На поверхности (Сборник рассказов) [СИ]

Пробегаю журнал: да двадцать пять лет назад первая запись об ошибке. Это получается, на пятый год отпуска сбой произошёл.

Работу продолжаю, профессионально, без нервов. Проверил антизло, обновил из Центра, переустановил приложения, прогнал всё с контрольной точки по сию секунду. Проверил ещё раз. В работе системы ошибок не обнаружено. Удовлетворённо откидываюсь на спинку кресла.

«… — Ты, блин, мешать не умеешь, что ли?! Чё морду отворачиваешь?!

— Не знаю, ни разу не мешал.

— Учись, блин, — бригадир вырвал деревянный брусок из рук Дмитрия. — Битум вот так мешать надо. Берёшь двумя руками и чтоб палка до самого дна…

Вырвавшееся из бочки пламя не дало договорить. Оно охватило голову, в одну секунду сожгло волосы, перекинулось на рубаху, и на лице бригадира вместо скривленной мины презрения нарисовалась гримаса боли. Он дико заорал, и отбросив палку, рванул прочь от бочки. Но тут же взял правее и стал ничего не соображая нарезать круг возле большой лужи, вопя сквозь рыдания. Всё что мог сделать Дмитрий, это завалить его в лужу, чтобы хотя бы сбить пламя с одежды…»

«… Как сообщают источники из Чечни, возле посёлка Ведено была блокирована и уничтожена банда боевиков, которую возглавлял полевой командир Рамзан Угоев, уроженец посёлка Ведено. О судьбе пропавшего двумя днями ранее сержанта из части ФАПСИ, Колчина Игоря Николаевича до сих пор ничего неизвестно…»

«… В Ростовской области наконец-то арестован маньяк, державший в страхе город Шахты и окрестные поселения на протяжении трёх лет. Список его жертв по предварительным данным может составлять больше десяти человек. В основном это девушки пятнадцати-двадцати лет. Выжившая чудом последняя из жертв смогла полностью описать насильника и убийцу и вспомнить номер машины, в которую тот уговорил её сесть на одной из остановок города Шахты…»

«… Виктор Иванович устало выбрался из машины, и отпустив водителя, тяжело зашагал к крыльцу своего особняка. Этот день, с долбаным судом его утомил. Он стёр пот со лба.

— Я вам покажу, щенки, на кого пасти разеваете, — прошипел он, поднимаясь по ступенькам.

— Жанна! — позвал он жену, разувшись и пройдя в зал на первом этаже. — Жанна Сергеевна, — повторил он игриво.

В ответ только тишина. Он хмыкнул и нахмурился. Он привык, чтобы домашние встречали кормильца. Обойдя две комнаты, он услышал тихий шум воды в ванной и удивлённо ускорил шаг.

— Сейчас я ей устрою, — вихрем закрутилось в мозгу. — Ишь ты, купания всякие ей важнее, чем мужа встретить. И знает ведь тварь неблагодарная откуда я возвращаюсь.

Он с силой дёрнул на себя дверь и уже собрался было закричать, но наткнулся на глаза жены. Глаза были заплаканными, снизу потёки туши.

— Чё ревёшь? — холодно спросил он, с непониманием уставившись на неё.

— Рак, Витя. У нашего мальчика в мозгу рак.

Она потянулась рукой к струйке воды, но вдруг замерла, словно за долю секунды превратившись в камень. Виктор Андреевич тяжело сглотнул и по его спине побежали холодные волны. Не столько от сказанного, сколько от того, что он увидел дальше. Глаза жены стали вдруг мёртвыми, из них словно дыхнула на него ненависть всего ада, и медленно указав на него рукою, она прошипела сквозь стиснувшиеся зубы.

— Это ты… ты виноват. Это из-за тебя всё…»

Система всегда должна работать безупречно, и это основная задача моей деятельности. Даже не побоюсь сказать больше — сверхзадача. Бывают, конечно, неполадки и сбои, но для того и нужен сисадмин, чтобы суметь вовремя всё поправить.

