Записки молодого варшавянина

— К водке и то у них, у бандитов, уважения нету! — вздохнул слесарь, грустно глядя на разлитую по полу вишневку.

Мы всухомятку жевали хлеб, побеленный штукатур­кой. В волосах у нас, наверное, тоже было полно песку.

Загрохотала полуобвисшая дверь в комнату.

— Обрыв на линии к Замку! — заорал старший ря­довой Ямрод. В его голосе послышалось удовольствие от того, что можно нарушить прием, на который его самого не пригласили.

Я подсунул попугаю палец, и мы все вчетвером дружно отправились искать обрыв. Артобстрел несколь­ко утих, зато прибавилось пожаров, потому что самоле­ты уже несколько дней кряду сбрасывали зажигалки. Обрыв мы нашли на Бруковой улице, у самой Вислы. Оттуда открывался красивейший вид на Варшаву в ды­му пожарищ. Конец кабеля запутался в листве дерева, и вагоновожатый не мог снять его шестом. Мы смотре­ли на это дерево из подворотни, и никому из нас не хоте­лось выходить на улицу и карабкаться на него. Мы переживали явный кризис энтузиазма и самоотвер­женности. А ведь я представил их обоих к «Боево­му кресту», еще когда мы прыгали по картофельным и капустным полям далеко от Варшавы; они и впрямь были отважными на поле боя! Но здесь, на улицах варшав­ской Праги, когда нас окружили в самом сердце стра­ны, отвага уступила место парализующей горечи.

Эта катастрофа перерастала понимание восемнадца­тилетнего парня. Я чувствовал себя сопляком, которого выпороли ремнем за несовершенные проступки. Но я был командиром и должен был действовать. Я мог от­дать приказ, но вместо этого протянул вагоновожатому винтовку, перебросил попугая на палец слесаря, а сам полез на дерево. Вражеские артиллеристы словно толь­ко того и ждали: тут же над головой у меня начали с воем проноситься снаряды. Оба моих приятеля, стоя в подворотне, смотрели, как я высвобождаю запутав­шийся в ветвях кабель. Улица немедленно опустела, и только обозные кони во дворах ржали от страха. Их и так вскоре ожидала смерть на бойне во имя спасения жителей столицы, которых надо было обеспечить мясом.

Да и куда им было тащить свои телеги? Здесь был ко­нец их скитаниям. Я распутывал кабель непослушными пальцами, а он никак не поддавался мне. И по спине у меня бегали мурашки от страха, В конце концов я вырвал этот чертов провод вместе с веткой и сбросил на землю. Спрыгнув вниз, я так отбил пятки, что боль от­далась даже в коленях. Я взял из рук слесаря попугая, а слесарь, выбежав на тротуар, схватил оба конца кабеля и стал лихорадочно соединять их. Казалось, по ту сторо­ну Вислы горит вся Варшава.

— Через полчаса наше дежурство кончится,— ска­зал вагоновожатый.— Я на минутку домой сбегаю, ладно?

— Это как так домой?! — взбеленился я.— Тут вой­на идет, а он «домой сбегаю»! Да я тебя прикажу рас­стрелять за дезертирство! Вернешься к ужину?

— Если не пристукнут по дороге.

— Не имеют права! — твердо ответил я.— Я даже слушать об этом не желаю, понятно? А уж если в тебя попадут — берегись! Накажу со всей строгостью, так и знай. И что это вообще за идиотство — воевать возле собственного дома!

— Стер-рва! Твою мать...— прокричал попугай.

Мы задумчиво взглянули на попугая. Видно, он под­вергался в зоопарке самым разным влияниям. Слесарь соединил наконец провода, вагоновожатый дозвонился до коммутатора, и мы вернулись в здание управления. У входа нас обогнал маленький грузовичок, в котором было несколько безжизненных тел. У самого края кузо­ва лежала грузная женщина, обе ноги ее были оторва­ны выше колен, толстые обрубки-бедра подрагивали от тряски. Я отпустил слесаря и вагоновожатого (каждый день они отправлялись домой отдохнуть) и передал де­журство капралу Маевскому.

