Книга о друзьях (Book of Friends)

И все же симпатия к наивным честолюбцам не мешала ему их использовать. Если он увлекался какой-нибудь начинающей актриской, то разыгрывал обычную партию голливудского повесы – обещал ей небо в алмазах, а именно хорошую роль, если она переспит с ним. Надо сказать, трахал он таких с симпатией, а если встречал ее через полгода на грани отчаяния, обычно произносил:

– Что с тобой? Разве я тебе не говорил, как надо себя вести? Ты зря теряешь время, ты не с теми трахаешься. Здесь никто не занимается сексом ради секса, только – ради еще одной ступеньки в карьерной лестнице. Они тут все мерзавцы, я тебе еще сколько месяцев назад сказал! Ни одного порядочного на сотню подлецов! Видишь, там парень стоит, – и он указывает на какого-нибудь известного актера, – да он бы вставил твоей бабусе, если бы думал, что это ему поможет. Берегись этих хищников!

Смешно, но Джо мог играть роль одновременно и защитника, и соблазнителя. И все его за это любили. Он не был мерзавцем вроде остальных, у него действительно имелось сердце и даже своеобразная совесть.

Играя в пинг-понг под звуки Пятой фортепьянной сонаты Скрябина (у нас было двенадцать вариантов записей ее исполнения), Джо уснащал свою речь цитатами из любимых авторов, рассказами о последней подцепленной им юбке (какие у нее сиськи, задница, бедра), и тут же – свежие новости об известных боксерах и рассуждения о пользе здоровой пищи, которую он с религиозным рвением поглощал каждый день.

Он так достал меня своей гребаной здоровой пищей, что однажды я составил список своих любимых блюд (все – с высоким содержанием холестерина, высококалорийные, жирные и страшно вкусные) и прикрепил его на двери кухни, а внизу большими буквами приписал: «Никакой здоровой пищи, пожалуйста!»

Помимо моих книг Джо любил и мои акварели. Он всегда выпрашивал у меня картины, чтобы давать ими взятки тому или иному парню на кастингах. Для себя же он довольствовался тем, что брал мои неудачные полотна и в конце концов увешал ими стены своего жилища. Как в литературе, так и в живописи Джо быстро научился выделять только лучшее. Модильяни был для него на первом месте, далее – Боинар, Джордж Гросс, Ренуар, Матисс. Пикассо он считал шарлатаном, а переубедить Джо в таких случаях невозможно.

Обо всем на свете Джо имел собственное, совершенно четкое представление. Если при первой встрече кто-то ему не нравился, он не церемонился и тут же заявлял об этом. Совершенно не важно, был это мужчина или женщина. С женщиной он мог смягчить лишь свои выражения, но не само отношение, зато с мужиками его заносило на славу. Только последний слюнтяй мог безропотно снести все те оскорбления, что мой приятель бросал ему в лицо. Обычно Джо старался до этого не доводить, он слишком хорошо знал, что может любого уделать в говно, но иногда просто не мог сдержаться. Его не останавливало даже то, что этот человек мог быть моим другом. После того, как тот уходил, Джо говорил:

– И он еще называет себя твоим другом?! Да как ты можешь терпеть такое говно? Да они просто лижут тебе задницу!

Ему было плевать, что обсуждаемому типу случалось занимать видное положение – быть врачом, артистом, психиатром. Последние пользовались у Джо особым презрением. Вообще же Джо старался не драться, а дарить людям хорошие книги. У него имелся целый список таких терапевтических книг – от Германа Гессе до Жана Жионо. В него входили и мои книги, которые всегда были у Джо под рукой и которые он при случае читал вслух.

У него также имелась специальная тетрадка, куда он выписывал цитаты из всех книг, которые прочел. Я старался пристроить этот цитатник в печать, но издатели не увидели в нем того, что видел я. Для меня сам этот блокнот был ключом к избранной литературе. Когда Джо нравилась какая-нибудь книга, он говорил о ней без остановки. Он рекомендовал ее всем, независимо от уровня их развития.

– Прочтите! – просто заявлял он. – И вам станет лучше.

Хотя он начинал как боксер, бокс был ему не так уж интересен.

– Все они мошенники, – поговаривал он, – сплошь мерзавцы.

Что касается рестлинга, то он никак не мог понять, почему такой человек, как я, каждую неделю смотрит его по телевизору. Я пытался объяснить ему, что мне безразлично, насколько это все фальшиво, мне все равно нравится: глазеть на этих мошенников интереснее, чем слушать умнейшую лекцию или какое-нибудь глупое шоу.