Я выхожу из кабинета и почти бегом направляюсь в первый корпус. Быстро прошмыгнув мимо кабинетов начальства, ныряю к Отправщикам. На меня устремляются два удивлённых взгляда.

— Ты же вроде в отпуске, Лю, — говорят почти хором.

Я с глупым видом пожимаю крыльями.

— Да вот, вернуться нужно было. Мне б обратно, по-тихому.

— Понятно, — подмигивает один из Отправщиков. — Давай в «рогатку».

Я улыбаюсь. Аппарат, который за считанные секунды может отправить тебя в любую материнскую утробу, в любой точке Вселенной, эти шутники называют «рогаткой».

— Куда? — спрашивает второй, с готовностью наклонясь над клавиатурой.

— Как обычно, на свою подшефную, — отвечаю я.

— С определённой судьбой? Кстати, теперь можем сделать тебя сисадмином.

Оба задорно смеются. Я улыбаюсь в ответ. Славные парни, с юмором.

— Да не-е, — говорю я, останавливаясь перед «рогаткой» и оборачиваясь. — Этого мне и тут хватает. Давай-ка попробуем писателем. всё работает, как швейцарские часики

Птеродактиль

Сегодня утром папа подарил мне маленького птеродактиля, сказав, что нашёл его на скалах. Но как он мог его там найти, если птеродактили именно на этих скалах и живут, а он ходил туда за их яйцами. Значит, он его не нашёл, а просто взял, хотя я думаю, большой разницы тут, конечно же, нет.

Птеродактиль очень забавный, хлопает крылышками и постоянно разевает рот, а во рту у него даже сейчас, когда он ещё такой маленький, есть острые зубы. Поэтому папа сказал, чтобы я не засовывала ему в рот пальцы. Мне стало очень обидно. Я сказала папе, что я уже взрослая, мне двенадцать лет и никакие пальцы я ни в какой рот засовывать не буду. Папа извинился, погладил меня по голове и снова ушёл.

Он отправился добывать мясо. Мясо он добывает при помощи ружья и очень часто говорит — слава мутировавшим птицам, что оно у него есть. Без ружья, конечно же, было бы очень плохо. Я это тоже понимаю.

Мама положила яйца в дальней комнате. Там прохладней и они дольше сохраняются. У мамы всегда испуганное лицо, когда наступает день охотника. Так этот день называет папа. В день охотника, а случается он тогда, когда заканчивается еда, папа берёт ружьё и сначала идёт к скалам за птеродактилевыми яйцами, а потом в лес, чтобы кого-нибудь подстрелить, а я в это время обычно или читаю, или пишу всякие разности.

На самом деле, кроме этого, то есть чтения и писательства, я больше ничем почти и не занимаюсь. Из дома выходить нам с мамой нельзя, потому что это очень опасно. Так говорит папа, а папа он очень умный и знает почти всё.

Мама иногда рассказывает, что папа очень большой учёный и даже обладатель каких-то там премий, хотя я не совсем понимаю, что это такое. Но когда мама рассказывает, я чувствую гордость за папу, а мама почему-то плачет. Она говорит, что из-за его лишнего ума это всё и случилось.

Но маму слушать я не очень люблю, потому что она рассказывает всегда одно и то же и мне уже не интересно её слушать. Я, конечно же, не говорю ей об этом, а терпеливо молчу и иногда киваю головой, когда она начинает рассказывать.

Папа же рассказывает всегда что-то новое, поэтому его я слушаю с огромным удовольствием. А когда он уходит охотиться, я читаю или пишу. Научил меня этому папа, и он всегда говорил мне во время уроков, когда я только училась набирать слова на эктоплазе, что я очень способная и очень-очень талантливая, и мне нравилось, когда он так говорил.

А когда он рассказывает, я порою и рот открываю, так всё интересно. Иногда бывает даже страшно. Особенно было страшно, когда папа рассказывал про мутировавших птиц. Он говорил, что в каком-то там году птицы мутировали и стали очень большими, и тогда мировое правительство раздало всем ружья, чтобы люди могли защищаться. Вот благодаря этому у нас и есть ружьё.