—Нынче ночью вам придется дежурить на комму­таторе,— с удовольствием сообщил он мне.

— Это почему же? — возмутился я.

— Потому что капралу Байко оторвало руку, и вам придется теперь дежурить вместо него.

— И где его черти носили! — проворчал я.

— Стоял в очереди за пирожными на Инженер­ской,— пояснил Маевский.— Какая-то сволочь пустила слух, что будут пирожные, и сейчас же набежало целое стадо баранов. А откуда тут возьмутся пирожные, спрашивается? Пан подхорунжий, уступите попугайчика, а? Заплачу по весу, сколько потянет.

— И не подумаю! — зло рявкнул я, но тут же прику­сил язык и вытянулся в струнку, потому что по коридо­ру шел, приближаясь к нам, командир дивизии, а за ним свита офицеров.

Коренастый, плотного сложения полковник с камен­ным лицом, изрытым морщинами, шел тяжело, слегка наклонившись вперед и глядя куда-то вдаль. Должно быть, его угнетала ответственность и разъедала горечь поражения. Мы стояли неподвижно, как статуи, покамест он не ушел. Я почувствовал себя слабым, трусливым щенком.

Презрительно взглянув на Маевского, я покинул подвальный коридор и, поднявшись на первый этаж, стал поочередно открывать двери служебных помеще­ний в поисках новой квартиры. На этот раз я решил занять комнату с окнами во двор, где вероятность попадания снарядов была меньше.

Мне понравился кабинет начальника отдела с пись­менным столом, двумя креслами и козеткой. При виде стекол и окнах я радостно потер руки. Еще вчера в этом кабинете работали, но с каждым днем обитатели дома спускались все ниже, и теперь освободились помещения даже на первом этаже. Начиналась варшавская под­вальная жизнь. Я, не мешкая налепил на дверь бумаж­ку с надписью «Центр связи дивизионной артиллерии», перенес из разгромленной комнаты одеяло и туалетные принадлежности, напоил попугая из пепельницы, поиг­рал разными печатями и штемпелями на столе началь­ника, вымыл в тазу нос и кончики пальцев, засунул по­пугая в вещмешок, запер дверь на ключ и спустился и подвал. Там под охраной дежурного по коммутатору стояло мое сокровище — велосипед. Этот велосипед мар­ки «Ормонд» подарила мне в Сероцке какая-то женщи­на, муж которой тоже ушел на войну. Ей было жаль смотреть, как я плелся после ста километров отступле­ния. Поражение не остановило взрыва самоотвержен­ных чувств, оно наступило слишком быстро, чтобы люди могли осознать, что это конец. Впрочем, ежедневно ожидалась помощь.

Близился полдень. Я надел на спину вещевой мешок с попугаем, хранившим удивительное спокойствие, и, бодро завертев педалями, отправился в путь. До моста Кербедзя я доехал в одну минуту, так как на Зыгмунтовской почти не было обстрела. Горела гимназия Вла­дислава IV. Теперь мне надо было проскочить через мост — и это был немалый риск. Вражеские батареи еще несколько дней назад пристрелялись к мосту, и сто­ило хоть кому-нибудь появиться на нем, как на него обрушивался шквал шрапнели. Снаряды рвались тут же над железной конструкцией, и осколки звякали, ударя­ясь о решетки. Все находившиеся на мосту неминуемо становились жертвой артиллерийского обстрела. Вот и теперь лежали трупы солдат, два убитых коня и разби­тые телеги — урожай утреннего обстрела. Мост очища­ли только ночью, когда артиллеристы отдыхали.