Джо редко давал советы, какой фильм глянуть, разве что он советовал иногда сходить на какой-нибудь средненький фильмец только потому, что там играл один из его приятелей. Мой друг был в хороших отношениях с несколькими крупными звездами. С Джорджем Рафтом он общался ближе всего, и Джо восхищался своим приятелем, что бы там ни говорили злые языки. Набор друзей Джо поистине удивлял – они все были очень разного общественного положения, из высшего общества и из низов, думаю, это очко в его пользу. И со всеми Джо говорил на одном языке. Отрабатывая дублером при известных актерах, он получал кое-какие клевые, но уже ненужные им вещички, и то и дело какой-нибудь из этих костюмов (баксов этак за 350) оказывался мне впору.

– Бери, – тут же говорил Джо, – это твое.

. В связи с этим ни мне, ни ему не приходилось тратиться на одежду. (Большую часть жизни я носил чужую одежду. А с помощью Джо я уже в довольно преклонном возрасте вдруг начал одеваться как заправский щеголь.)

В самом начале нашего знакомства Джо любил приглашать меня в хорошие рестораны. Иногда я обнаруживал, что местечко он выбрал не из-за хорошей кухни, а из-за хорошенькой официанточки, на которую положил глаз. Несколько лет кряду мы регулярно посещали «У Стефанино» на Сансет-бульвар. Ему нравился и сам бар, и телки, которых там можно было снять, но больше всего – местная гардеробщица. «Настоящая баба», – говорил Джо, а это редкий комплимент из его уст. Она была итальянской актрисой, которая когда-то приехала в Голливуд, собираясь сорвать джекпот, но не преуспела в этом. Я тоже восхищался ею как «королевой эпизода».

Почти каждый день Джо можно было найти на пляже, у начала Шотагва-бульвара-он говорил, что ему нужно солнце. Но на самом деле он отправлялся туда за сексом. Частенько он указывал мне на женщину лет сорока или около того со словами:

– Господи, Генри, видел бы ты ее двадцать лет назад, когда мы познакомились. Какие буфера, какой зад!! Одна из лучших моих любовниц… И только посмотри на нее сейчас. Уже превратилась в старую кошелку.

На пляже он всегда был в кругу друзей обоих полов, они липли к нему, как мухи на мед. К большинству он обращался короткими репликами вроде «А почему бы тебе не подтянуть пузо, дружок?», или к женщине: «Что-то ты запустила себя, нет? Посмотри на свои сиськи – ну просто два кочана капусты!»

Его друзья воспринимали все это спокойно… Ему частенько приходилось оплачивать их аборты и разводы, но его это не угнетало.

– Такова жизнь, – говорил он и начинал рассуждать о Гогене или Ван Гоге. – Вот это, я понимаю, были ребята!

Молодых да ранних среди актеров он не уважал. Они были «несерьезны», по мнению Джо. Все актеры, которыми он восхищался, уже умерли.

Мой приятель всегда был в хорошем настроении, а если вдруг на душе скребли кошки, он этого не показывал. И излишне даже говорить, что он всегда был в прекрасной форме, несмотря на кратковременные запои.

Предоставленные ему неудачные акварели вскоре заполонили весь дом. Он то и дело пытался выманить у меня хорошую картину, а всего, чего он очень хотел, он обычно добивался, поэтому ему удалось-таки заполучить со временем несколько лучших моих работ. Да честно говоря, и те неудачные, которые он брал поначалу, были не так уж плохи.

Затащив к себе какую-нибудь крошку, за которой давно охотился, Джо всегда первым делом вел ее смотреть мои акварели, а затем потихоньку развертывал обычную стратегию – стакан дешевого вина, покореженная пластинка Дебюсси, расстеленный плед у мерцающего камина, и не успеешь оглянуться, а он уже стягивает с нее трусы. Все, что касается Джо, было вопросом техники. Если ты знаешь, как правильно разыграть козырь, ты отымеешь ее без лишних проблем. А если не знаешь, то ты неудачник! А Джо неудачником не был.

Ему то и дело приходилось уезжать из страны в качестве дублера Дина Мартина или какой-нибудь другой звезды.