Мама говорит, что однажды папу выгнали с работы, за то, что он пошёл против начальства, и всегда при этом тяжело вздыхает, а иногда начинает снова плакать. Папа тоже рассказывал об этом, но он почему-то вёл себя совсем по-другому. Он то злился, то смеялся, и я злилась и смеялась вместе с ним, потому что папа очень заразительно рассказывает.

Мама говорит, что именно из-за того, что папу выгнали, он и стал делать эту чёртову штуковину прямо в доме. Он натащил всяких деталей и приборов и протянул по всем комнатам провода. Но я этого не помню, потому что мне было тогда всего два года.

Папа же говорит, что если бы его не выгнали, то он бы никогда не сделал то, что он сделал. Он говорит, что эта гениальная мысль пришла к нему тогда, когда он отстранился от вечной суеты, это слова папы, и наконец-то, обрёл достаточно времени для свободного и продуктивного мышления. Но когда он так говорит, он почему-то смотрит на меня с какой-то грустью и гладит по голове. А иногда повторяет по нескольку раз, что всё будет хорошо, и что он что-нибудь обязательно придумает.

Папа с мамой постоянно ругаются, а я всё слышу. Не потому что я подслушиваю, вот ещё, а просто потому, что они ругаются на повышенных тонах, это слова мамы, и между ними уже давно нет взаимопонимания.

Чаще всего мама ругает папу за то, что он затащил нас сюда, и что нужно было прежде всего думать о ребёнке(это обо мне), а не о своих гениальных дуростях. А папа кричит в ответ, что он сам не предполагал, что всё так получится.

Хотя я всё знаю и без этих ссор и криков. Папа мне всё рассказал. Он что-то там понял насчёт времени, и что-то там написал про это. Написанное он отнёс начальству в институт, но там над ним посмеялись. Тогда он стал делать машину времени дома. Он трудился целых два года, как раз с моего рождения и до того момента, когда мы провалились, это снова слова папы, во вневременное пространство и нас забросило сюда. Он говорит, что хотел попробовать перенестись в прошлое всего на пару лет, но что-то там пошло не так.

Теперь наш двухэтажный дом стоит на поляне в каком-то там периоде. Папа говорит, что, слава богу, что перенёсся весь дом. Здешние животные принимают его за холм и не пытаются разрушить. Правда в доме пришлось завешивать все окна, потому что однажды в одно из них заглянуло какое-то чудовище, и мама очень сильно испугалась. Она громко вскрикнула и упала в обморок, а потом, когда она пришла в себя, им пришлось окна завешивать. Всего этого я, конечно же, не помню, потому что мне было тогда всего два года и три с половиной месяца.

Именно поэтому мама всё время плачет. Ей здесь очень страшно и она хочет вернуться назад в наше время.

Папа говорит, что это в принципе возможно, но требует какой-то там энергии, которой у него пока не хватает. Он соорудил на крыше солнечные батареи, но того что они дают хватает только на его ноутбук, на котором он постоянно решает какие-то формулы, и на то, чтобы понемногу накапливать. Он сказал, что так — дело пшик, и что от батарей хватит только на волну и то если собирать лет двадцать. Сейчас уже есть почти до наших времён, так он называет время которое далеко впереди, но чем удалённее отсюда, тем больше нужно энергии на прохождение временной плотности. Да и какой смысл посылать сигнал туда, где нет никаких институтов и ещё не существует какой-то там науки. Так говорит папа. Он вообще очень много говорит об этом, когда мы ужинаем варёнными птеродактилиевыми яйцами. Если, конечно же, быть точнее, то ужинаем мы одним яйцом, после которого даже немного остаётся на завтрак.

Он говорит, что знает точно координаты института, и что если он не найдёт здесь какой-то там уран, то придётся подождать, и ещё через десять лет он отправит волну в будущее, точно в район его института. Волна эта будет посланием, и она обязательно должна зафиксироваться на их компьютерах в виде информации. Так говорит папа, а мама только плачет. Она говорит, что ей жаль десяти лет проведённых внутри одного дома, без подруг, без развлечений и без будущего. Но папа говорит ей, что когда они вернутся, то он обязательно получит большую премию и они отправятся в тур по Солнечной системе. Иногда это маму успокаивает.

