На все четыре стороны

Разговор грозил перейти в ссору, в голосе у парня прорывалась злоба. С первых же слов он стал говорить отцу дерзости. Как ни отмалчивался Тынис, слыша такие речи, всё же его потрясли упрёки младшего сына.

Но что поделаешь — раз Ээди хочет уехать, потолкуем, обсудим: имеет ли смысл вот так, очертя голову, бросаться из дому. Но сын упрямо стоял на своём.

— Всю жизнь вы мололи чепуху, — вспылил он, — из-за этого мы нынче и бедствуем. Никогда вы толком ни чём не думали: ни о жизни, ни о хуторе. Соорудили бетонную тюрьму для коров, понавешали решёток и крюков, только электрического стула не хватает. А когда мне надо немного денег, чтобы начать самостоятельную жизнь, вы молчите, как в рот воды набрали В банкротов играть умеете, а когда я впервые прошу вас какие-то сто крон за все мои труды, так хоть в ноги бросайся.

Ээди не скупился, швыряясь словами. И, конечно, получил свои сто крон. Потом он уехал, предоставив двоим старикам разделываться с Тагаметса после Юрьева дня.

Хутор со всеми своими постройками напоминал собою судно в ледовых тисках зимнего заснеженного моря. К этому судну подъезжали на санях, разгружали его. Чего только не увозили отсюда! Иной раз волокли какие-то жестянки, бочки, ящики, сломанные стулья, а бывало шли возы и с кладью подороже. Порою тянулись друг за другом несколько дровней. На одних лежала тёлка, прикрытая пологом и крест-накрест перевязанная верёвкой, чтобы не смогла встать. На других визжали поросята, гоготали гуси, на третьих блеяли овцы.

Постепенно ушло всё — опустели хлевы, амбары, сеновалы. А в это самое время новые хозяева начали исподволь подвозить своё добро в Тагаметса, где Таутсы распродали то, что у них оставалось. В хлеву жевала жвачку одна-единственная корова, на конюшне пофыркивал старый мерин, а среди льняного омялья, что лежало ворохом в риге, похрюкивала тощая свинья.

Хутор выглядел заброшенным. Чуть поднимется вьюга, заметёт на дворе следы меж хлевом, конюшней и домом — глядишь, и пропали все приметы жизни в разорённом хуторе Тагаметса…

Время шло. Как-то поутру Тынис сорвал с календаря последний мартовский листок: наступил апрель. Близился Юрьев день. Уже несколько суток подряд дул тёплый ветер. На пашне, где раньше сплошной пеленой лежал снег, обнажились тёмные увальчики. Журчали ручейки, стекая в канавы, а затем вода устремлялась по канавам на луга, которые превращались в бескрайние озёра.

Санные дороги растаяли, быстро шла весна. Все эти дни Тынис почти неподвижно сидел в горнице и думал. Он больше не вспоминал о полях, об озимой ржи, которая уже пробивалась кое-где сквозь снеговую корку. В прошлые годы он по весне, взяв лопату, каждый день обходил мёжи и следил, чтобы вода не застоялась на всходах. Нынче он ни разу не вышел ни в поля, ни на луга — они теперь принадлежали другому. Когда же подле амбара на липах и вязах поселились скворцы, когда они запели, сидя на шестках у покосившихся скворечен, то даже птичьи голоса не обрадовали Тыниса. Ему чудилось, что и птицы взывают о помощи. Не хотелось ничего ни слышать, ни видеть.

А между тем подошла пора серьёзно подумать об отъезде. В Тагаметса появился посланец нынешнего владельца худой старик по имени Тигане. Он назвался родственником нового хозяина и поселился на чистой половине, куда привезли кое-какую рухлядь. Табачный дым — Тигане тянул трубку — разъел старику грудь, и по ночам он кашлял, одиноко лёжа в тёмном углу большой горницы.