Джо эти поездки доставляли наслаждение. Как любой другой турист, он отправлялся разглядывать достопримечательности: в Италии – места захоронения Шелли и Китса, в Швейцарии – замок на Женевском озере, некогда вдохновивший Байрона на создание «Шильонского узника», в Германии – озеро (в Штернберге), где утопили сумасшедшего Людвига Баварского. Естественно, по работе он побывал во многих знаменитых местах. В Швейцарии, например, он безуспешно пытался попасть в одну из резиденций Германа Гессе – в Тичино, на вершине горы. Джо сходил с ума по «Сиддхартхе» – для него, да и для меня, надо признаться, это было что-то вроде Нового Завета. Мы могли обсуждать эту книгу часами.

Слышать, как Джо рассуждает о любимых писателях в своей обычной манере, – это было что-то. Пруст, Эли Фор, Томас Манн, даже Джеймс Джойс… Хотя он признавал, что Джойс недоступен его пониманию.

Проходя через его спальню по пути в туалет, я всегда останавливался на пару минут, чтобы рассмотреть два предмета – во-первых, пару боксерских перчаток, подаренную его идолом Бенни Леонардом, во-вторых, маленькую фотографию его матери в рамочке. Это фото очень меня занимало. Когда я впервые спросил Джо, кто это, он ответил:

– Моя мама. Замечательная женщина. Я очень ее любил, она была так добра ко мне…

Почти каждый раз, проходя мимо этой фотографии, я расспрашивал его о матери, и его ответы всегда вызывали у меня чувство зависти. Если бы у меня была такая мать, какой описывал ее Джо, я мог бы стать совершенно другим человеком. Может быть, не таким известным, получше. Не иметь матери, которую любишь и которой доверяешь, – серьезная помеха в жизни. Я часто замечал, что некоторые отъявленные мерзавцы очень нежно относятся к своим матерям. Известный французский писатель, которого я обожаю, пишет где-то, что человек, который не любит свою мать, – чудовище. А я ненавидел свою мать всю жизнь! Кто-нибудь может спросить: как же можно, так уважая мать, по-свински относиться к другим женщинам? (Впрочем, вспомните, например, Наполеона…) На самом деле Джо любил женщин; просто он не мог простить им их измен. А с ним это произошло не единожды, а несколько раз. Я и сам так и не оправился от неудачи своей первой любви и вряд ли оправлюсь. Мне повезло, что я не перенес горечь этого фиаско на отношения с другими женщинами, хотя понимаю, что некоторые мои читатели могут сказать, что именно это со мной и произошло.

Нет, Джо все-таки, вполне естественно, влекли женщины. Он принимал их, как другие принимают цветы или экзотических птиц, но не доверял им. Никогда.

Чего я только не наслушался от него, когда пытался у него вздремнуть. Меня неожиданно будили ругательства и проклятия, изрыгаемые Джо. Открыв глаза, я обнаруживал, что он говорит по телефону с оскалом на пол-лица. Это значило, что он орет на девушку на другом конце провода.

– Сука! Я же сказал тебе, не смей мне звонить! Что у тебя опять? Еще один аборт или что? Я не собираюсь снова вытаскивать тебя из дерьма. Не стал бы, даже если бы мог. Какой смысл? Ты никогда ничему не учишься. Ты самая тупая сука, которую я когда-либо видел. Думаешь не тем местом! И кстати, хватит ломиться ко мне по ночам! Кончай пить! Попробуй не раздвигать ноги чуть что! Если тебе так уж невтерпеж, помастурбируй! Тебе не повредит. Слушай, а я думал, ты католичка, разве нет? Мне тебя жаль. Ты и так по уши в дерьме, а теперь вообще полная жопа!

Девушка пыталась как-то оправдаться, но Джо отрезал:

– Не хочу больше ничего слышать. Бросай его! Он недостаточно хорош для тебя. Козел! Почему ты не заведешь себе постоянного дружка типа меня, например? Не надоедай мне. У меня нет времени на шлюх вроде тебя.

Девушка пыталась что-то сказать. Подозреваю, что она доводила до его сведения, что любит его и только его.

– Слышали уже, – говорил Джо. – Меня не проведешь. Никого ты не любишь. Поняла? Так что давай, мне некогда. – И он вешал трубку.

