На поверхности (Сборник рассказов) [СИ]

Через два года, среди тех, кто имел работу, в разы выросло количество тех, кто отказывался от неё. И даже не потому что они, как они сами объясняли, завидуют тем двум миллиардам неработающих и занимающихся лишь развлечениями землянам, а потому что потеряли стимул для труда. Если нет необходимости, как раньше, ежедневно утолять голод, то, стало быть, и нет необходимости ежедневно надрываться. А иметь десятый телевизор, или сотые джинсы, оказалось не так уж и интересно. Так был решен вопрос с неработавшим населением. Теперь все люди были разделены на две группы. Пока одна группа работала, зарабатывая на путешествия и развлечения, другая путешествовала и развлекалась.

Люди стали более спокойны и свободны. Им не нужно было заботиться о завтрашнем дне так, как они заботились о нем до появления старков. Завтрашний день теперь не грозил голодом, необходимостью идти на унижение ради куска хлеба, не грозил смертью от неимения средств на пропитание. Завтрашний день был всего лишь завтрашним днем, когда вставало солнце, и ты мог заниматься всем, чем тебе угодно. Даже те, кто находился в группе на данный момент работающих, частенько безо всяких уважительных причин не выходили на работу, предпочитая заниматься любимыми хобби. Их совершенно не пугало то, что они могут быть лишены рабочего места. Ведь они работали, для того чтобы иметь деньги на, если так можно сказать, товары второй необходимости, а не для того чтобы иметь возможность питаться.

Из-за огромного количества праздных, в первые десять лет стали бурно развиваться все виды искусств. И многие, благодаря неограниченности свободного времени, достигали своих вершин, становясь настоящими мастерами. Но именно неестественно большое количество достигших мастерства и привело к тому, что произведения искусств вскоре обесценились.

Обесценилась и религия. Не осталось жаждущих, остались только пресыщенные. Христианство вообще лишилось многих первозначимых для этой религии понятий и обрядов. Из-за невозможности его соблюдения, исчез пост. Святое причастие тоже обессмыслилось. Ибо верующий стал неспособен вкушать плоть Христову, и пить кровь его. Люди стали задумываться, а взалкал бы Иисус, проведя сорок дней в пустыне, если бы на его животе висел старк? Многолетнее голодание Будды в Урувельском лесу уже не могло возыметь действие на умы верующих, и многие буддисты отошли от самой древней мировой религии. Стало бессмысленным и отношение мусульманства к свинине. Теряя, религии уступали дорогу, начавшей свое массовое паломничество науке, названной историками «дилетантской».

Появились десятки тысяч «новых ученых», которые стали выдвигать всевозможные гипотезы, относительно того, какие новые горизонты открывает для человечества симбиоз со старками. И все рисовавшиеся ими картины будущего, не сильно отличались от религиозных представлений о рае, ведь все они ни на минуту не забывали о том, что старки когда-то явились для людей истинным спасением, не дав познать отчаяние голодных времен.

И никто не задумывался о том, что мы потеряли. Тот мощный стимул, который заставлял древнего человека выходить из безопасных пещер и идти в кишащий опасностями мир ради добывания пищи. Тот мощный стимул, который толкал человека на подвиги, вынуждая бросаться с одной лишь дубиной на превосходившее его в силе и ловкости животное. Мы потеряли голод. Голод, который делал человека бесстрашным. И все это ради успокаивающей уверенности в завтрашнем дне.

И вскоре у людей полностью атрофировалась пищеварительная система. Не занятый своей прямой обязанностью желудок сжался до размеров грецкого ореха, железа перестала выделять желудочный сок и постепенно отмерла. Люди, читавшие книги писателей, создававших свои произведения до появления старков, искренне не понимали те места, где описывалось наслаждение от употребления изысканных блюд. Тем более что уже появилось поколение, находившееся с рождения в симбиозе со старками и не евшее в своей жизни ни разу.

И вот, когда они полностью сменили так называемое «переходное поколение», началось то, что мы наблюдаем сейчас. То, что разрушило иллюзии человечества, и вновь повергло его в панику.

Старки начали отделяться.

И тут мне вспоминается книга некоего А.Р. вышедшая небольшим тиражом еще в первые годы симбиоза. Она не произвела никакого впечатления на людей, или если сказать правдивей, прошла абсолютно незамеченной. Весь небольшой тираж сиротливо полежал на книжных полках, после чего, получив звание «макулатура», был хладнокровно переработан.

