На все четыре стороны

— Пять тысяч одна крона и пятьдесят центов. Кто больше? Пять тысяч одна крона и пятьдесят центов — первый раз, пять тысяч. одна крона и пятьдесят центов — второй раз, кто больше? Пять тысяч одна крона и пятьдесят центов — третий раз!

Раздался стук молотка, хутор приобрёл восьмидесятилетний старик. Тынис поднялся со скамьи и остекленевшими глазами посмотрел на довольного старика, который шарил у себя по карманам. Снова и снова совал он в карманы дрожащие руки, но, очевидно, не находил того, что искал.

Теперь Тынису нечего было делать в суде. Он незаметно покинул зал и вышел на улицу.

«Старик отец купил сыновьям хутор, а я, наоборот, разгоняю сыновей с хутора», — эта мысль, словно кошмар, преследовала его. Он чувствовал себя вконец измученным. До отхода поезда оставалось ещё три с лишним часа. Тынис побрёл в небольшой привокзальный сквер и опустился здесь на скамью. Из-за карниза соседнего дома глянуло бледное, холодное солнце и отыскало своим лучом сидевшего человека. Возле Тынисовых ног прыгали воробьи в ожидании хлебных крошек. Пушистые и круглые, как мячи, они уже успели нарядиться в зимнее оперенье. Но Тынис не знал обычаев, принятых в этом скверике, и, хотя у него было припасено с собою кое-что из съестного, он не стал закусывать и угощать воробьёв, а сидел погружённый в глубокие размышленья и мечтал о тёплом уголке вагона, где можно будет пристроиться у окошка. А локомотив будет с ходу метать белые клубы пара в холодную свежесть густеющих сумерек. Только бы уехать отсюда поскорее, добраться до дому, до кровати, залечь и спать, спать несколько суток подряд. Больше всего хотелось Тынису тишины и покоя.

3

Однажды в полдень на дорогу, ведущую к хутору Тагаметса, выехала из лощины линейка с тремя седоками. Вблизи хутора лошадь попридержали, с линейки слезли двое парней и, оживлённо разговаривая, направились к хозяйскому дому. Тишина стояла на дворе, никто не встретил приезжих, дворовый пёс и тот не выбежал, не залаял — не было пса на хуторе. Следом за парнями появилась линейка. Она тихо подкатила к воротам, ведущим на гумно, словно лодка подошла к берегу, — и не шелохнулся, не прошумел высокий тростник.

— Крюка в стене и того не сыщешь. Не к чему лошадь привязать, — проворчал с линейки старик. Юхан, прихвати-ка вожжи к этой скобёнке.

Все, кто был на хуторе, поняли — приехали новые хозяева Тагаметса, пожаловал старый Маргус Таркпеа со своими сыновьями.

Отворив низкую дверь, Тынис нехотя вышел из дому на двор. Он наспех накинул костюм, который обычно надевал по праздникам. Старик Таркпеа неторопливо слезал с линейки. Тынис пошёл навстречу. Они поздоровались, но в их приветствии ощущалась натянутость и неловкость. Словно двое владык встретились после кровопролитной битвы — побеждённый с победителем.

Несмотря на преклонный возраст, Маргус Таркпеа выглядел намного солидней Тыниса. Коренастый и полный, он почти на две головы был выше Таутса. В тулупе с воротником из чёрного барашка старик напоминал не хуторянина, а, скорее, боярина из допетровской Московии. Он долго тряс вялую Тынисову руку, как бы желая выразить сочувствие человеку, который не устоял в трудную пору жизни, не сумел изловчиться, чтобы как-либо — крючкотворством или подвохом — одолеть противника.

В горнице, куда зашли приезжие, отодвинули обеденный стол, стоявший у окна. Стало больше места, шестеро мужчин — двое отцов и четверо сыновей — расселись вокруг стола: нужно же познакомиться и потолковать о делах. Маргус Таркпеа всею своею тяжестью опустился на скамью, упрятав под стол толстый живот. Парни сели по обе стороны Маргуса, скромно отодвинув стулья и как бы норовя укрыться за отцовской спиной. Этим самым было ясно показано, как они относятся к старику.