Джо не приходил в гости, а как-то по-свойски забегал, без подарков, никогда не бывая подавленным или хотя бы даже не в духе. Он всегда был бурлив, шумен и полон всяких баек, точнее, настоящих жизненных историй. Вот он как раз подхватил новый необычный экземпляр – какие ноги! какие буфера! и так далее; или же познакомился с каким-нибудь писателем или актером; или что-нибудь вдруг напомнит ему о таком-то – парне, которого, если верить Джо, знает весь Голливуд. В любом случае известность этот парень приобрел благодаря своему огромному, практически лошадиному члену. О нем ходила байка, что якобы, идя по улице с одним своим приятелем, он вдруг извлек из штанов свое мясистое достоинство и вложил тому в руку. Джо тоже был горазд на всякие проказы. Если ему не нравился какой-нибудь парень – он обычно называл таких «гадами», – он мог с удовольствием позвонить тому в четыре часа утра и сказать:

– Эй, что с тобой? Уже половина восьмого. Я думал, ты встретишься со мной в семь.

И клал трубку. Разумеется, бедняге редко удавалось потом заснуть.

Он взял за привычку устраивать поздние завтраки в кофейне в Голливуде, где обычно встречались актеры. Джо был знаком со всеми. И презирал их. На эти собрания часто приходила известная киноактриса, собачница.

– Она любит своих собачек больше, чем мужчин, – поговаривал Джо. А затем добавлял шепотом: – Я знаю, она хочет со мной трахнуться, но меня это не прельщает. Я предпочитаю говорить с ней о собаках.

Если кто-то и любил собак, так это Джо. Он всюду таскал с собой пса Байрона и то и дело цитировал ему стихи его тезки. Животное было и впрямь уникальное, это признавали все, – не просто собака, почти человек. Он внимал каждому слову Джо, словно это было Священное Писание; смотрел на своего хозяина с такой нежностью, с таким обожанием; явно испытывал к нему нечто большее, чем банальная человеческая любовь. Если кто-то собак не любил, Джо терял к этому индивиду всякий интерес и уважение.

С другой стороны, когда уж Джо кто-то нравился, он не мог успокоиться, пока не совершал для того что-нибудь полезное. Что касается подарков, то мне он постоянно дарил еду. Джо жрал очень много и прекрасно разбирался в хорошей пище. Его задевало то, как я растрачиваю еду даром: недостача денег и продуктов не мешала мне подчас выбрасывать свою порцию в мусорное ведро. (Меня всегда бесило, когда мать заставляла доедать то, что осталось на тарелке. Иногда мне хватало мужества сказать ей, что я не ведро для отходов. Но с тупыми, консервативным немцами это было все равно что совершить смертный грех. Кстати, я заметил, что у евреев такие же обычаи.) Еще Джо задевало, что я не получаю удовольствия от здоровой пищи, которую он мне приносил и к которой я даже не притрагивался.

Несмотря на то что мой друг был евреем, я заметил, что со своими он общается не очень охотно. Они наводили на него страшную скуку. Обычно он прерывал изысканную дискуссию (о психоанализе, к примеру) словами:

– Пошли сгоняем в пинг-понг.

За такое можно было схлопотать по морде от какого-нибудь гоя, но евреи-интеллектуалы никогда не пускали в ход кулаки.

Также Джо был полон сюрпризов. Однажды он пришел весь поглощенный Монтенем, известным французским писателем. (Его записная книжка полнилась цитатами из Монтеня.) Сейчас Монтень, хотя и ценится высоко, редко становится предметом обсуждения за столом. А вот Джо мог рассуждать о нем часами.

Однажды он попросил у меня карандаш, взял стул и начертал на стене моей студии: «Человек, который женится на своей любовнице, подобен тому, кто блюет в свою шляпу, прежде чем надеть ее на голову», – и подписал: «Монтень».

Джо много чего нацарапал на стене моей студии. Кое-что было из Селина. Например: «Мочился я на это с высокой колокольни». Джо обожал Селина, как и все мы. Однажды я удивил его, сообщив, что французы считают Селина антисемитом.

– Даже если он и не любил евреев, он был великим писателем, – сказал Джо. – Все равно я предпочту Селина всем этим еврейским простофилям, которые одарили нас всяким дерьмом.

Таким был этот Джо – сплошная откровенность. Я любил своего приятеля за отсутствие амбиций и за то, что он занимался самообразованием. Никогда не забуду тот день, когда он открыл для себя дзен. Он явился ко мне с книгой под мышкой, широко ухмыляясь, и сказал:

– Генри, вот оно! В этом есть толк. Это начисто отрубает всю иудейско-христианскую чепуху. Это заставляет тебя разуть глаза, рассмеяться и хорошенько пернуть. Почему я раньше об этом не узнал? Это спасло бы меня от многих мучений.

Так он продолжал счастливо щебетать. Затем однажды вечером, когда мы смотрели телевизор, он впервые увидел Алена Уотса и взглянул на меня с глубочайшим изумлением.

