Помоги проекту - поделись книгой:
– Нехристь! – орала на весь Несвиж тетя Стефания и, довольно прытко поспевая следом, больно лупила веником по попе. – Нехристь ты чумазая, куда только твои родители смотрят!..
Глава 4
– Прекрасное платье! Ты в нем такая красивая! Словно сказочная принцесса…
– Да, мамочка! Я очень довольна платьем! Приказчик в магазине не соврал: в точности по последней парижской моде фасон. Смотри, какой рукав – у кисти узко, а к плечу фонариком. Корсаж резной и плотный, а юбка шелковая, как льющаяся! Глянь, я иду, а юбка переливается, словно ручей течет. Придумают же такой фасон и материю!
Тэфа вертится перед зеркалом, то старательно изображает радость при виде роскошного свадебного наряда, то с преувеличенным интересом обсуждает предстоящее венчание и свадебный пир. Хотя больше всего сейчас хочется лишь одного: закрыться в своей комнате, упасть на постельку, накрытую вышитым гладью покрывалом, и горько плакать, и не готовиться ни к какой свадьбе…
За окнами усадьбы – Тэфа украдкой бросила взгляд через расчерченные тонкими серебристыми узорами стекла – снежная зима, скрипучий мороз, кровавое, выстывшее закатное небо, и озеро сжато ледяными оковами. А снега, снега повсюду, высоченные – иной день утром, коли слуги не почистят, и дверь наружу отворить не выходит. Такие же сугробы намело теперь и в душе, которая ждала любви, тянулась, как нежный цветок, к чему-то неизведанному, прекрасному, загадочному. Ох, бедная глупая душа, она не понимала ни счастья своего, ни покоя, все маялась, кого же ей полюбить: шляхтича Станислава или шляхтича Яна, оба и ростом высоки, и лицом пригожи. Правда, Станислав больше на охоте отличается, зато Ян стихов много знает и музицирует – заслушаешься. Оба готовы были посвататься, только намека ждали, что такое действие от них будет желанно и весьма приятно. Но не выбрать было между этими двумя красавцами: один день хотелось, чтобы рядом всегда находился сильный Станислав, а назавтра уже думалось, что Станислав силен да груб, зато Ян нежен и добр, а третьего дня опять вдруг казалось: добр Ян, да не силен… И вот в разгар этих терзаний, хоть и мучительных, но вместе с тем и приятных, отец заявил:
– Тэофилия, я принял решение связать твою судьбу с судьбой пана Юзефа Старженского. Завтра же будет объявлено о помолвке и свадьбе вашей!
– Ты хочешь выдать дочь за Старженского? Он же старше тебя, ему без малого шестьдесят лет! – воскликнула матушка и молитвенно сложила ладони: – Пожалуйста, не делай этого, не надо! Пощади нашу девочку! Такой брак убьет ее!
Пока матушка умоляла отца переменить свое решение, Тэфа попыталась совладать с эмоциями и осмыслить ужаснейшую новость. Слезами, как известно, горю не поможешь. А вот если подумать – может, и найдется какой способ перехитрить своенравного батюшку.