И только несколько авторских экземпляров, который А.Р. получил от издательства, избежали жестокой участи. Некоторые из них были подарены писателем своим друзьям, одним из которых был мой дед. И вот этот-то экземпляр я и обнаружил, когда копался в старом шкафу.

И вот о чем мне поведала эта книга.

«Придет время и мы, люди, уже неспособные самостоятельно употреблять пищу, станем полностью зависимы от этих существ. И тогда они отделятся, оставляя нас умирать страшной смертью. А потом придут те, кто их создал…»

Последняя фраза весьма туманна, но мне кажется, я начинаю понимать, что подразумевал под этими словами А. Р. Теперь, когда старки отделяются, все стало предельно ясно. Я вижу, как люди погибают, неспособные к самостоятельному существованию. А те, чьи старки еще не отделились, живут в постоянном страхе, ожидая это неизбежное событие. А событие это — неизбежно.

С каждым днем старков отделяется все больше и больше. Число погибших после отделения приблизилось уже к трем миллиардам.

Я тоже живу в постоянном страхе. Я знаю, что мне осталось ждать совсем не долго. Впрочем, не только мне, но и всему человечеству. И мне очень обидно.

Нет, не потому, что я умру. И не потому, что умрет все человечество. Абсолютно не поэтому.

Мне обидно, потому что я знаю — мой старк отделится до того, как космические корабли тех, кто их создал, приземлятся на эту планету, и я не смогу всадить пулю хотя бы в одного из них.

Сисадмин

Журнал «Магия ПК», октябрь 2010

Система всегда должна работать безупречно, и это основная задача моей деятельности. Даже не побоюсь сказать больше — сверхзадача. И дело тут совсем не в том, что в противном случае можно получить реальную взбучку от нашего главного, в этом плане как раз-таки всё нормально, он парень добрый. Дело в самом себе, в том, какова мера ответственности, которую ты избрал для себя лично…

Дмитрий Шепелев на работу, как обычно, опоздал. Бригада уже сидела переодевшись, в маленькой подсобке, вовсю дымя сигаретами.

— Блин, явился, — злорадно протянул «серый кардинал» бригады Пётр Байков. — Опять на его кислую рожу целый день смотреть.

Бригада загоготала.

Дмитрий молча переоделся и плюхнулся на скамейку в углу подсобки.

— Чё? Этому как обычно — потяжелее? — улыбаясь спросил бригадир, низенький двадцатипятилетний парень. — А, Петь? — он глазами Табаки посмотрел на Байкова, но тот проигнорировал его.

— Чё, Шепелявый, — Байков уставился на Дмитрия, — Опять в отрыве от коллектива? Типа, западло?

Дмитрий не ответив, достал сигарету и закурил.

— Видали? — Байков окинул взглядом бригаду. — Ему и базарить с нами западло.

— Так его, это, — снова вступил бригадир, — Опять на отбойник сегодня?

— Не, — Пётр покачал указательным пальцем. — На отбойнике сёдня халява, мы с Боником пойдём, — он бросил взгляд на мелкого пацанёнка, который уже подобострастно улыбался. — Да, Боник?

Тот быстро закивал.

— Тогда это — бригадир почесал лоб — Сегодня яму у четвёртого цеха нужно выкопать.

— О, точняк, — Пётр кивнул. — Яма это хорошо, — он снова уставился на Дмитрия. — Вот так вот, дружище. Был бы ты с коллективом, я бы взял тебя с собой на отбойник. Там сегодня вообще ничего делать не нужно, понял?

— Мне всё равно, — Дмитрий стряхнул пепел в пустую консервную банку. Хреново, конечно, после бессонной ночи в землю врываться, но с другой стороны, зато в одиночку. Можно спокойно додумать рассказ, который начал вчера вечером.

— А, ну да, — Пётр усмехнулся. — Базарить ему с нами западло, в карты он с нами не играет, в обед пожрёт и сваливает сразу куда-то. Дрочить, что ли, уходишь?

Бригада снова прыснула от этой заезженной шутки.

Дмитрий молча продолжал курить почти не слушая словесный понос Байкова. Тем более что тот мог изливаться в течение всего рабочего дня безостановочно.

— Ты понимаешь, что такое коллектив? — продолжал «серый кардинал». — Это когда каждый друг за дружку, помогает, если чё. Понимаешь? Или тебе насрать? Не, ты скажи, чё там, мы не обидимся. Нам и без тебя нормалёк, если чё…

До обеда Дмитрий успел выкопать половину ямы и почти проработать в уме финал рассказа. Торопливо доставая из пакета банки с обедом, он уже предвкушал, как быстро поев, снова уединится в разбираемом здании старого Уксусного цеха, на огромной широкой трубе и продумает финал с тщательностью.