– А почему бы им в синагоге не завести себе таких парней? – спрашивал он. – Черт возьми, Генри, в жизни не встречал такого толкового парня. Так ты, говоришь, с ним встречался? Завидую. А я тут, значит, ношусь с этими недоумками актерами, психами и прочим дерьмом…

И тут он снова пускался в рассуждения о ничтожных актеришках, которые только и умеют, что считывать текст с подсказок, не допуская ни единой мысли в свои пустые башки.

Однажды повстречав Джо Грея, ты уже не мог забыть его – словно тебя прошибло током. В самом начале нашей дружбы он часто таскал меня на голливудские вечеринки. Что за скукотища! Но Джо вечно успокаивал меня:

– Подожди немного, скоро появятся горячие дамочки.

Смешно, но он мог подойти и заговорить с любым важным гостем на вечеринке. Западая на какую-нибудь мордашку, он тут же обещал ей работу и все богатства мира. В бумажнике у него всегда имелись визитки с именем и адресом. По ходу вечера он рассовывал свои визитки, словно лотерейные билетики. Я всегда удивлялся тому, сколько девчонок их сохраняли и начинали названивать по указанному телефону буквально на следующий день. Но Джо к тому времени уже, разумеется, забывал даже, как их зовут.

– Ванда? – переспрашивал он. – Ах да, ты такая блондиночка, да?

– Нет, – могла ответить она простодушно. – Я низенькая, полноватая брюнетка.

– Тогда иди в жопу! – отвечал он и вешал трубку. Разумеется, каждый раз, беря меня с собой, он устраивал мне настоящую пытку – я сгорал от стыда.

– Это мой друг, Генри Миллер, писатель. Ну, вы знаете – «Тропик Рака», «В мире секса»…

Человеку, к которому он обращался, такие имена и названия, как Генри Миллер и «Тропик Рака», были совершенно незнакомы, но он с большим удовольствием изображал несомненную осведомленность. Некоторые из них даже напоминали мне, что мы встречались где-то в Париже, Лондоне, Берлине или где-то далеко в Южной Америке – в общем, везде, где они никогда в жизни не бывали.

На таких вечеринках я обычно приставал к Джо с одним вопросом:

– А когда мы будем есть? И что мы будем есть? Джо быстро наворовывал мне жратвы.

– Что ты все о еде да о еде?! – приговаривал он при этом. – Я притащил тебя сюда, чтобы поглазеть на цыпочек. Только глянь на ту вон, с большими сиськами! Хочешь, я вас познакомлю?

– А ты ее знаешь?

– Естественно, нет. Но какая разница? К тому же ты известный писатель. Она будет только рада познакомиться с тобой. Да она просто описается от удовольствия. Уж я-то этих сучек знаю!

Но меня в Джо Грее интересовали не бабы, которых он подкладывал ко мне в постель, а его мнение о книгах, которые ему нравились. Над его камином выстроились в ряд и чарующе светили корешками лучшие книги, о каких можно только мечтать. Берясь за книжку, он заглатывал сразу и крючок, и грузило, и удочку и уже с ней не расставался. Он не просто делал пометки и выписывал целые абзацы из любимых книг – он тут же читал все книги, которые автор мог упомянуть по ходу дела. (Не знаю лучшего способа выбрать для себя стоящее чтение.) Между прочим, и это говорит в пользу Джо, я знал только еще одного такого человека, который коллекционировал и читал замечательные книги, Джона Каупера Повиса. Навестив его в Уэльсе, я тут же обратил внимание на полку с книгами передо мной, где стояли Гомер, Вергилий, Данте, Вийон, Рабле, Достоевский, Шекспир, Марло, Вебстер, древнегреческие драматурги, Овидий, Лукреций, Лонгин и другие. Я был очень удивлен и спросил (довольно нагло), перелистывает ли он их хотя бы. К моему вящему изумлению, он ответил:

– Ну что вы, Генри, я перечитываю их все каждый год. А главное – он читал все в оригиналах! Конечно, Повис

был необычным человеком. Чтение и перечитывание классики не иссушало его, а наоборот, только увеличивало его любовь к жизни.

В Джо-читателе меня привлекало и его благоговение перед некоторыми писателями. Никогда не забуду, как он приступал к Ричарду Джефферису, автору «Истории моего сердца». Он таскал эту книгу с собой и совал ее всем подряд, хотели они этого или нет.

Помню, как он среагировал на первый прочитанный им роман Достоевского.