Хотя как его перехитрить? С самых детских лет ведь усвоено: отца не переспорить, и своих решений он никогда не меняет. Даже глупых решений! Сколько матушка ему говорила, что надо канаву, самую простую отводную канаву вокруг усадьбы вырыть. Дом стоит в низине, весной как начнется тепло, так вода усадьбу и подтапливает. А батюшка какую-то хитрую ямку распорядился сделать, с огромной бочкой внутри; говорил, что оттуда потом талую воду будет крестьянам удобно для своих огородов набирать. Да только уже сколько лет все не идет вода в ту ямку, а льется ручьями прямехонько на усадьбу, но батюшка и в ус не дует. Генерал, что с такого возьмешь! Привык командовать своими офицерами да солдатами. И считает, что дома можно вести себя аналогичным образом, матушку в грош не ставит, с мнением дочери никогда не считается. Поэтому ясно: хоть гром, хоть молнии, хоть все кары небесные обрушатся разом, а свадьбе быть, отец костьми ляжет, но от намерения выдать дочь за старика не отступится. Логики во всем этом нет, конечно же, никакой. Старженский богат, но ведь и другие женихи не беднее, и знатного рода, и с поместьями. Только батюшка – тот еще самодур. Коли душенька его чего-то возжелает – все, хоть трава не расти…
Во-вторых, будущий супруг, разумеется, ужасен. Матушка права: пан Юзеф стар. Но он еще к тому же и лыс, и толст, ну точно жирный неповоротливый боров. По его красному лицу (любит пропустить стаканчик-другой вина) рассыпаны мелкие темные бородавки. А еще он неопрятен, как придет отобедать, так весь костюм перепачкает. И от него всегда разит конюшней, ужас, ужас!
В-третьих… Да, да, в-третьих! Именно так, хотя ксендз на исповеди такие рассуждения никогда не одобрил бы и объявил бы их греховными… Пусть счастья никакого в этом браке не будет, это уже сейчас совершенно ясно понимается. Но сколько там доведется потерпеть, пока Господь не призовет к себе постылого старого муженька? Поди, не больше пары лет. Пан Юзеф после каждого обеда таким красным становится – кажется, вот-вот хватит его удар и толстяк скончается. Так что супружество окажется невыносимым – но недолгим. Недолгим! И ничего нет плохого в таких мыслях, ничего стыдного! Пусть это батюшке будет стыдно, что за старика дочь выдает, а ей хоть в петлю! Впрочем, немного времени продлятся муки – и то хорошо, и то радость…
Слегка утешившись последним соображением, Тэфа бросилась успокаивать матушку. Та рыдала так горько, что, казалось, ее сердце не выдержит, разорвется. А потом сделалось маменькино лицо совершенно бледным, а дыхание таким слабым, что пришлось даже посылать за доктором. Тот дал маме капель и сказал:
– Никак нельзя ясновельможной пани волноваться-с. Иначе – летальный исход.
Тэфа едва сдержалась, чтобы не наброситься на противного доктора, говорящего такие ужасные вещи, с кулаками. Пришел лечить – так пускай лечит, а не пугает! И без него тут теперь радости мало!
Ради мамочки, ради покоя ее и здоровья Тэфа и старалась. Делала вид, что не противится свадьбе, что довольна тем, как идут приготовления. И вначале было это даже не очень трудно – когда много времени еще оставалось до ненавистного союза с паном Старженским. Признаться, все время думалось о том, что если все удачно сложится, то жених до свадебного дня попросту не доживет. Но пан Юзеф, жирный боров, прямо расцвел накануне свадьбы и, как назло, все время говорил о прекраснейшем своем здоровье и самочувствии. И вот теперь, когда только вечер и ночь остаются до венчания, слезы так и норовят брызнуть из глаз.
Но, конечно, надо сдерживаться.
Ради дорогой любимой матушки, которая всегда помогала, прощала все шалости и никогда ни в чем не отказывала…
– Тэфа! Тэфа, ты слышишь меня?
Девушка расправила фату, дивную, прозрачную, расшитую серебряной нитью, и натянуто улыбнулась:
– Не очень, матушка. Что ты говорила? Я задумалась. Завтра все свершится. На все воля Божья. Только я волнуюсь капельку.
– А я как волнуюсь! Не на капельку, а на целое море!
Тэфа обняла матушку за худенькие плечи:
– На океан ты волнуешься, не меньше! Матушка, все пройдет хорошо. Не буду лукавить, любви у меня к пану Юзефу нет еще. Но я думаю, что со временем смогу его полюбить. Он станет хорошим мужем, будет заботиться обо мне.
«И вскорости помрет», – мысленно продолжила Тэфа, однако озвучить эту мысль постеснялась.