Ещё папа говорит, что когда там получат сообщение, то они обязательно свяжутся с нами, потому что он в отправленной информации объяснит им как это сделать. А уже через месяц они смогут построить машину времени и вытащить нас отсюда. Он говорит, что там у них, энергии очень много, и если бы столько было б у нас здесь, то мы могли бы летать во времени туда-сюда не зная никаких проблем.

Когда он это говорит, он всегда улыбается. Папа он вообще очень добрый человек, и если бы мама не начинала ругаться первой, то он бы никогда не повышал голос. Я так думаю. Хотя в последнее время он и бывает мрачен, и даже немного злой, но это только потому, что энергия которую он собирает, куда-то просачивается, и по последним расчётам, чтобы накопить на волну понадобится тридцать лет. Мама говорит, что это очень долго, и что тогда им будет уже по шестьдесят пять, а мне тридцать два.

Но папа всегда объясняет ей, что при здешней чистой и нетронутой прогрессом природе мы будем стареть гораздо медленней и шестьдесят пять лет здесь будет всё равно, что сорок там. Но мама ему не верит, и они снова ругаются.

А в последние два ссоры папа даже ударял маму. Не сильно, но я слышала, как мама кричала — не трогай меня! И ещё, в последнее время, она говорит мне, чтобы я не раздражала папу, потому что ему очень и очень тяжело, и его не надо злить.

Я всё это понимаю, но не понимаю, как можно скрыть то, что случилось несколько минут назад. Я хотела сказать маме, но боюсь, она станет снова плакать, а мне и так тяжело на душе. И всё из-за этого маленького птеродактиля с его этим вечно открывающимся ртом.

Я просто хотела узнать что-нибудь побольше о нём, как быстро он растёт, или чем его кормить, например. Папа мне несколько раз показывал, как пользоваться его ноутбуком и говорил, что в нём очень и очень много полезной информации. Я тайком зашла в его кабинет, когда мама прилегла в спальне, чтобы немного отдохнуть, и стала искать в библиотеках, которых у папы в ноутбуке очень много, что-нибудь про динозавров. Я хотела узнать, чем мне накормить этого маленького зубастого монстра, и не заметила, как он взялся грызть проводки.

Точнее, я заметила, как замигала какая-то зелёная лампочка на приборе, висящем прямо над столом, потом замигала красная на приборе стоящем возле стола, а потом появилась надпись на экране о том, что сообщение отправлено в двадцать второй век до нашей эры.

Я очень сильно испугалась, и схватив разивающего рот питомца, убежала в свою комнату. А когда мне становится страшно, я либо читаю, либо пишу на эктоплазе.

* * *

P. S. Данный текст был найден шесть лет назад на странном носителе в виде кристалла, в формации S юрского периода, при раскопках вблизи городка Стара-Загора. В дальнейшем по периметру были также обнаружены остатки железобетонного строения, по предположению — жилого помещения. В одной из комнат этого строения найдены три плохо сохранившихся скелета, два взрослых и один девочки лет двенадцати. В хорошо сохранившихся лобных костях детского и женского черепов ясно различимы пулевые отверствия диаметром в полтора сантиметра, что навело на мысль о насильственной причине их смерти. Предположение подтвердилось, когда был полностью раскопан скелет мужчины с таким же пулевым отверстием в черепе и остатками неизвестной конструкции оружия рядом с фрагментами правой кисти. Под скелетом девочки археологами были найдены плохо сохранившиеся осколки, предположительно фрагменты лучевой кости принадлежавшие маленькому птеродактилю. Видимо девочка придавила его собою, упав после выстрела.