Сначала беседа ограничилась двумя—тремя короткими фразами. Серые, слегка слезящиеся глаза Таркпеа с любопытством наблюдали за людьми, сидевшими напротив. Казалось, Маргусу хотелось выяснить, что за люди эти обитатели Тагаметса, пустившие хутор с молотка. И чтобы лучше рассмотреть их, он ладонью прикрыл лицо — мешал свет, падавший из окошка. Старик оглядывал собеседников в том порядке, как они сидели за столом. Первым — самого Тыниса. У того были руки настоящего труженика — широкие, сильные, как медвежьи лапы. Ударит этакая лапища, и всё разлетится вдребезги. Но плечи, грудь и шея, по мнению Маргуса, уступали рукам, оказались мелковаты. Лицо, заросшее бородой, грустные глаза, хмурый и удручённый вид — всё это также не понравилось старику, который вскоре перевёл взгляд на юного Ээди. Тогда Тынис, чтобы поддержать разговор, принялся нахваливать самого Таркпеа.

— Хозяину, поди, лет уже порядком, а прыти не занимать. Всё сам!

— Восемьдесят нынче стукнуло, а ничего — глаза видят, уши слышат, — быстро прошепелявил в ответ Маргус, падкий на похвалы. — Отцу моему за сто два года перевалило, когда он помер. И у него никакого изъяна до самой смерти не было: слышал да видел как полагается. Даже с палкой не ходил, не то что я. И мне-то палка не господом ниспослана, ношу её за свои же грехи, содеянные в юности. Ну и непоседа я был тогда: всюду хотел поспеть.

И сейчас, в Тагаметса, Маргусу тоже не сиделось. Немного погодя он встал со стула и принялся обследовать дом. Осматривал потолок, стучал палкой по стенам и балкам, как будто сомневался: не трухлявы ли, нет ли гнили? При этом он таинственно помалкивал, но на лице у него можно было прочесть, что старик невысокого мнения и о доме, и о здешних людях, да и обо всём Тагаметса в целом.

Не спросив, можно ли войти, он зашёл в заднюю комнату, окинул её быстрым взглядом, насупился и разворчался: половицы-де под окном истлели и поломались. Действительно, одна из дыр была настолько велика, что женщины, моя пол, сливали туда воду. Приподняв палкою одеяло с кровати, он увидел за ним стену, белую от плесени.

— М-да. — Маргус скривил запавший рот. — Сыро!

Когда он вернулся в горницу, люди из Тагаметса глянули на него уже неприязненно.

«Рыщет по углам, будто ворованное выискивает», — так примерно подумали старые и молодые Таутсы.

— Сколько лет этой хоромине? — спросил Маргус.

Пеэтер и Ээди исподлобья следили за стариком.

— Годков шестьдесят будет, — ответил Тынис.

Хотя Маргус Таркпеа только что бахвалился хорошим слухом, он слегка наклонился к Тынису и, держа ладонь подле уха, с испугом воскликнул:

— Как, шестьсот лет?

Теперь пришёл черёд позабавиться Пеэтеру и Ээди. Парни разинули рты и издевательски захохотали, запрокинув головы чуть ли не на спину.

— Известно, шестьсот, — крикнул Ээди, давясь от смеха.

Его озорные глаза подтверждали сказанное: да, да, именно столько — ни больше, ни меньше.

Возникла напряжённая пауза, хотя сыновья Таркпеа и пытались смягчить её дружелюбными улыбками. Маргус и сам заметил, что над ним смеются. Старик зловеще засопел, повесил палку на спинку ветхого стула и снова сел к столу.

— Я хочу посмотреть план хутора.

Из шкафа, стоявшего в задней комнате, достали план и кинули на стол. С нескрываемой гордостью старик вынул из футляра и развернул чертёж. Но бумага упорно свёртывалась в рулон, будто держала сторону своего старого хозяина. Маргус подозвал обоих сыновей поближе, и те пальцами, словно стальными кнопками, прижали чертёж за уголочки к столу. Ну ладно, если его подняли на смех из-за какого-то гнилого домишки, то план он будет рассматривать только со своими сыновьями — решил старик. Прищурившись, он водил рукою по бумаге.

— Что тут, где синее?

— Пашня, — бегло посмотрев, ответили сыновья.

— Пашня? А сколько тут пурных мест?1

Чтобы ответить на вопрос, Тынис просунулся поближе к чертежу.

— Около пятидесяти, — сказал он.

Маргус Таркпеа, казалось, не расслышал его торопливого ответа. Он хотел, чтобы о размерах пашни ему сказали сыновья. Те, подсчитав, буркнули:

— Пятьдесят наберётся.