— Чёрт! — звон вслед за разбитым стеклом разлетелся по подсобке.

— Ха! — тут же откликнулся Байков. — Не повезло тебе, бригадир.

Сняв пластмассовую крышку со своей банки, он принялся уплетать за обе щёки, одновременно комментируя с набитым ртом:

— Эт потому, что спешить не надо. Поспешишь — людей насмешишь. Понял?

Дмитрий бросил взгляд на свой обед. Чего там Машунька сегодня положила? В одной банке был наваристый борщ, во второй картофельное пюре с двумя котлетами.

Отдавать борщ стало стыдновато, решат ещё, что котлеты зажал, и он протянул банку со «вторым» бригадиру.

— Держи.

— В смысле? — с недоверием спросил тот.

— Ну, у тебя ж разбилось, — Дмитрий пожал плечами. — Ешь.

Быстро расправившись с борщом, Дмитрий положил пустую банку обратно в пакет и поднялся из-за стола.

— Чё, опять дрочить? — засмеялся Байков, и бригада тут же подхватила. — А чё в картишки с коллективом желания нету?

— Ну если хочется человеку подрочить, — хихикнул бригадир, — Чего ему мешать?

Бригада разразилась смехом с новой силой, и лицо бригадира просияло. Не часто ему удавалось козырнуть своим «остроумием», но сейчас вот получилось и он довольно принялся за вторую котлету.

У хорошего сисадмина всё работает, как швейцарские часики. В смысле то, что зависит лично от него. Серваки, локалка, пэкадэшки. Но и то, что от него не зависит, всё равно должно как-то подгоняться, исправляться, и даже иногда доделываться. И с железом так, и с программками.

Антон плёлся по пыльной просёлочной дороге, время от времени озираясь по сторонам. На правой ноге щипала раздербаненая с утра мозоль, лоб холодили капли пота, во рту першило от пыльного ветерка, а мозг сам по себе матерился на потерявшего все края сержанта Колчина. И ничего с этим поделать Антон не мог. Ни с мозолью, ни с ветерком, ни со своим мозгом, ни с сержантом, который каждый день посылал «черпаков» по очереди в посёлок за водкой, а сам с утра до вечера валялся в палатке.

Их часть, ФАПСИ, обеспечивающая правительственную связь, в данный момент дислоцировалась недалеко от посёлка Ведено. Антон в начале радовался, когда попал служить именно в неё. Недалеко от дома, всего сорок километров, по слухам — без особой дедовщины и землячества, да и по определению — не самая тяжёлая служба. Присягу он принимал даже с неким воодушевлением, уже строя в голове планы на будущую жизнь после службы. Да, до дембеля ещё как до Пекина раком, но что может случиться в роте связистов столь непредвиденного, что кардинально изменит ход событий? Ну отхватишь с десяток раз пилюлей от дедушек, ну вши-собаки поедят хорошенько, ну ноги там-сям подгниют малость, ну поблюёшь от несвежего, переваренного в хлам сала, так это разве страшно? Вон его однокашник пишет (сначала домой, а потом уже мамка сюда — почтой), у них в ВДВ — вообще кранты. Командиры каждый взвод на «сто штук» напрягли, чтоб скопом собирали, и парням приходится продавать патроны с «калаша» по электричкам. Не продал, держи колобаху. В их роте одному так уже шею сломали, и пацана инвалидом домой отправили, кайфуй дальше как хочешь. В общем, неплохо у них…

Было бы, если б не Чечня. Десятого мая, сразу после Дня Победы, в их часть поступил приказ выдвигаться в сторону Моздока, а оттуда их тут же перебросили к посёлку Ведено. Расположились они в полукилометре от сводной роты ВДВ из Ростовской области, которая, как бы, должна была их охранять. Охранять-то «вэдэвэшники» охраняют, но парни там на всю голову отмороженные. Не дай бог попасться им под горячую руку, особенно когда те под «синькой». Мало не покажется.

Войдя в Нефтянку, район-посёлок на окраине Ведено, Антон ускорил шаг и двинулся напрямую по правой стороне улицы к воротам второго дома возле которого рос высокий инжир. В метре от ворот забор из камней был довольно сильно развален, и в проёме Антон разглядел старую чеченку, которая набирала воду из колодца. Проём этот «смастерили» всё те же «ВДВэшники», задев забор бэтером. Пешком они за водкой никогда не ходили, только на броне.