На поверхности

Газета «Массаракш! Мир наизнанку», март 2007

Вот уже второй день мы находимся на поверхности единственной планетки, вращающейся вокруг Бетельгейзе. И находимся на ней в странно-прямом смысле этого выражения. Джек (Джек — мой напарник. Англичанин.) в одних джинсах, с отрешенным видом валяется со вчерашнего вечера возле корабля. А я все еще вожусь с буром на что-то надеясь. И знаете, я уже не понимаю, что я здесь делаю. Мне отлично жилось на земле. Богатые родители, толпы влюбленных девушек. Я мог бы стать классным юристом. Или журналистом. Нет же. Мне приспичило стать астронавтом-первопроходчиком. Видимо, сказалась юношеская любовь ко всяким там приключенческим романам.

В школе астронавтов нас, конечно, предупреждали, что мы можем столкнуться с чем-нибудь необычным и загадочным. С недружелюбными и непонятными формами жизни, например. Или с небольшими отклонениями от законов Земной физики. Короче, с так называемыми исключениями из правил. Редкими исключениями. Редкими, потому что эти уроды ученые, видите ли, считают, что в нашей галактике все подчиняется тем же правилам, что действуют в солнечной системе. Сволочи! Могли бы и получше пошевелить мозгами, чтобы предусмотреть что-нибудь эдакое.

То эдакое, с которым мы столкнулись. Дело в том, что у этой чертовой планеты нет ничего, кроме поверхности. Да, вот такая петрушка. Ничего, кроме ровной, гладкой, сраной поверхности. Ни одного углубления или отверстия. Да что там отверстия. Ни одной царапинки. Голимый бильярдный шар.

Впрочем, и это не верно. В бильярдном шаре есть что-то внутри, правильно? А у этой планеты под поверхностью нет ничего. Абсолютно ничего.

Вы спросите, зачем мы вообще на нее прилетели? К сожалению, в Млечном пути так мало планет, что выбирать не приходится. Да и кто знал, что этот шарик окажется с такими прибамбасами.

Уже сразу после приземления, нам с Джеком показалось странным, что на поверхности планеты не осталось ни каких следов от реактивных турбин, которые мы включили для торможения, сразу же, как вошли в атмосферу. И еще, нас удивил внешний вид планеты. Ровная до чертиков. Ни гор, ни впадин. Хотя, на этот счет мы особо не заморачивались. Решили, что приземлились в местной пустыне. А вот насчет следов от турбин…

Я помню, как Джек напряженно, на ломаном русском произнес:

— Здесь что-то не так, капитан. Ей-богу не так.

Я и сам почувствовал, что не так. Но надо было делать свою работу. Надо было приниматься за исследование планеты.

Около часа мы потратили на изучение местной атмосферы. Ни черта необычного. Почти как Земная. Пару часов монтировали оборудование для бурения. А потом… а потом, до самого захода Бетельгейзе, мы просидели, глядя, как идиоты, на мониторы компьютеров. Все компьютеры абсолютно серьезно показывали, что бура под поверхностью нет.

Но мы своими глазами видели, как бур уходит в поверхность! А по всем показаниям, там, под поверхностью, его не было.

В попытках понять данную странность, мы здорово пополомали мозги. К вечеру они, видимо исчерпав свой потенциал, отказались понимать что-либо вообще. Тогда мы бросили все к чертовой матери и решили поужинать. Джек сбегал в корабль за тюбиками со жратвой, которые мы не полностью опустошили утром, когда изучали атмосферу, и устроившись поудобней на гладкой поверхности, мы собрались с горя объесться.

И вот тут я испугался. Да и Джек, я думаю, тоже. В тюбиках ничего не было. Они были абсолютно пустыми! Я не знаю, как Джеку, но мне в голову сразу пришла, с одной стороны идиотская, а с другой стороны, достаточно обоснованная и пугающая мысль. Я резко обернулся в сторону корабля. Поздно! Джек закрыл люк.

И вот он со вчерашнего вечера безучастно лежит в одних джинсах возле корабля и отрешенно смотрит в небо. Со мною не разговаривает, считая, что он того не достоин. Что это из-за него мы попали в такую заварушку. И если бы его не дернуло закрыть люк, который оставался открытым с самого приземления…

Я пытался его убедить, что это не так. Что он ни в чем не виноват. Что если бы он не закрыл люк теперь, нам бы все равно пришлось его закрывать при отлете. Но Джек ничего не хочет слушать. Он закрывает уши руками. А на этой планете это ой-как опасно.