Так, по частям, разобрались во всём хуторе, и вскоре у Маргуса Таркпеа сложилось своё представление о Тагаметса. Однако старик не ограничился просмотром чертежа, ему важнее было воочию видеть свои нынешние владения.

Люди, вскоре покинув горницу, обошли двор, потом отправились в поля. Впереди вышагивал Маргус Таркпеа, как будто это он показывал хуторские земли.

— Как с урожаями на этом поле? Свои семена выручаете?

— Это как же — свои семена? — переспросил Тынис. Его снова больно ранил вопрос Таркпеа.

— Мне бы хотелось взглянуть и на сенокосы, — продолжал старик, — да вот усталость донимает. Говорят, вы там сплавной лес разводите и кустарник, чтобы дуги гнуть.

Он сел на большой камень, а сыновей вместе с Тынисом отправил в луга. Смотри не смотри на поля, на сенокос — Маргус знал твёрдо: в сравнении с рыночными ценами этот хутор достался ему по дешёвке.

— До Юрьева дня живите себе тут, — сказал старик Тынису, после того как осмотр закончился. — С февраля займём людскую и амбар, а к Юрьеву дню чтобы все постройки были свободны.

Люди из Тагаметса не пропустили этих слов мимо ушей. Запали слова в самую душу.

Когда снова зашли в горницу, там уже был накрыт стол. Старый Таркпеа вынул из кармана долгополого тулупа бутылку тминной. В том же порядке, как и раньше, сели за стол: по обе стороны отцы со своими сыновьями. Пили сладковатую настойку, закусывали. Хотя от настойки в голове стало шумней, всё же беседа не клеилась, по-прежнему говорили отрывисто и резко. В комнате сидели — это было заметно — два враждебных семейства и метали через стол сумрачные, недоверчивые взгляды.

Маргус взял с тарелки ломоть чёрного хлеба, повертел, понюхал его, раскрошил на сухой ладони и стал есть. Чавкая, он мял куски хлеба розовыми дёснами, перегоняя их по беззубому рту. Старик не мог похвалиться остротой вкуса, но ему очень хотелось определить, каков же хлеб, собранный на нивах Тагаметса: лучше ли он или хуже того, который выпекают в доме Таркпеа?

— Тут житняка больше, чем ржаной муки, — охаял он вкусный тагаметсаский каравай, — Видно, сыновья у тебя пахать не горазды. А рожь любит, чтобы за плутом толковый человек ходил. Иначе нажуешься хлеба с житняком.

Не успели ещё встать из-за стола, как дотошного старика разморило. То ли с настойки, то ли с ходьбы, но свалила его дремота. Голова опустилась на руки, и он сладко засопел. Но дремать, опёршись на ладонь, было неудобно. Маргус встал, прошлёпал к чьей-то кровати, стоявшей у стены, и спустя минуту раздался его храп.

— Пускай малость поспит, — сказали заботливые сыновья. — Стар ведь, не стоит на него серчать.

Младшему сыну Таркпеа хотелось подружиться с Ээди. От водки у него улучшилось настроение.

— Есть у тебя карты? — спросил он улыбаясь. — Сыграли бы, пока старина дрыхнет.

У Ээди была колода карт, он любил играть и мог порою всю ночь просидеть за картами, пока пальцы не обобьёт, но нынче игра не шла на ум.

— Нет у нас карт, — ответил он. — Мы игроки слабые.

А сам подумал: «Чёрт бы вас побрал. Предлагает ещё: сыграем! Да охота ли нам резаться с вами, тащите лучше своего старика с кровати, да и катитесь отсюда к чёртовой матери».

Так и потерпели крах попытки юного Таркпеа сблизиться с парнями. Холодная затаённая злоба встала между ними, и даже тминная настойка не помогла.

Сыновья разбудили старика, надели на него тулуп и поехали домой. Пёс не пролаял им вслед — не было пса в Тагаметса, и одни лишь гуси погоготали под яблоней, когда мимо протащилась скрипучая линейка. А людям из Тагаметса так хотелось, чтобы не один, а по меньшей мере трое исполинских псов накинулись, как львы, на эту проклятую линейку, чтобы с лаем бежали за ней несколько километров — на всём пути от хутора до тракта.