Возле моста я слез с велосипеда, чтобы пропустить три обозные телеги, ехавшие в Варшаву. На мосту, тут же возле берега, валялась лошадь с раздавленным хребтом, как видно, еще теплая, ее придавил артилле­рийский зарядный ящик. Пока я разглядывал лошадь, к ней бросилось двое гражданских с ножами. В мгнове­ние ока они вырезали из ее зада по куску мяса и пусти­лись наутек вместе со своей кровавой добычей. Телеги, которые я пропустил, уже вовсю неслись по мосту. Обоз­ники изо всех сил хлестали по крупам здоровенных лошадей, а те, ошалев от боли, тяжело топали, круша по дороге останки людей и лошадей. Мост глухо гудел. Как только отчаянно мчавшиеся лошади достигли сере­дины моста, над ними разорвались первые снаряды. Ра­зогнавшиеся першероны вдруг взвились на дыбы, раз­рывая упряжь и переворачивая телеги, на мостовую посыпались мешки, лопаясь и сея вокруг что-то серое. Спустя минуту снова воцарилась тишина. К нашему бе­регу опрометью бежал единственный уцелевший обоз­ник.

Теперь подошел мой черед: я вскочил на велосипед и с какой-то безумной яростью нажал на педали. Мне пришлось лавировать между лошадьми с развороченны­ми животами, трупами солдат, оторванными челове­ческими конечностями, дышлами телег и кучами рас­сыпавшейся крупы. К счастью, опыт последних дней сделал из меня первоклассного велосипедиста. Да и противнику было лень стрелять из пушек по воробьям: подумаешь, какой-то сопляк на велосипеде! Мое обозлен­ное воображение рисовало мне этих артиллеристов гре­ющимися на сентябрьском солнышке возле своих орудий где-нибудь в Вавре или под Виляновом, я так и видел, как они дымят своими сигаретами «Реме» и жрут наших кур, а наблюдавший за мостом, глядя в мощный цейсовский бинокль, кричит в радиотелефон со своего наблюдательного пункта или из самолета: «Одиночный велосипедист!» — «Черт с ним! — сплевывает командир батареи и, отпив из бутылки пива, заканчивает спор о польской войне словами: — Если бы их Пилсудский был жив, до всего этого не дошло бы!» В то время немцы относились к числу тех немногих народов, которым офи­циальная пропаганда могла внушить для успокоения со­вести все что угодно.

Итак, я продолжал шпарить среди останков людей и лошадей, и мне удалось проскочить через мост. Разо­гнавшись от страха, я сразу же одолел крутизну Нового Зъязда. Королевский Замок продолжал дымить, как по­лупогасший костер, купола часовой башни словно и не бывало, а от черепичной крыши осталось одно воспоми­нание. Сюда, к подвалам Замка, и была протянута наша чертова линия связи. Я въехал на Краковское пред­местье: черный дым валил в небо из домов между Ме­довой и Трембацкой, а люди бегали с ведерками, как муравьи в разворошенном муравейнике. Я пронесся по Медовой и вылетел на площадь Красинских.

У памятника Килинскому прямо под открытым небом возник мясной ряд с самообслуживанием: здесь были свалены собранные со всего района конские тру­пы, и толпа любителей вырезала из них куски мяса. Возле тротуара уже третий день стояла новехонькая го­лубая «шкода популяр», брошенная кем-то из-за отсут­ствия бензина. Придет и ее черед: после капитуляции, успокоив голод, предприимчивые мясники иного рода обдерут и ее до самого железного скелета.

На Банифратерской шмыгала из ворот в ворота ев­рейская беднота в развевающихся лапсердаках — им уже было не уйти от своей судьбы.

Теперь мне предстояло проскочить жолибожский ви­адук над путями Гданьского вокзала. К нему вражеские артиллеристы тоже пристрелялись, осыпая его снаряда­ми в промежутках между принятием пищи. Рядом, на валах форта Траугутта, в первые дни сентября раз­местилась зенитная батарея, мы радовались тогда ее но­веньким пушкам и ловкости орудийных расчетов. Теперь здесь остались лишь огромные воронки и мертвая, накренившаяся зенитная пушка. Со стороны Цитадели до­носились разрывы снарядов. На виадуке догорал разби­тый грузовик и торчало, нацелившись в небо, дышло нагруженной пестрым тряпьем извозчичьей пролетки. На мостовой лежало корыто с большой дыркой посреди­не. Я удачно проскочил виадук и спокойно покатил по пустым улочкам Жолибожа.