– Ты не расстраивайся, дочка. Главное, чтобы детки у вас побыстрее родились. Когда детки рождаются, какой там муж имеется – для женщины уже и не так важно. Я вот, когда замуж выходила, думала, не вынесу, помру, удавлюсь. А потом, как стала на сносях, и забылись сразу же все грустные мои мысли, я сделалась самой счастливой на свете! Ты такая красивая была, маленькая. Знаешь, у иной женщины дитя родится – все какое-то красное или даже синее. А у тебя личико было светленькое, глазки ясные. Ты сразу улыбаться стала, как я с тобой заагукала…
Тэфа слушала рассказ матушки, и сердце ее сжималось от жалости.
«Господи, Господи, так, значит, матушка тоже… А ведь да, так и выходит, отец намного старше мамочки. Просто раньше об этом задумываться не приходилось. Какие угодно в голову мысли приходили – о том, что матушка добрая, а отец строгий; о том, что с мамочкой можно поделиться самым тайным и сокровенным, а вот с батюшкой не стоит, засмеет. Только вот их разница в возрасте как-то совершенно не волновала. Что ж, теперь ясно, отчего мамочка так плакала, доведавшись про свадьбу. Сама знает, какие это муки, со старым да нелюбимым под венец идти.
Ох, матушка, от этого мне еще страшнее стало, – подумала Тэфа, снимая фату. Потом она нагнулась, чтобы стащить беленькие, белее снега туфельки. – Ты так страдаешь, и, должно быть, ждут меня тоже муки жуткие. Я даже еще не представляю, насколько жуткие…»
– Метель начинается али гости к нам? – Матушка, шурша голубым атласным платьем, подошла к окну и прищурилась: – Далече что-то виднеется, но еще не разобрать.
– Какая же метель, матушка, небо вон чистое да ясное, – пыхтя, отозвалась Тэфа. С ума можно сойти с этими туфлями! Красивы, но так туго застегиваются пряжечки, потом их прямо и снять невозможно! – Наверное, горничную надо кликнуть, сама не управлюсь.
– Давай помогу. – Мама присела на корточки, попыталась совладать с застежками, но тонкие пальцы ее так и соскальзывали вниз. – Да, знатные туфли мы с тобой выбрали. Все, не снимаются. Постоянно их теперь носить придется, к любому платью. И в постель в них тоже отправляться будешь!
Завозившись, Тэфа не услышала, как к дому подъехала карета.
Поэтому, когда в покое вдруг появился высокий молодой господин в черной фрачной паре, белоснежной сорочке и даже парике и цилиндре, для нее это стало полнейшей неожиданностью. И к тому же довольно пренеприятной неожиданностью.
Хороша картина, вот срам: невеста и ее матушка, то плача, то смеясь, отчаянно сражаются с застежками на туфлях! Да еще и подол свадебного платья для удобства задран самым пошлейшим образом!
Быстро одернув платье, Тэфа поднялась с кресла, ожидая от гостя церемонного приветствия и объяснения причин визита.
А тот вдруг взял и расхохотался:
– Тэкля, ты совсем не переменилась! Чуть что не по нраву – и сразу губы дуть! Когда ты уже взрослой и серьезной сделаешься? А ведь пора уже, коли замуж выдают. С ума сойти можно – Тэкля в невестах ходит и скоро женой сделается!
Девушка нахмурилась. Собиралась она выпалить, что зовут ее Тэфа. В крайнем случае – Тэофилия. А за «Тэклю»[20] в следующий же раз будет от дома отказано. «Тэкля» звучит почти как «тля», а тля вся в огороде! Еще собиралась она заметить, что в покои к дамам без приглашения слуги приличные гости не врываются, потому что дамы вполне могут быть заняты своими туалетами и вид иметь для беседы самый неподходящий, а еще…
Гость тем временем закривлялся, будто обезьяна: закатил глаза к потолку, задумчиво нахмурил брови, потом, вот непотребство, показал мокрый розовый язык.