Тынис не раз писал в город сыновьям, просил их приехать, помочь вывезти пожитки. По правде говоря, он не очень нуждался в помощи, мог бы управиться и своими силами. Но вместе было бы легче перенести тягостный день отъезда из Тагаметса. Ээди вскоре ответил на письмо, сообщив, что ему неохота ехать, вернее, времени нет, к тому же железнодорожный билет стоит порядочных денег, Пеэтер вообще не отвечал, и Тынис вновь написал ему о сроке отъезда. Не стоит ждать Юрьева дня, лучше покинуть хутор неделей раньше.

Однако день шёл за днём, а сыновья как в воду канули.

Однажды под вечер в апреле Тынис решил, что на следующий день пораньше они тронутся в путь. К тому времени в Тагаметса осталась лишь самая необходимая комнатная и кухонная утварь. Из опустевшего хлева только и вывести что племенную корову, привязать скотину к телеге.

Тынис пошёл в ригу. В углу сиротела телега с присохшей по самые грядки серой весенней грязью. Он поднял оглобли и вытолкал телегу к воротам, чтобы наладить в дорогу. На колоде, подле дуги, лежала банка с дёгтем. Тынис выскреб остатки, выбил шкворень, снял колёса и смазал сухие концы осей. На всё это у него ушёл почти целый час — руки не поднимались, до того не лежала душа возиться с телегой. Лицо у него раскраснелось, на высоком лбу заблестел пот. Смазав тележные оси и выйдя из риги, Тынис обошёл все строения, все закоулки, чтобы собрать кое-какое барахлишко — остатки былого добра. Из бани вынес шаечку с лопнувшими ободьями, в мякиннике отыскал ржавый садовый нож. Последний раз — он знал это — глядел Тынис на хуторские постройки. Никогда больше не коснётся он ни этих дверей, ни запоров.

Наступил вечер, последний вечер в Тагаметса. Солнце зашло за малую тучку, позолотив её рыхлые края. Багрянец на плоском северном небе предвещал ночные заморозки.

Стояла полночь, когда Тынис пошёл на конюшню покормить лошадь. Им с женою хотелось ещё затемно миновать соседние хутора. Хотелось избежать любопытных взглядов, не встречаться по дороге с соседями, не слышать, как они заговорят — замысловато, осторожно, неискренне, словно на возу у Тыниса лежит труп.

Вернувшись из хлева, Тынис снова забрался в кровать и вдруг услышал какой-то шорох, доносившийся со двора. Может быть, Пеэтер приехал? Нет, почудилось. На дворе, как и прежде, было тихо.

Часы пробили два удара, Тынис опять поднялся.

— Едем!

С фонарём он поспешил к лошади. Старый мерин, упираясь, брёл за Тынисом: вывели в непроглядную темь, не дали вдосталь поесть.

Покончив с упряжкой, Тынис подъехал на телеге к большому, но пустому хлеву, где на подстилке из навоза спала корова — единственное, что осталось от всего стада. Завидев свет фонаря, она замычала и посмотрела на вошедшего блестящими глазами. Тынис легонько толкнул животное, и корова испуганно вскочила с тёплого ложа. На рога ей намотали верёвку, силком вывели из хлева и цепью привязали к задку телеги.

Когда Тынис вернулся в комнату, Лийзи собирала вещи. На подоконнике чадила жестяная коптилка, бросавшая в пустую комнату чёрные вытянутые тени. Жена сняла с кровати матрас и подушки, достала долото, чтобы Тынис открутил шурупы, скреплявшие доски.

— Ох, ох, ох! — приговаривала она, снуя вокруг постели и заворачивая подушки в истрёпанное одеяло. — Где-то мы теперь головы приклоним?

Тынис промолчал, и Лийзи, затаив горе, сейчас же заговорила о другом:

— Так Пеэтер и не приехал помочь!

Тынис снял стенные часы, остановил их и бережно завернул в жёнин платок. Теперь уж наверняка с Тагаметса всё и навсегда покончено. Вот эти часы! Он с самого детства помнит, как они тикали, отщёлкивая секунды. Часы всегда казались ему живым существом, которое мыслит и трудится. А сейчас и они умолкли.