4

С той поры в Тагаметса ни у кого рука не поднималась на работу. Сегодня живём, а завтра будь что будет. Со дня на день таяло добро: нет-нет и завернёт кто-нибудь на хуторской двор, спросит хозяина, купит что-нибудь, взгромоздит на сани и уедет.

Иной раз Тынису казалось, будто он беженец, гонимый с родного места ураганом войны. И так как в Тагаметса знали, что хутор обречён, то обитатели и сами не без усердия разоряли родное гнездо. Наступала, к примеру, суббота, когда топили баню. Ээди с охотой брался помочь домашним — это успокаивало парня. Но юный истопник больше не таскал в баню дров из поленницы, а, проходя вдоль загона, выдирал жерди из частокола. Отныне Таутсы не запасали топлива на следующий год, и поэтому парни добирались порою до самих построек. Подрубят навес, разнесут лестницу — смотришь, и наберётся, чем протопить.

Однажды вечером братья сидели у печки, где развели огонь чтобы испечь хлеб. За стеною слышался шорох метели.

Кто знает, где мы будем об эту пору в будущем году, задумчиво сказал Пеэтер.

Наверно, то же самое подумалось и Ээди, потому что его не удивил вопрос брата.

— Чего плакаться? — беспечно ответил он, хотя сам обычно ныл по каждому пустяку. — Ты бы лучше спросил что с нашими стариками станется, — вот это по-деловому. Куда их девать? В богадельню, что ли? А в общем, всё ерунда.

— Нет, не ерунда, — серьёзно сказал Пеэтер.

— Мне теперь всё трын-трава. В один прекрасный день возьму да смоюсь отсюда, только меня и видели, — хвастался Ээди. — В своей волости я в ногах у хозяев валяться не стану. Чтобы измывались над тобой, потешались — ни за что!

— Вот как! Значит, смоешься отсюда, — протянул Пеэтер, как бы сомневаясь в словах брата. — А куда подашься? В город?

— Хотя бы и в город, а уйду!

— Уходи, уходи, — молвил Пеэтер, словно подстрекая Ээди. Подумав подольше, он и сам решил, что ему тоже лучше всего уехать отсюда, когда подойдёт срок. Мир велик, где-нибудь авось найдётся щёлка, чтобы забиться туда. Что его тут ожидает? Да ничего! Ведь у них в волости живут самые жестокие, скупые, мелочные людишки.

И действительно, почти в каждом деревенском доме хозяева с удовольствием потирали нынче руки, злорадствовали; наконец-то Таутс достукался, дошёл до молотка. Раньше небось важный ходил, нос задирал, сам себе дороги не уступил бы, доведись встретиться. Припоминали на деревне, что когда Тынис здоровался с кем-нибудь из хуторян, то не руку протягивал он, а, скорее, валёк для белья — что угодно, только не руку. Нынче хуторяне ухмылялись; наконец-то уберётся из деревни этот шалый Тынис, у которого псы чуть не насмерть загрызали соседских свиней и кур, Тынис, который всякий раз, когда зимняя дорога, проложенная напрямик, захватывала край тагаметсаского поля, тотчас же ставил доску с угрозами и запретом. Уедет Тынис, который дурил и строил на одолженные деньги скотный двор из бетона, а зимою дошёл до того, что подбирал клочки сена возле лесной дороги. Всё у него, у Тыниса, шло невпопад да в убыток. Бывало, надоят в Тагамэтса молока — капельку самую — и давай возиться: остужать, по трубам перепускать, как на спиртовом заводе. А после к маслоделу везут, и не в простой телеге, а на рессорах Да, именно так и судачили за спиной насчёт Тагаметса. Однако в глаза говорили другое.

Встречаться с односельчанами было в тягость: заведут разговор, а у самих на лице такая скорбь, будто в Тагаметса покойник на столе лежит. В беседе колесили вокруг да около. О хуторе, об издержках, об аукционе — ни-ни. Самого слова «деньги» и того избегали; не ровен час, примет старый Тынис за намёк: прогорел ты, брат. Никто не спрашивал, что делается на хуторе, ибо такой вопрос наводил на мысль: а что им в Тагаметса, честно говоря, делать? Известно, прозябают со дня на день. Только и забот, чтобы дым тянуло из трубы да скотине в хлеву было что пожевать.

Когда февраль расправился с морозами и погода повернула на весну, Пеэтер стал получать на почте письма, о которых он сначала помалкивал. Но однажды в воскресенье, получив письмо, юноша не пошёл тоскливо слоняться по деревне, а поспешил домой.