Поэтому я уже часа два не беспокою его, а плюнув на бур, молча сижу и пишу эту записку. Конечно, данное занятие довольно глупое, но ведь надо чем-то заниматься, хотя бы для того, чтобы не сойти с ума. И я уже подумываю, а не положить ли мне ее в герметичный контейнер? Ха-ха.

Здесь вот какая петрушка-то. Хотя, конечно, это всего лишь версия, но мне думается (да и Джеку тоже), что здешняя атмосфера то ли боится герметически закрытых пространств, то ли просто недолюбливает сложно организованную материю. Вот поэтому я думаю, а не живая ли она? Хотя, это к делу не относится. А относится вот что. Как только пространство, в которое проникла местная атмосфера, полностью герметизируется, все, что находилось внутри, исчезает. Словно распадается на атомы. Или куда-то переносится. На какую-нибудь мусорку на краю Вселенной. Ха — ха. Звучит, конечно, глупо, но я, черт возьми, не знаю, как сказать об этом не глупо. Да и вообще не уверен, правильно ли мы с Джеком все поняли?

Но я своими глазами видел — когда мы открыли люк корабля, внутри ничего не было. И знаете, что я думаю?

Если мы когда-нибудь выберемся отсюда, я с большим удовольствием набью морды всем уродам ученым, которые что-то там вякают про общие правила для всей галактики.

А если не выберемся… Хм, да отсюда просто невозможно выбраться!

Что ж. Смерти от жажды я предпочту другую.

Закрою глаза, уши, ноздри…

Гадина

Журнал «Супертриллер», апрель 2008

Бабка, а вернее прапрабабка, сидела на ветхом, казалось сто лет некрашеном крылечке, такого же, как она старого дома, подстелив под себя коврик из лоскутков, и наблюдала за незамысловатой игрой пятилетнего праправнука. Вчера приезжала его мать, ее правнучка, и оставила мальчугана у нее на все лето.

— У меня появилась хорошая работа, — сказала она. — И мне не с кем оставить Сашеньку.

Она еще долго рассказывала, как год назад ее бросил муж. Как она год прожила в нищете, без работы. И вот, наконец-то, ей немного повезло. Она нашла хорошую работу. Конечно, работа отнимает много времени, но зато перспективная.

— Когда я встану на ноги, — говорила она вчера вдохновенно, — Я заберу Сашеньку. И вас заберу к себе.

— Как же, — думала бабка. — Если ты привезла дитя к столетней старухе, значит, что-то тут не так.

По лицу правнучки бабка догадалась, что та пьет. Или еще что похуже. Вот уже больше двадцати лет никто из родных не навещал ее. Последний раз, лет двадцать пять назад, приезжал к ней один из внуков со своей женой и маленьким ребенком. Бабка хотела спросить правнучку — чья она? Но передумала. Вдруг спугнет и нерадивая мамаша заберет малыша. А такого подарка судьбы больше не будет. Тем более, что подошло время.

Правнучка побыла всего час и уехала. Ни денег, ни сменных вещей она не оставила, а бабка и не спросила — почему? Зачем? И так все было понятно.

Непонятно было одно. Почему ей так неожиданно повезло?

Бабке было уже сто шесть лет, и время подошло. Она вспомнила то лето, когда ей было семьдесят шесть. Тогда ей тоже повезло, и времени пришлось отодвинуться.

Саша ковырялся в земле, извлекая из пыли камешки. Некоторые из них он разбивал большим камнем и потом подолгу рассматривал места сколов. В селе почти не было его сверстников. Большинство молодых семей давным-давно перебрались в город, да бабка и не позволила бы ему ни с кем знакомиться. Ей это было не нужно. Поэтому весь день Саша ковырялся во дворе, иногда искоса поглядывая на сидящую на крыльце бабку. Бабка же почти не сводила с него взгляда. В ее голове крутилась только одна мысль.

— Почему же мне так повезло?

День пролетел, как всегда, незаметно, схожий этим с самой жизнью. Стало быстро темнеть.