Вскоре я остановился у невзрачного домика, какие строились тут в двадцатые годы. Домик этот оставил матери и мне мой отец, когда впервые менял вероиспо­ведание. Двери были открыты. Я втащил велосипед в коридор и крикнул: «Я здесь, мама!» Мать вышла из кухни как привидение. Я заметил в темноте, что волосы ее совсем побелели.

— Что случилось? — воскликнул я.— Ты поседела от страха?

Мать тряхнула головой, отчего вокруг поднялась ту­ча пыли. К ней вернулся дар речи:

— Ты же сам велел мне прятаться во время обстре­ла подальше от наружных стен!

— Конечно, там меньше риска!

— Ну вот я и спряталась подальше от стен,— отве­тила она с горечью и распахнула дверь клозета. Он дей­ствительно помещался между кухней и маленькой ком­наткой, так что с каждой стороны его ограждало по две стены. В клозете сейчас все было завалено штукатуркой и щебнем. Среди обнажившейся на потолке дранки зло­веще торчал стальной клюв артиллерийского снаряда.

— Да это же чудо! — заорал я.— Он застрял прямо у тебя над головой, не взорвался!

— Никакое не чудо. Скорее вредительство,— провор­чала мать.— Ведь я сегодня полдня мыла клозет! У нас стояли солдаты, деревенские парни, которые не умели пользоваться стульчаком. Они все время становились на него ногами, и не было силы, которая могла бы их убе­дить, что на него надо садиться. Нам столько еще нуж­но сделать для просвещения нашей страны, а немцы разрушают Варшаву! Ты только посмотри, как выгля­дит мой бельевой шкаф!

Я помчался на второй этаж. В спальне матери под туалетным столиком лежал снаряд тяжелой артиллерии калибра 155, без детонатора.. Он влетел через крышу» пробил потолок и здесь, в комнате, развалился: набитый взрывчаткой корпус бессильно откатился к стене, а де­тонатор наискось пробил шкаф с бельем и пол и застрял в дранке над клозетом, тут же, над головой матери.

— Посмотри на это белье! Посмотри на простыни и скатерти! Посмотри на мою венецианскую шаль!

Я родился через девять месяцев после свадебного пу­тешествия родителей в Венецию, так что кремовая шаль была несколько старше меня. Теперь в ней чернела огромная, обгоревшая по краям дыра. Шаль эта была единственным вещественным напоминанием о недолгом счастье матери.

— Кажется, чешского производства,— сказал я, рас­сматривая снаряд.— Что ж, да здравствуют чехи! А по­жевать есть чего-нибудь?

Мать, женщина в высшей степени нервная, броси­лась вниз по лестнице и уже у самой кухни крикну­ла мне:

— Да ведь сегодня у тебя день рождения! Мой руки!

Я вымыл в тазу руки, шею и лицо, а потом в той же воде еще и ноги. Они потели в сапогах, и я старался мыть их как можно чаще.

Только сейчас я вспомнил о попугае. Я вынул его из мешка и поставил на столе в столовой. Он недовольно отряхнулся и закричал: «Я люблю-у-у тебя, дурр-ррак!»

Снаряд не разбил ни одного окна. Стол был накрыт на три персоны, стояли три рюмки, посреди стола по­блескивал хрустальный графинчик с настоянной на ли­монных корочках водкой. Из кухни вкусно запахло. Спустя минуту мать внесла на тарелке огромный биф­штекс.

— Боже! — вскричал я.— Откуда это у тебя?

— Из сада,— пояснила мать,— Солдаты похоронили здесь любимого коня и дали мне кусок вырезки для больного ребенка.

Я взглянул в окно, выходящее в сад. Посреди газона желтый квадрат свеженасыпанной земли говорив о том, что именно здесь и нашел упокоение бывший рысак.

— Не ходи туда, потому что они повсюду разброса­ли гранаты. Здесь был вчера твой отец и чуть не лишил­ся руки.

— А что у отца? — воскликнул я обрадованно, так как с самого начала войны ничего не знал о нем.