– Почему никто не сказал мне о нем раньше! – вскричал он. – Да это не писатель, это просто волшебник! Титан!

Но страннее всего было наблюдать, как он обрабатывает девушек, не выпуская из рук любимых книг. Как читатель уже, наверное, заметил, Джо считал баб тупыми созданиями. Мне нравилось смотреть, как он управляется с девушкой одной рукой, держа в другой Достоевского, к примеру. Если вдруг девушке случалось действительно любить книгу, которую Джо ей подсовывал, он был готов в буквальном смысле расцеловать ее попку. Вообще-то тупым бабенкам не полагалось любить Достоевского или Германа Гессе, другого любимца Грея.

Он привязывался к женщинам так же, как и к писателям и художникам. Просто невероятно, с каким жаром он мог превозносить достоинства новой шлюшки, на которую запал.

– Ты просто ее не знаешь, – говорил он. – Может, она и шлюха, но ей можно доверять.

– Что значит «доверять», Джо?

– Ну, то есть, если у тебя нет денег, нужна помощь, можно пойти к ней. Она поможет кому угодно. Я видел, как она отсчитала сотню баксов такому ублюдку, который и задницу-то ей лизать недостоин. Точно тебе говорю, в беде она настоящий друг. Она может даже бесплатно трахнуться, если, конечно, ты ей нравишься.

Другая могла понравиться ему, если она так же сходила с ума по здоровой пище, как и он. А третья – потому что любила собак.

– Между нами, – делился он, – я думаю, она с ними трахается. Заметил, как Байрон ее обнюхивает? Да, собак-то она любит, а кошек и птиц не выносит, представляешь?

Живя в этом сумасшедшем доме под названием «Голливуд», он познакомился с разными уродцами. Я имею в виду настоящих уродцев, которые выступают в шоу. Была одна карлица – она ему страшно нравилась, думаю, потому что она тоже любила читать.

Если Джо кого-то не любил (а не любил он обычно евреев, как это ни странно), то не выносил их и его пес Байрон. Я уже говорил, что Байрон был почти совсем как человек – он схватывал такие вещи, до которых ни за что бы не доперли тупые подружки его хозяина. Но вообще-то он был, конечно, скотиной – вечно пытался что-нибудь изнасиловать: ногу, мебель, дерево, хотя ни разу не спаривался по-настоящему. Это, конечно, ненормально, учитывая, что его хозяин и повелитель был большим знатоком женских прелестей. Как выяснилось позже, проблема заключалась в том, что Джо не считал окрестных сук достойными его пса. Многие наши друзья пытались подобрать Байрону подходящую пару, но так и не преуспели в этом. Джо говорил, что не променял бы Байрона даже на его копию, отлитую из чистого золота.

Когда Джо приходилось уезжать из города по работе, он жалел, что не может оставить трубку снятой, чтобы разговаривать со своим любимцем. Так, если вдруг Байрон при звуке его голоса лаял, Джо мог говорить с ним часами, на что не способен даже самый заядлый собаковод и кошатник. Иногда Джо элементарно не хватало денег на хорошую жрачку, но Байрона это не затрагивало – он всегда ел только самое лучшее и дорогое, и Джо это делало счастливым.

Однажды я встретил своего приятеля – он так весь и светился.

– Что случилось, Джо? – спросил я. – Чего это ты такой счастливый?

– Пойдем со мной, – сказал он. – Я просто прогуливаюсь по улице в надежде встретить одну дамочку, живущую в этом районе. Я тут флиртовал с ней…

Услышав слово «флиртовал», я просто не поверил своим ушам.

– Ну да, – продолжал он, – по-моему, она из таких… из романтичных. Ну, хорошо выглядит, одевается, воспитанная и все дела.

– Ну-ка, ну-ка, – приободрил его я, подозревая, что речь вдет о новой страстной влюбленности.

– Большего сказать не могу, – ответил Джо. – Боюсь, все уже кончено. Я ей не подхожу.

Он рассказал мне, как выяснил, что она возвращается домой по вечерам всегда в одно и то же время. Он выгуливал собаку и так наткнулся на нее – а она живет совсем рядом.

Однажды вечером, вместо того чтобы пройти мимо, поздоровавшись, он остановился и сказал:

– Привет, красавица, что-то ты рановато сегодня.

– А вам какое дело? – холодно отрезала она. – И почему вы шляетесь у моего дома каждый вечер?

– Потому что, – нашелся Джо, – я тебя хочу.