В голове снова замелькали ругательства на сержанта. Не, ну понятно, «соседи» те вечно по району мотаются, то зачистки у них плановые, то разведданные поступят. Им стрессы снимать нужно. У них только за последние две недели один «двухсотый» и два «трёхсотых». Ну а нашему барану зачем бухать? Из расположения части хрен вылазит, бородатых в глаза не видел, а пацанов подставляет. Самому мне нахрена оно: безоружным сюда переться? Конечно, по официальным сводкам данный район от боевиков очищен полностью, но разве неясно чего стоят все эти их официальные данные?

Антон коротко постучал в калитку и уже через секунд десять её открыла та же пожилая чеченка, которая успела набрать воды и теперь стояла с полным ведром от тяжести чуть наклоняясь вбок.

— Здрасьте, тёть Фатима, — Антон улыбнулся. — Мне четыре.

Женщина быстро окинула взглядом улицу.

— Заходи.

— Давайте я помогу, — Антон выхватил из руки женщины ведро и поплёлся вслед за нею к небольшому домику. — У меня мамка вот такая же, как вы, пятьдесят восемь в этом году будет, — зачем-то начал рассказывать он. — Я поздний ребёнок. И единственный. Мамка пишет тяжело ей стало по-хозяйству справляться. Она ж ещё огород этот постоянно разводит, не может, чтобы в земле не поковыряться.

Чеченка молча забрала ведро, вошла в дом и вернулась через пару минут с наполненным чёрным пакетом.

— Ну ладно, я пойду, — проговорил Антон, заглянув в пакет, в котором лежало четыре бутылки «палёной» осетинской водки.

— Хороший ты, — лицо чеченки стало задумчивым. — Храни тебя Аллах.

Антон развернулся и быстро зашагал к калитке. Перед КПП перепрячу, стал размышлять он, две в сапоги, две в рукава. И всё, больше не пойду. Пусть бьёт тварь, не пойду, пошлю его и всё.

Антон поклялся себе в том, что поступит именно так, и внутри стало чуть легче. Он даже устало улыбнулся, и принялся напевать под нос старую дворовую песенку. Но, открыв калитку, он резко замолчал и замер на месте, чувствуя, как в одно мгновение оледенела спина и больно сжалось сердце. Метрах в пяти стоял мужчина лет сорока в замызганном штатовском «комке». Всего долю секунды его взгляд был растерянным, а потом он резко вскинул висящую на плече АКСушку и нажал на спусковой крючок.

— Что делаешь, Рамзан! — последнее, что услышал Антон, крик чеченки. — Он же мальчик совсем!

Хотя, к программкам претензий хватает. Иногда думаю, а сами разработчики полностью в них соображают? Не, понятное дело, одни пишут коды, другие компонуют программные пакеты, третьи тестируют, но надо же как-то взаимосвязанней что ли, с хорошим мониторингом в обе стороны. А то иногда возникает ощущение, что у них одностороннее движение. Написал код, отдал, и забил. Глюки они, конечно, по-мелочи всегда есть, но не в таком же коли… хотя… может, это у меня чего-то?

Арсений Сергеевич Ситкин кружил по улицам на старенькой неприметной «шестёрке» уже битый час, поглядывая по сторонам поверх больших очков с толстой оправой, сдвинутых на нос. Но ничего подходящего что-то не попадалось.

Он свернул на Вольную и тут же увидел её. Она сидела на остановке, читая книгу. Одна, в лёгеньком платьице. Он остановил машину.

Чтобы уговорить её ему хватило трёх минут. Нагнал, как обычно, пурги про то, что он ректор одного из городских вузов и может помочь поступить не только на своё отделение, но и на любое другое. Связи, девочка, они и в Африке связи, сказал он ей с добродушной и немного грустной, словно ему было жаль данного обстоятельства, усмешкой.