— Бомбежки сделали его более человечным,— сооб­щила мать.— Напугали они его, что ли, во всяком слу­чае, твой отец принес мне сахар, кофе, чай, бутылку спирта и три коробки шоколада «Ведель». Он решил, что теперь я продержусь до конца войны, до самого падения Берлина. К сожалению, здесь была бабушка, и между ними сразу же вспыхнула ссора.

— Бабушка сказала ему все, что думает о его по­следней жене?

— Не только. А потом, крикнув, что в доме, где бы­вает этот Синяя Борода, ее ноги больше не будет, хлоп­нула дверью и ушла, хотя был обстрел.

Бабушка, мать моей матери, отличалась двумя чер­тами: великой энергией и тем, что говорила всем правду в глаза, Она постоянно уходила из чьего-либо дома — от каких-нибудь знакомых или родственников, заявляя, что ее ноги там больше не будет.

— Вот и сегодня ее нет,— вздохнула мать.— Пойду схожу к ней. А то ведь там тоже мог упасть снаряд.

— С бабушкой ничего не случится! — убежденно воскликнул я.

Мать снова вздохнула и героически подняла рюмку. До сих пор она никогда не пила при мне спиртного.

— За твой успех в жизни, Ежи! — сказала она.— Мне страшно за тебя. Я бы хотела, чтобы ты прожил жизнь умно...  Когда ты  поступишь в университет, Юрек?

Я пожирал бифштекс, как оголодавшее животное. Не время было думать об университете, когда все во­круг рушилось. Мать выпила свою рюмку маленькими глотками, в глазах у нее блеснули слезы. Голодный по­пугай подполз к моей тарелке и клюнул последнюю кар­тофелину.

— А у тебя все глупости в голове,— вздохнула мать.— Ты хоть что-нибудь читаешь в свободное время?

— Напротив  нас  читальня,— сказал я,  облизывая тарелку.

Мать подала чай и открыла коробку шоколада.

— Что ты сделаешь с этим попугаем? — спросила мать.

— Может, он принесет мне счастье?

— Какое же может быть счастье, когда кругом столь­ко несчастья! А может, этот попугай вытянет билетик с известием, что к нам идут на помощь? Ведь только помощь может спасти нас! Почему она не приходит, Ежи? Что говорят офицеры?

Помощь, помощь! — обозлился я.— А когда это хоть кто-нибудь приходил к нам на помощь? Препода­ешь историю в школе, а задаешь такие вопросы?

— Но ведь у нас есть союзники! — воскликнула она.

— Мы должны справиться сами! — твердо заявил я.— Что это за народ, который только и делает, что ждет помощи?

— Ох, сынок, да ты не умнее этого попугая.— по­качала головой мать.— Если нам никто не поможет, мы снова исчезнем с карты мира. Боже, как недавно это было...

— Что? — лениво спросил я, целиком поглощенный шоколадками.

— Независимость... Какое это было для нас счастье... И вот снова.,.— она замолчала, боясь рас­плакаться.

Я слопал полкоробки конфет и допил чай. Пора было двигаться. Поднявшись и снова сунув попугая в веще­вой мешок, я поцеловал мать.

— Придешь завтра обедать? — спросила она.

— Если...

— Если тебя не убьют, если не взорвут мост Кербедзя, если не захватят Варшаву… У меня остался еще один бифштекс. Дай бог, чтобы следующий день твоего рождения мы могли отпраздновать в радости...

— О, до него еще столько времени!

Мать прижала меня к груди и поцеловала. Только сейчас я увидел вдруг, как сильно она похудела, каким серым стало ее лицо. Должно быть, теперь, когда я си­дел по ту сторону Вислы, а школа матери была закрыта, жизнь ее состояла из одной сплошной тревоги. Меня охватило странное чувство, что-то вроде угрызений со­вести.

— До завтра, мама,— сказал я.— Не переживай за человечество.

Я не мог знать, что назавтра на нас обрушится шквал огня, что у нас будет кровавый понедельник и я не приду доедать бифштекс, потому что буду чинить ли­нию и копать среди дыма и пожара могилу слесарю.

