

Ни слесаря, ни вагоновожатого я не застал — они еще не вернулись — и решил отправиться в читальню. Она размещалась в частной квартире, на втором этаже дома, напротив наших окон со стороны Виленской улицы. Дверь читальни была открыта — хозяева куда-то сбежали, и я мог менять книги в любое время дня и ночи. Хотя я пользовался читальней уже около десяти дней, мне ни разу никто там не встретился. Книги не входили в число благ, ради которых стоило бы риско­вать жизнью, пробираясь под разрывами шрапнели, как, например, за водой или хлебом.

До сих пор я выбирал на полках разное чтиво, стара­ясь отвлечь себя от размышлений. С другой стороны, я восполнял пробелы, возникшие из-за воспитательских принципов моей матери, которая подсовывала мне толь­ко «ценные произведения». Прочитав еще дома всевоз­можных Маннов, Келлерманов, Вассерманов, а также Элтона Синклера и Синклера Льюиса, Анатоля Франса, Франсуа Мориака, Круифа и Карреля, я набросился на Уайлеса Эдгара, Антония Марчинского, Марка Роман­ского, Михала Зевако и Питигрилли — первейшего сре­ди тогдашних воспевателей распутства и сексуальной разнузданности.  Что  касается  Питигрилли,  то  меня ждало большое разочарование, ибо ничто меня в нем не потрясло. А может, виной тому были бомбы и снаряды, которые не давали сосредоточиться или, напротив, рас­слабиться. Все же я постоянно думал о них. Правда, отец Яди во время обстрела так прижался с перепугу к своей дворничихе, что спустя девять месяцев у них появились близнецы, которых я видел позднее собствен­ными глазами. «Во, каких пистолетов сработал!» — сме­ялся тесть моего отца, показывая свой единственный зуб. Нечего и говорить, что вся тяжесть содержания но­ворожденных шуринов легла на моего отца — справедливое наказание за его легкомысленное отношение к жизни.

Итак, я взял в комнате, где когда-то выдавали книги на дом, томик Марчинского под названием «Когда про­буждается бестия» и поднялся на второй этаж, в чи­тальню. Кто-то здесь, однако, рылся сегодня: на столе высилась кучка книг. Были там Мнишек и Зажицкая, Родзевич и «Камо грядеши?», Оссендовский и «Жизнь Иисуса» Ренана. Я презрительно фыркнул и уже напра­вился было к полке, дабы сорвать очередной запретный плод, как двери из соседней комнаты вдруг отворились, и в них появилась очень молодая и очень красивая де­вушка. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Передо мной стояла изящная худенькая блондин­ка, светлоглазая, розовощекая, с полными губами и слегка вздернутым носиком. Одета она была в темно-синюю плиссированную юбку и белую блузку.

— Вот... книжки поменять пришел,— пояснил я.

— У вас есть абонемент? — спросила она.

— Могу уплатить за сентябрь.

Я вытащил из кармана мундира пачку новехоньких двухзлотовых ассигнаций: эти бумажки заменили на время войны прежние серебряные монеты, мне только что выплатили ими жалованье.

— Я не хозяйка. Тетя уехала на восток.

— Но сейчас-то вы здесь живете?

— Вчера у нас был пожар. А вы, вместо того чтобы сражаться, читаете книжки?

— К сожалению. Я несу службу напротив, и днем у меня бывает немного свободного времени. Я прирож­денный библиофил. Вы учитесь в гимназии?

— Кончила этой весной. А вы, наверное, тоже вы­пускник?

— Да. Значит, мы оба только входим в жизнь.

— Хоть бы успеть войти,— вздохнула она.

Я глазел на нее, и она нравилась мне все больше. Я сел за стол и сделал вид, будто собираюсь рыться в книжках.

— Вы мне нравитесь,— решил я сообщить ей и доба­вил убежденно: — Вы первое, что мне понравилось за эту войну. Садитесь.

Девушка, ничуть не смутившись, села и серьезно по­смотрела на меня.

— Я не что, а кто,— спокойно возразила она.— И мне нет никакого дела до того, нравлюсь я вам, пан подхорунжий, или нет.

— Я рад, что встретил вас. Как знать, может, когда я выйду отсюда, меня шарахнет шрапнелью, и мы боль­ше не увидимся.

— Зря пытаетесь меня растрогать. Точно так же мо­жет шарахнуть шрапнелью и меня, по-моему, нечем хвастать.

— Нечем,— согласился я.— А вообще, каждую ми­нуту снаряд может угодить и сюда, в этот дом, так что мы погибнем вместе. Вместе-то оно все-таки веселее. Это ваша любимая книжка? — Я ткнул пальцем в то­мик Мнишек.

— А ваша любимая книжка эта? — Она коснулась титульного листа «Бестии».

— Чем вы намерены заниматься в жизни? — спро­сил я вместо ответа.

Она взглянула на меня с некоторым удивлением.

— Ну и любопытны же вы! Зачем вам это знать?

— Это самый главный вопрос!

— А вы что хотите делать?

— Жить как можно веселее,— убежденно сказал я.

— И все?

— Влюбляться до потери сознания…

— Ну, это уже лучше. А еще что?

— Делать что-нибудь интересное...

— Например?

— У меня нет способностей к математике.

— Наверно, у вас богатый папенька.

— Откуда вы знаете?

— Уж больно нагло разговариваете.

— Папенька меня бросил.

— И правильно сделал. Наверное, сейчас горят его дома…

— Возможно. А ваш отец?

— Работает на почте. Сейчас по приказу властей эвакуировался.

— Ай-яй-яй, бросил свою единственную дочурку!

— Откуда вы знаете, что я единственная?

— Уж больно дерзко разговариваете.

— А-а-а...

— Ну, вот мы немножко и познакомились.— Поборов робость, я протянул ей руку. Она быстро спрятала свою.

— Познакомиться познакомились, но не настолько близко,— заметила она.— И, пожалуйста, не растаски­вайте книг. Они еще пригодятся после войны.

— Я всякий раз возвращаю все книги до единой,— вежливо ответил я.— Давай перейдем на.«ты»? 

— Ладно. Это будет мой вклад в оборону. Ведь у наших солдат настроение должно быть отличное: бод­рое, боевое.

— И бросаться в бой они должны с именем любимой на устах.