— Слушай-ка, будь добра, — сказал он матери, хлопотавшей в кухне, — собери мне бельишка на дорогу. Завтра с утра ехать надо!

Мать, не выходя из полутёмной кухни, с испугом глянула на сына. Колени у неё подкосились, взор выражал столько муки, что сын не решился взглянуть в материнские глаза.

— Что… завтра утром? — спросила она. — Ты о чём, Пеэтер?

Сын смутился: мать боялась за него, и это тревожное чувство невольно передалось Пеэтеру.

— Да вот подвернулось дело, — чуть погодя тихо добавил он с виноватым видом.

— Куда тебя несёт, господи боже! И поспешно — завтра утром? Откуда ж я белья возьму? Сказал бы раньше!

— Ладно, как бы то ни было, а я завтра с утра трогаюсь — Пеэтер не собирался менять своего решения.

Матъ помолчала, в кухне внезапно стало ещё темнее, настолько, что она ничего больше не различала, кроме высокой фигуры сына.

— Куда ты, Пеэтер?

— Да так, куда придётся. Раздобуду работёнку какую-нибудь. Чего мне зря дома сидеть.

— Как? Чего сидеть дома?

— Может, устроюсь на железную дорогу, смотришь, там местечко подвернётся.

— Местечко? Какое? В будочники пойдёшь?

— В будочники или нет, кто его знает. Поначалу хоть смазчиком буду, и то хорошо.

Мать не могла дождаться, пока муж вернётся из кошошни, и сама поспешила туда. Тынис черпал воду из чана, чтобы напоить лошадь. Услышав о решении сына, он вскоре пришёл из конюшни в горницу — потолковать с Пеэтером, Оба — и отец и мать — пытались уговорить сына отказаться от своих замыслов. Почему бы не подождать с отъездом до весны?

— Чего ещё ждать? — спокойно сказал Пеэтер. Он старался избегать выражений, которые могли бы прозвучать как упрёк за все их нынешние беды, Нет, нет, ни словом нельзя попрекать отца. Ведь сегодня последний вечер проведёт он вместе с родными.

Зато Ээди, став на сторону брата и разделяя его намерение, принялся горько упрекать родных:

— Почему вы не хотите отпускать Пеэтера, чего разахались? Что тут делать? Ждать Юрьева дня,пока новый хозяин выставит нас всех отсюда? В десять раз лучше колёса смазывать, чем отсиживаться на разорённом хуторе.

На разорённом хуторе!

Отец потупился и смолчал. Порешили, что Пеэтер уедет завтра утром. Мать зажгла на кухне фонарь, чтобы пойти в клеть за одеждой и бельём. Она хлопотала до самой полночи — гладила, подшивала. Утром Ээди отвёз брата на станцию. Они подъехали туда точно к приходу поезда. И лошадь, и паровоз — оба пыхтели, от обоих шёл пар. Всю дорогу, пока они ехали рысцой, Ээди уламывал Пеэтера, чтобы тот и ему подыскал местечко в городе.

— Хоть ночным сторожем, за десять крон в месяц. Главное, чтобы из дому выбраться.

— Поискать я поищу, да где найдёшь? — сказал Пеэтер. — Ты, поди, думаешь, что меня в городе работа ждёт. Укатил из Тагаметса и, пожалуйста, принимайся сразу за дело. Как бы не так. У меня в городе только и есть что двое товарищей. Вместе служили, вместе в госпитале на койках отлёживались. У них я на первых порах и думаю заночевать. Ничего другого у меня нет.

Когда Пеэтер уже стоял на ступеньках вагона, Ээди, прощаясь, упрямо сказал напоследок:

— Посмотри, может, найдёшь что-либо. Не забывай. До встречи.

Поезд ушёл. В сумерках погас красный огонёк последнего вагона.

*

Чем ближе подходила весна, а вместе с нею и Юрьев день, тем нетерпеливее становился Ээди. Он знал, что ему придётся самому постоять за себя. Ни за что не хотел парень оставаться в Тагаметса до Юрьева дня.

— Я с вами таскаться по дорогам не собираюсь, выпалил он однажды отцу. — Я, как и Пеэтер, махну отсюда — пятки засверкают, Дайте мне денег, и я сбегу хоть завтра, чёрт побери!