Я заломил набекрень пилотку, сел на велосипед и отправился в город. Было два часа пополудни, и молод­чики из немецких артиллерийских расчетов, видно, от­дыхали в этот солнечный воскресный денек — разрывы слышались изредка.

До Мокотова я доехал в два счета. Люди, выбежав из домов, торопливо сновали по улицам в неутомимых поисках — главным образом искали воду. На Маршалковской пожарники забрасывали землей горящий дом. Город начал гноиться, и с каждым днем росло число его нарывов. В улочке на Мокотове, где жил отец, стояла тишина, на западе слышалась канонада. Дети играли в немцев и поляков: побитые немцы удирали с ревом и криком «мама!».

Вилла отца, построенная лет десять назад, стояла нетронутой, а полоски белой бумаги, крест-накрест на­клеенные на окнах, свидетельствовали, что все стекла целы. Я толкнул калитку и вошел в сад. Хотя линия обороны проходила всего несколькими улицами дальше и сейчас отчетливо слышался треск пулеметов, здесь все пребывало ненарушенным, цвели красные розы и оран­жевые георгины. Двери были открыты. Я вошел в кори­дор, повесил на вешалку вещмешок с попугаем и увидел сидящих за столом отца, Ядю и неизвестного мне пол­ковника в полевом обмундировании. Они пили послеобе­денный кофе. Я вошел и вытянулся в струнку.

— Пан полковник, подхорунжий Бялецкий прибыл. Разрешите присутствовать? — лихо отчеканил я. Пол­ковник взглянул на меня с некоторым изумлением.

— Это мой сын,— пояснил отец.

— Ваш сын? — ещё более изумился полковник и до­бавил не без иронии: — Вам не удалось освободить его от армии?

— Он не разрешил мне даже попытаться это сде­лать,— вздохнул отец.

— Садитесь, подхорунжий,— с улыбкой сказал пол­ковник.— Поздравляю, у вас отличная выправка. Впро­чем, я сейчас ухожу. Приятно было в двух шагах от линии фронта попасть в столь гостеприимный дом. К сожалению... пожалуй, уже не будет случая нанести вам визит.

— Что это значит? — спросил отец.

Полковник прислушался. Канонада явно усилилась. Теперь в «молотьбе» принимало участие много орудий. Как видно, послеобеденный отдых пошел этим прокля­тым артиллеристам на пользу.

— Лупят по Мокотовскому форту,— сказал полковник.— Наверное, завтра они попробуют взять его.

— Нет надежды? — тихо спросил отец.

— Первый   акт   кончается   катастрофой,— ответил полковник.— Будем ждать следующих.

— Вы верите, что конец будет оптимистичным, пол­ковник? — спросил отец.

— О, разумеется,— улыбнулся полковник.— На на­шей стороне закон, справедливость, правда.

— Вот именно,— согласился отец.— И потому нечего удивляться, что они так легко нас уничтожают. Вот если бы мы смогли когда-нибудь решиться на беззаконие и цинизм, на ложь... Увы, мы слишком маленький на­род — бог обрек нас на добродетель.

— Цинизмом тоже ничего не добьешься.— Полков­ник снова прислушался.— Теперь они обрушили огонь на Круликарню. Надо идти. Мы не можем отдать им Круликарню.

—А что это такое? — спросил я.

— Небольшой дворец восемнадцатого века, окру­женный садом,— пояснил полковник.— Они разруша­ют его, потому что Круликарня не только замыкает Пулавскую, но и возвышается над Скарпой. До свиданья.

Я вскочил, вытянулся по стойке «смирно». Мне нра­вился этот суховатый полковник с эмблемами Высшей военной академии на воротнике и крестом «Виртути милитари» на груди. От этого лысоватого, с веселыми голу­быми глазами человека исходило спокойствие, он знал, в чем его долг, и видно было, что он выполнит его до конца. Я снова почувствовал себя слюнтяем. Уходя, пол­ковник улыбнулся мне.