По дороге он продолжил гнать пургу про куртку, которую нужно срочно забрать с дачи, бред по сути, но она вроде верила. Хотя Арсений Сергеевич имел по этому поводу давно сложившееся и очень конкретное мнение. Дуры они все, думал он, поглядывая на пассажирку, и твари. Все твари. Сидит, красавица, блин. Лет двадцать назад такая бы и не посмотрела на меня, взгляда бы не бросила. Невзрачный парнишка в очках с толстой оправой, одежда плохенькая, худющий, как жердь, и прыщи эти. Чёртовы прыщи. Что он мог предложить такой красавице? А теперь сидит вот она вся такая, думает, сейчас её в институт за красивые глазки устроят. Твари, все продажные твари…

Насиловал он её в лесополосе, отъехав от дороги всего метров триста. Удар по затылку килограммовой гирькой вырубил девушку, после чего осталось связать руки за спиною и залепить рот скотчем. Жаль, конечно, что приходится так поступать. Арсению Сергеевичу хотелось целовать её, хотелось, чтобы её руки ласкали его, но…

Закончив, Арсений Сергеевич придушил зарёванную девушку верёвкой, оттащил в полосу, за деревья, и прикрыл тело ветками. Не забыв вымыть руки, что он всегда делал после общения с этими продажными тварями, он поставил пятилитровую пластмассовую флягу обратно в багажник и устало плюхнулся на сиденье. По спине привычно пробежал холодок и в голове мелькнули неприятные мысли. Такое тоже было всегда, после каждого раза, и он уже почти не обращал на это внимания.

— Не заметут, — проговорил он уверенно, глядя на своё лицо в зеркале заднего вида. — Четырнадцатая уже за три года, и ничего, не замели. Продажные твари. Все продажные твари. И менты тоже. Не заметут, не переживай.

Он усмехнулся и подмигнул своему отражению.

Каждый сам выбирает степень ответственности и у меня она самая высокая. Так уж я устроен, если что-то делаю, то на все сто, если не на тыщу. Жаль, что отпуск придётся обрывать на середине, но по-другому… как вообще можно по-другому? Лично мне не понятно.

Потому я закуриваю сигарету и выхожу на балкон. Вид отсюда открывается, словами не передать, смотри только молча и впитывай. Лес и речку даже видно, ту, что протекает за городом. Интересно, я такой высокий этаж инстинктивно выбрал? Хм, да, скорее всего. Привычка.

Выбросив бычок, я ловко вспрыгиваю на парапет, и резко выдохнув, делаю шаг в пустоту.

— Я тебе говорил, чтобы этих мразей не было? Говорил? Можешь считать, что ты уволен.

Виктор Иванович Боголепин засунул телефон в чехол, быстро сошёл по ступенькам городского суда и зашагал к своему «Майбаху». Дверь торопливо открыл водитель Коля.

— Всё нормально? — осторожно спросил он, но шеф только зло бросил взгляд в его сторону, и молча нырнул в салон.

Откинувшись на мягкую спинку сиденья, Виктор Иванович ослабил галстук и закрыл глаза. Ох, и устал он с этим чёртовым судом.

Говорил же этому дармоеду, стал он думать с ненавистью в мыслях, чтобы из газеты «Открытой» никого на суде не было, так нет же. Дармоед чёртов, зам, что шеф не дожрёт, я сам ам. А зампрокурора падла, молодой, заносчивый. Ну ничего, я тебя пообломаю. Будешь знать, как на главу города рыпаться, щенок вислоухий. Погибла целая семья, погибла целая семья, растявкался щенок, раззадорился без хозяйских пинков. А нехрен было по ночному городу всей семьёй ездить на свое быдлячей старой ауди, спать надо, бля. Ни на рестораны, ни на казино денег нихрена, а ныкаются по ночам непонятно чего. Специально что ли, чтобы под моего «Крузака» с кенгурятником попасть? Ублюдки. Туда им и дорога, нищебродам. Не-е, меня так просто не возьмёшь. Я на этот пост руками и ногами дорогу себе пробивал, и деньгами тоже немерянными. Ишь ты, щеняра блохастая, удумал меня засадить. Пять лет, ну-ну. А Демьяныч-то, козёл старый, морда прокурорская, заднюю врубил, в больничку с инфарктом, типа, слёг. Ничё, я и тебе устрою, сука трухлявый…

Третий корпус, этаж второй, удивлённые глаза секретарши.

— Вы же вроде в отпуске…

— Да забыл кое-что, — бросаю первое, что приходит на ум.

В кабинете привычная тишина, монитор во всю стену, указываю на ярлык ПКД «Земля» и начинаю работу.

Ну конечно, антизло непонятно почему уже больше двадцати лет отключено, приложения «Суровая кара», «Возмездие», и утилитка «Справедливость» вообще не работают. Да, блин, вляпался я… вляпался бы, если б не вернулся вовремя. Но у меня своя мера ответственности, которую я сам себе определил.