И красивое холеное лицо франта в цилиндре вдруг словно сменилось другим личиком, загорелым, открытым…
Ах, как давно и недавно все это было: соломенные волосы до плеч, синие глаза, кружевная расшитая золотом сорочка вся в пыли, шаровары разорваны, и в дырке виднеется сбитая коленка. А теперь – ну франт, в парике, и одеколонами от него приятно пахнет…
Тэфа с матушкой заголосили одновременно, перебивая друг друга:
– Доминик! Да это кому из нас взрослеть надо! Ты же сам дразнишься, как дитя!
– Бог мой, тебя не узнать, как ты вырос, совсем взрослым стал! Какая радость для нас твой приезд! Не ждали не гадали, тебя же с Варшавы калачом не выманишь!
– А помнишь, как мы с тобой в подземный ход лазили в Несвижском замке, я еще коленку расшибла!
– Доминик, очень приятно тебя видеть в нашем доме! Какая честь для нас, ты редкий гость в этих краях!
На правах старой детской дружбы Доминик распахнул объятия, и Тэфа с радостью бросилась ему на грудь.
Господи, какое это счастье – Доминик при-ехал! С ним всегда было так весело! Стоило только родителям выехать в радзивилловский замок, что в Белой Подляске, или же в несвижскую резиденцию – все, напрасно матушка звала свою доченьку. Той всегда было чем заняться: бегать с Домиником по парку, кормить сонных рыб в пруду, таскать клубнику с крестьянского огорода, запачкать платье, попытаться отмыть его в фонтане и запачкать еще больше. В Несвиже было особенно весело: там Радзивиллы держали театр, и каждый вечер можно было смотреть дивные пьесы. А еще Доминик как-то утащил у опекуна ключ от самой настоящей сокровищницы и провел ее туда по длинным извилистым коридорам. В подземном ходе было так мрачно и сыро. А потом, когда отворил мальчик дверь в сокровищницу, в глазах даже защипало от яркого блеска золота. Больше всего запомнились тогда золотые и серебряные апостолы, огромные, в человеческий рост. Они искусно освещались бликами драгоценных камень-ев и казались живыми. От этого вдруг стало боязно, но Доминик нежно обнял за плечи, прикоснулся губами к щеке, и страха как не бывало…
– Тэкля моя, какая ты стала красивая! У тебя должен быть самый красивый жених! – Доминик, отстранившись, радостно улыбнулся. Синие глаза его сияли так ярко, что Тэфа невольно заулыбалась в ответ на его восхищение и самую искреннюю радость.
– Жених – пан Юзеф Старженский, – ответствовала матушка, восхищенно оглядывая Доминика. Неприглядную внешность жениха обсуждать она постеснялась, вместо того рассыпалась в комплиментах гостю: – Какой ты стал высокий! Прекрасный кавалер!
– Не имею чести пока знать пана Юзефа лично, но, надеюсь, он самый добрый шляхтич на свете и Тэклю мою не обидит.
– Тэфу! Тэофилию! – простонала девушка, посылая другу детства умоляющий взгляд.
Доминик расхохотался и пообещал, что будет очень стараться выучить это новое имя, хотя оно ему не шибко нравится.
Вечер накануне венчания прошел легко и покойно. Кроме Доминика, съехалось еще родни – кузины, дяди, тетушки; некоторые и с детьми, сразу же наполнившими усадьбу звонкими голосочками. Ужинали поздно, за полночь, рассказывали новости, играли на рояле, немного даже вальсировали.
Мысли о предстоящей свадьбе совершенно уже не тревожили Тэфу. Она чувствовала себя такой счастливой и спокойной, словно вернулись беззаботные детские годы, когда все вокруг кажется совершенно чудесным. Натанцевавшись с Домиником, Тэфа так устала, что заснула сразу же, как, пожелав покойной ночи, удалилась горничная, помогавшая с пышным вечерним платьем.