Тынис пригнал телегу к риге и погрузил последние пожитки. С полночи прошло около трёх часов, край неба ещё не посветлел, в деревне царил покой, никто не знал, что старые хозяева Тагамегса, муж и жена, украдкой под покровом ночи съедут с хутора.

— С Тигане надо проститься, хоть через дверь, — сказал Тынис в комнате, куда он зашёл за Лийзи.

Последние шаги в родном доме. А сердце? Сердце, видно, успело очерстветь. Всё время Тынис думал, что разлука с Тагаметса подкосит вконец его силы, но теперь, когда настал час расставания, он не чувствовал слабости. Скорее, скорее бы уехать. Но и этого ему хотелось ради жены, которая, завернувшись в шаль, потихоньку всхлипывала.

Тынис нажал на щеколду, чтобы пройти на соседнюю половину, но дверь не поддалась. Тигане не было дома. Вероятно, он зашёл к соседям, куда и раньше, бывало, забредал, чтобы посопеть трубкой, а порою и перекинуться в карты.

Стало быть, совсем опустеет хутор. Уедут они, и не останется тут ни одной живой души. Впрочем, нет, об одном живом существе всё-таки забыли — о большой чёрной собаке, которую Тигане недавно привёл с собою на хутор. Несколько раз пёс убегал, и поэтому его посадили на цепь. В ту ночь собака лежала в риге у стены, уткнувшись мордой в лапы и щуря глаза на человека, который возился возле телеги.

— Удобно ли тебе? — негромко спросил Тынис у жены. Та неподвижно сидела на возу в ожидании отъезда.

— Удобно! — так же тихо ответила Лийзи.

Тынис тронул лошадь; телега выехала с гумна. Передав жене вожжи, он закрыл ворота и с фонарём в руке встал за повозкой, чтобы подгонять корову.

— Ну, поехали!

Колёса затарахтели по тронутой морозом грязи. Корова заметалась по сторонам и не пожелала идти вперёд — её напугал звон ледяшек на замёрзших выбоинах.

Выехав через выгон на просёлочную дорогу, они услышали, как в Тагаметса залаял пёс. Наверно, собака испугалась, ведь она была одна-одинёшенька в большой тёмной риге, где воцарилось могильное безмолвие.

Бежала дорога, никто не видел Таутсов, деревня спала. Выбравшись на шоссе, они миновали хутор, который в прошлом году тоже был продан с молотка за неуплату крупного долга. Какой-то парень спозаранок растягивал гармонь. Скрипучие звуки нудно и лениво растекались по пустому двору, по фруктовому саду, где стояли голые деревья.

Начало светать; взору открывались тихие поля. Мимо быстро протопал какой-то мужчина. Лийзи пристально вгляделась в него и чуть было не крикнула Тынису — Пеэтер! Нет, не он. Сидя на возу, поверх вещей, Лийзи чувствовала, что жизнь кончилась, Ей было жаль не столько Тагаметса, сколько своих детей, которые бросили стариков родителей. Мало того, что бросили, может быть, и возненавидели их.

Но ведь не только они — Таутсы — подломились в эти тяжёлые времена. Вот поодаль от шоссе на опушке большого леса мерцает огонёк в окошке. И этот хутор три года назад продавали с молотка, а Тынис на аукционе приобрёл здесь ту самую телегу, которая сейчас увозила из Тагаметса остатки его добра. Вспомнилось, как на аукционе односельчане подтрунивали над Тынисом, спрашивали: зачем покупать чужие вещи, ежели самому не сегодня-завтра придётся покинуть хутор?

— Пускай покупает, — ответил кто-то из соседей, — будет на чём своё барахло везти.

Вот он и едет теперь на той самой телеге, что увёз тогда с Вана-Михклимяэ. А хозяин того хутора ушёл из дома с одной котомкой за плечами и с поношенной шляпой в руке…