Но утром начался ад. Едва только глаза открылись и различили серо-голубой свет, заполнивший покой, острейшим ножом сразу же пырнула мысль: «А вот было бы хорошо и вовсе никогда больше не просыпаться».
Сначала хотелось одеваться как можно медленнее. Потом, когда, чуть покачиваясь, карета катила к костелу, в висках стучало: только бы кони понесли, или пан Старженский помер, или еще приключилась какая оказия, пусть и самая ужасная, – а только бы не венчаться.
Не помогли все молитвы.
– Объявляю вас мужем и женой, – вымолвил ксендз, осеняя крестом.
Жених расплывается в довольной улыбке.
Тэфа, еле живая от ужаса, все смотрит на красный нос мужа в синих прожилках, на россыпь бородавок на морщинистом лице его – и ей кажется, что жизнь кончена…
После костела приехали все в усадьбу, где уже оканчивались приготовления к пышному свадебному пиру.
Ненавистный муж, впрочем, своим обществом не докучал, о чем-то все степенно беседовал с папенькой да жадно оглядывал столы, на которых расставлены были тарелки с закусками из икры, семги и кумпяка[21]. Матушка говорила со слугами, отдавала последние распоряжения и выглядела скорее озабоченной хозяйственными хлопотами, чем грустной в связи с ужаснейшей участью своей дочери.
От горя, одиночества и какой-то полной своей неприкаянности вдруг захотелось отчаянно завыть, как воют в лютые морозы голодные волки…
Увидев, что никто из родственников и гостей не обращает на нее никакого внимания, Тэфа проскользнула в свою комнатку, упала на постель и, обняв подушку, глухо зарыдала.
Все кончено.
Спасения не будет.
Сейчас начнется пир, потом придется принимать подарки, слушать музыкантов, танцевать.
А потом наступит ночь, и ненавистный старик примется ласкать ее тело, вот мерзость-то какая…
– Тэкля… То есть Тэфа… Ты не плачь. Будет тебе убиваться. – Кто-то легонько прикоснулся к плечу.
Изнемогая от слез, девушка вздрогнула, отбросила чужую руку.
Ей показалось: старик уже явился, вот прямо сейчас; явился, чтобы требовать того, что муж имеет право требовать от жены.
Но… рядом с постелью стоял Доминик, в глазах его было столько сочувствия.
– Тэфа, ты не плачь. Муж твой стар, конечно. Я-то его раньше не видел, а там, в костеле, все никак не мог поверить – как это тебя за такого старика выдают. Я сам чуть не сомлел от ужаса. Представляю, каково тебе!
Тэфа всхлипнула:
– Ужасно, все это ужасно! Это папенька так решил. А с ним не поспоришь. Мне кажется, я умру сегодня же ночью. Я не выдержу…
– А ты и не спорь с отцом. Подумаешь, папенька! У тебя своя жизнь, и только ты должна ее устраивать, причем по собственному разумению и по своим наклонностям. – Доминик пожал плечами, достал из кармана жилета большие золоченые часы. – Сейчас еще слишком светло, не годится деру давать. Рано. А вот вечером…
– Что вечером?
– А вечером, когда все упьются, ты выйдешь на задний двор. Там уже будет ждать тебя моя карета. Я сейчас же кликну кучера, он будет наготове.
– Я выйду на задний двор к твоей карете? А зачем?
– А затем, что мы с тобой убежим.
– Мы с тобой убежим? А зачем?
– Тэкля! То есть, прости, Тэфа! Что значит зачем? Видишь, ты еще только повенчалась с ним – и сразу же соображать перестала, как древняя старуха! Не такой ты была в детстве, не такой я тебя запомнил и полюбил! Что значит: «Зачем сбежим?» – На лице Доминика появилось раздраженно-дразнящее выражение. Но оно мелькнуло и исчезло, и вот уже глаза его смотрят нежно и умоляюще: – Затем, что не нужно тебе со стариком жить! А еще затем, что ты мне суждена самим небом! Понимаешь? Не старику этому, которого спьяну твой отец выбрал в мужья тебе. А мне, именно мне! Не обманывай свое сердце! Мы с детских лет любим друг друга. И мы оба это знаем. Вчера я смотрел на тебя и никак не мог поверить, что ты выходишь замуж, что ты станешь женой другого. Но я же не знал еще, кто твой жених! Я был уверен, что он молод, хорош собой и что ты влюблена в него крепко. Еще вчера я лишь о том и думал, чтобы увезти тебя. Но я не осмелился говорить об этом. Как мог я мешать твоему счастью? А только счастья, как выяснилось, нет и в помине! И вот когда увидел я этого старика, то сразу решился, и никаких сомнений больше у меня уже не осталось. Послушай, я знаю, какой это кошмар – когда жизнь твою помимо твоей воли отдают на поругание чужому нелюбимому человеку. Я не дозволю, чтобы это случилось с тобой! Чтобы это случилось со мной – ведь без тебя уже счастья моего не будет. Милая моя, любимая! Решайся…
Сердце Тэфы бешено застучало.
Она смотрела в синие глаза Доминика и понимала: друг детства прав, целиком и полностью. Между ними всегда было что-то большее, чем детская дружба, – только тогда это не осознавалось, а потом их пути разошлись. Но как только Доминик появился в усадьбе, рядом с ним стало так спокойно и хорошо, и все грустные мысли исчезли, а осталось какое-то непонятное теплое счастье…
– Решайся, любимая. Другой возможности у нас уже не будет. – Юноша осторожно присел на краешек постели, взял Тэфу за руку, прижался к ней губами.
От осторожного поцелуя по телу вдруг покатилась жаркая хмельная волна.
В следующий миг Тэфа уже поняла, что обнимает Доминика, покрывает поцелуями лицо его и шепчет:
– Любимый, избавитель мой! Тебя послал мне Бог. Я так молилась, так умоляла. Конечно, милый, я согласна! Как только стемнеет, я выйду на задний двор и сяду в твою карету. Что твоя жена, что мой муж – все неважно. Я хочу быть с тобой, хочу быть только твоей. А там – пусть погоня, пусть все, что угодно. Наверное, нас нагонят, вернут. Все равно.
– Успокойся, любимая. Погони не будет. Но даже если вдруг и случится – что с того?! Родные твои не сразу поймут, в чем дело, а когда спохватятся – мы будем уже далеко. Я все придумал. Слушай, мы сегодня же выедем за границу, мы поедем в Париж, Берлин, Вену. Я слишком долго был без тебя. И больше уже никто тебя у меня не отнимет. Ты слышишь? Никто!
– Я слышу. Я верю.
– Я люблю тебя.
– И я…
Шептать признания. Слышать слова любви. Целовать. С замирающим сердцем принимать поцелуи. Стать сильной и решительной. Верить. Жить. Любить…
Тэфа обнимала Доминика так крепко, крепко-крепко, сколько было сил. И чувствовала, что в ее сердце, еще недавно ледяном и съежившемся от горя, распускается райский сад с ароматными прекрасными цветами и беззаботно заливающимися соловьями.
– Но как же матушка? – вдруг вспомнила Тэфа. И сразу же испугалась. – Доминик, когда она доведалась про мой брак, ей сделалось плохо. И пришел доктор и сказал, что матушке нельзя волноваться.
– Чудная ты, Тэфа. – Доминик нежно погладил ее светлые волосы. – Матушка твоя волновалась, что тебя за старика выдают. А как она доведается, что живешь ты со мной в любви и роскоши, то волноваться она, натурально, не будет.
Тэфа счастливо улыбнулась. Конечно, Доминик прав! И если бы она сама как следует подумала, то пришла бы к точно такому же выводу. Просто от счастья голова кружится. И как же это прекрасно!
Поделиться книгой: