Помоги проекту - поделись книгой:
Сосед пожал плечами:
– Ну не знаю. Ты же в курсе – профессиональный хакер свой ай-пи замаскирует легко. А вот жизнь честных людей, если норма о регистрации будет принята, усложнится.
– Ладно, потом это обсудим. – Дымов схватил лист с принтера и направился к двери. – Если кто будет спрашивать, я у руководства…
– Что искать-то? – хмуро поинтересовался криминалист, делая шаг в сторону, чтобы верующие, покидающие костел после вечерней службы, могли беспрепятственно выйти наружу. – Ты меня как-то сориентируй, Олег Юрьевич. Что именно тебя интересует?
Надольский закряхтел. Нет, вопросы криминалист задает совершенно по существу. Только вот что отвечать? Ищите, дорогой эксперт, «пальчики» «призрака»? Ну уж дудки! Вон гражданка Миронович заканчивает свою торговлю, закрывает кассу на ключ. Сейчас она подойдет и все подробно расскажет про своего «призрака». А то в глазах криминалиста выглядеть полным идиотом как-то совершенно не хочется.
– Пахвалены Езус Хрыстос!
– На векi вечныя. Амэн[29], – в один голос отозвались криминалист и Надольский.
Внезапно следователю стало стыдно за свою иронию и сарказм. Лицо стоящей рядом пожилой женщины словно светилось изнутри. В ее глазах было столько искренней всепрощающей христианской любви, что невольно становилось понятно: это Господь призвал Стефанию сюда, в костел, на помощь людям…
«Шут его знает, может, и правда призрак, – подумал Надольский, наблюдая за причудливыми красно-желто-синими потоками солнца, льющегося через витражи. – В конце концов, если я чего-то не понимаю, это не значит, что этого не существует…»
– Сколько себя помню, такого в нашем храме не случалось, – рассказывала тем временем Стефания, перебирая четки. Она говорила негромко, однако акустика в костеле была такая, что казалось, будто бы у женщины в руках микрофон. – Вот так же, как теперь все было: окончилась вечерняя служба, прихожане разошлись, ксендз уехал. Я взяла веник, чтобы подмести пол, пошла вдоль колонн. Вдруг вижу, прямо над алтарем кружится призрак, в длинном черном платье, как в старину. Волосы светлые, в высокую прическу убраны. И меня в ту же секунду осенило: Черная дама. Она покружилась над алтарем. Я еще подумала: «А хоть бы она в другом месте пляски свои устраивала, алтарь – самое святое место во всем костеле». И в следующую минуту уже опустилась она в проход между скамьями и пошла себе к выходу. Помню, каблуки стучали. Ушла она через дверь. Я, как только смогла, за ней бросилась. Сначала, конечно, даже пошевелиться не могла от ужаса. Ноги онемели, сердце закололо. Но Господь сподобил, полегчало. А как выбежала – никого уже возле костела не было. Черная дама как сквозь землю провалилась… Через несколько дней, утречком, захожу и снова пугаюсь. Показалось мне, что опять Черная дама явилась, на скамейке сидит. Но то племянница моя была, Лена. Ох, глупая еще девчонка! Один ветер в голове, лицо белым намажет, а глаза черным, срамота одна. И одевается во все черное, на кладбище по ночам ходит. Решила в костел пробраться и призрак Черной дамы увидеть. Я как взяла метлу, как показала ей такой призрак… Вот и все, наверное. А больше мне рассказать вам нечего. Ой, гляньте, кто-то молитвенник оставил…
Стефания бросилась к ближайшей скамье, и Надольский толкнул криминалиста в бок.
Хотя в центре прохода между рядами скамеек лежала тонкая ковровая дорожка, акустика костела превращала шаги в звук, напоминающий цоканье каблуков.
«Никогда бы не подумал, что такое возможно. – Следователь озадаченно почесал затылок. – Впрочем, когда я в этот костел захожу? На Рождество и на Пасху. Но тогда людей много, проповедь читают, орган играет. А вот, оказывается, как в пустом помещении шаги гулко звучат. Но то ведь шаги человека, не призрака… Значит, получается, никакого призрака тут не было? Хотя, с другой стороны, а как человек над алтарем-то кружиться может?..»
– Чертовщина какая-то… – в унисон мыслям следователя вздохнул криминалист, вглядываясь в расписанные фресками стены костела. – Тут же высота огромная. И ни опоры, ни площадки – преступнику спрыгнуть неоткуда. И потом, грохот бы тогда такой получился… Да и кому понадобилось такое устраивать? Разве только чтобы испугать кого? Не понимаю! А что, Стефания, может, у вас лестница имеется? Давайте я хоть стены над алтарем осмотрю, раз пришел.
Лестница нашлась, правда, невысокая, не больше двух метров. Однако напрасно криминалист, водрузив на нос очки, педантично вглядывался то в массивную люстру, то в стены. Ничего подозрительного обнаружить ему не удалось.
– Интересно, какая здесь высота потолков? – поинтересовался следователь, задирая голову. – Метров десять?
Осторожно спускаясь с лестницы, криминалист пробормотал:
– Пятнадцать минимум. А то и все двадцать.
– Ах да! – вдруг спохватилась Стефания, опустила руку в карман кофты и извлекла оттуда какую-то серебристую прямоугольную пластинку. – Вот что я недавно нашла, когда алтарь прибирала. Лекарство какое-то, что ли…
Следователь осторожно взял пластинку за краешек, разобрал надпись, сделанную латинскими буквами: «Nicorette».
– Нет, Стефания, это не лекарство, – вздохнул Надольский, делая знак криминалисту. Тот открыл свой чемоданчик, достал пластиковый пакет. – Кажется, это жевательная резинка с никотином. Для тех, кто хочет курить бросить. А давно ты ее нашла?
– Так на следующий день после того, как Черная дама являлась. На алтаре возле самой стены лежала. Я не сразу эту вещь заметила, только когда веником провела – она и зашуршала.
– Наверное, там уже все в твоих отпечатках. – Криминалист ловко запечатал чуть звенящую пластинку (в упаковке был вскрыт только один квадратик, а остальные жевательные резинки громыхали в пластиковых углублениях). – Ладно, разберемся. Если это не туристы оставили и не ксендз, то, может, призрак Черной дамы выронил. Только бы удалось отпечатки снять. Глядишь, и правда найдем мы тот призрак в своей базе данных.
Попрощавшись с коллегой и успокоив Стефанию, которая распереживалась из-за неаккуратного обращения со странной находкой, Надольский заторопился к гостинице выполнять последний пункт из намеченных на сегодня дел.
Гостеприимство шефа не знало границ. Он распорядился пригласить на ужин Лику Вронскую, а сам после окончания рабочего дня помчался домой жарить шашлыки, чтобы угостить писательницу на славу.
«Делать Яну Брониславовичу больше нечего, – думал Олег, быстрым шагом направляясь к гостинице. – Вот возьмет она и опишет в своей книжке, как мы тут бьемся, словно рыба об лед, а дело об убийствах с мертвой точки сдвинуть не можем. С такими дамочками надо…»
Все мысли о писательнице испарились мгновенно.
Навстречу двигался бизнесмен Дмитрий Шимов, и даже в вечерних легких сумерках было отчетливо видно: мужчина держит ладонь у лба, возможно, прижимает носовой платок. Но струйки крови все равно стекают по его лицу…
– Дима, что случилось? Где это тебя так угораздило? Подрался с кем?
Бизнесмен покачал головой:
– Ни с кем не дрался. Да там ерунда, царапина.
Надольский скептически нахмурился:
– Ладно, не хочешь говорить – твое дело. Но у тебя же все лицо в крови. Ничего себе царапина. Ты бы в поликлинику зашел, может, швы наложить придется.
– Мне в Минск надо. У меня переговоры завтра. Все в порядке, не волнуйся.
Побледневшее лицо Шимова Надольскому совершенно не понравилось. Куда ему в таком состоянии за руль?
Он достал из кармана пакет одноразовых салфеток, протянул их бизнесмену:
– Вот, возьми. У тебя платок уже от крови промок. А в твоей машине аптечка есть? Давай я хотя бы перекисью тебе рану обработаю, если ты к врачу не хочешь.
Шимов пожал плечами:
– Не знаю насчет аптечки. Я же сам техосмотр не прохожу, водитель обычно все делает. Давай глянем.
Аптечка в багажнике, к счастью, нашлась, а в ней были и бинт, и вата, и перекись водорода.
Когда Дмитрий, закусив губу, убрал от лба руку, следователь присвистнул:
– Ничего себе! Дима, да тут швы точно надо накладывать, кожа просто лоскутками висит. Кто тебя избил? Только не надо врать, что это ты случайно на ветку напоролся.
– Олег, я не знаю. Блин, как щиплет…
Обрабатывая смоченной в перекиси ватой рану, Надольский быстро уточнил:
– Кого ты не знаешь? Того человека, который тебе по голове дал? А где это произошло?
– В лесу. Только…
От короткого рассказа бизнесмена у Надольского екнуло сердце.
Он словно бы увидел Шимова, беззаботно прогуливающегося по лесу. Мелькающий между стволов деревьев призрак в черных одеждах. А потом вдруг голову обожгла резкая боль, и свет померк…
– Наверное, я там пару часов провалялся без сознания. Пришел в себя от жуткого холода, понял, что уже темнеет. Знаешь, Олег, я ни в какие призраки не верю. Думаю, может, мне померещилось чего. У меня накануне такой график был напряженный – я по три часа всего спал. Наверное, у меня просто было видение. А я, как баба, перепугался, сознание потерял и лбом о землю припечатался. Так что извини, дружище, твою статистику раскрываемости преступлений мой случай не улучшит. Возбудить уголовное дело против призрака у тебя явно не получится. Не думал, что я такой впечатлительный. Спасибо за перевязку. Мне прямо легче стало.
Надольский протянул руку к аптечке, поставленной на капот «Мерседеса», достал ножницы, разрезал кончик бинта.
Вот и последний штрих – затянуть узел. Видок у Шимова с бинтом вокруг всей головы – тот еще, похож на раненого солдатика. Но, по крайней мере, тугая повязка уже помогла остановить кровотечение.
– Ладно, я сейчас поднимусь в свой номер, возьму вещи и отчалю, – уже бодрым голосом заявил Шимов, ловким броском отправляя окровавленный платок в урну возле входа в гостиницу. – Спасибо за помощь, брат милосердия.
– Ничего тебе не показалось, – тихо сказал следователь. – Ты не единственный человек, который видел этого призрака. У нас тут творится что-то совершенно непонятное.
– Вот поэтому я и не хотел тебе сразу ничего рассказывать. Чтобы ты не заморачивался. Но ты же такой хитрец, тихой сапой все равно все разузнаешь. Никаких призраков не существует. – Шимов снисходительно улыбнулся, но его лицо сразу же исказила гримаса. – Слушай, а болит лоб все-таки… Олег, я уверен: мне просто показалось. Трудная неделя, много озона в лесу. Вот чердак и закружился. Не призрак же меня в самом деле по черепу шахнул!..
Нельзя курить. Нельзя, нельзя, нельзя.
А никотиновая жевательная резинка, как назло, куда-то задевалась.
Магазин, как и буквально все в маленьком провинциальном Несвиже, всего в двух шагах. Можно их сделать, купить вожделенную пачку сигарет – и ничего больше не будет: ни жуткой головной боли, ни стесненного дыхания, ни сухости во рту.
Но так не хочется сдаваться после стольких дней борьбы с вредной привычкой. К тому же врач заявил категорично: никакого никотина, иначе сердце не выдержит…
Вздохнув, убийца потянулся за бутылкой минералки, сделал пару глотков.
Собственная смерть в его планы не входила. Наоборот, теперь, как никогда прежде, ему очень хотелось жить…
Глава 6
– Как пусто здесь стало. – Кухарка Марыся тяжело вздохнула и пододвинула поближе к управляющему тарелку с горкой пышных блинов. – Альберт, ты бы покушал. Вот там и сметана, возьми…
Аппетита у управляющего Несвижским замком Альберта Бургельского не имелось вот уже несколько дней. Да какая тут в самом деле еда, когда пани Тэофилия, смахивая слезы, велела уложить вещи и запрячь карету. Потом, со Стефанией на руках, не отводя глаз от старшего сына Александра (тот, как всегда, мог убежать забавляться в самый неподходящий момент), госпожа грустно улыбнулась: «Прощай, Альберт, мы едем в Европу. На нашей земле нам покоя не будет – в каком бы замке ни укрылись, теперь уже везде нас найдут. Не знаю, свидимся ли мы еще с тобой. Не поминай лихом. Помнишь, как-то заругалась я на тебя, что крепостные ворота плохо держатся, – ветер подул, и чуть Сашеньку тяжелым железом не ударило. Я, конечно, понимала, что случайно так вышло, но все равно ругалась, очень уж за сына боязно было, прямо руки задрожали. Ты зла на меня не держи», – всхлипнула пани и вложила в ладонь несколько монет.
Золото жжет кожу, сердце разрывается от горя.
Как там будет госпожа в этой чужой Европе, одна-одинешенька, без мужа? А пан Доминик – жив ли он вообще? Последнее время корреспонденции от него вовсе не поступало. Когда наполеоновские войска наступали, бодрых писем приходило не счесть, и пани радовалась и читала их всем подряд – горничным, конюшим. После отступления связь прервалась, Тэфа принялась плакать. А потом, когда было получено известие, что французские войска разгромлены, а русские идут на Несвиж, стала спешно готовиться к отъезду. Наверное, это правильное решение. Но только очень страшно даже подумать, что могут сделать с беззащитной женщиной солдаты, коли попадется она им на дороге…
Сначала уехала пани.
Потом пришли тревожные вести: русские будут в Несвиже со дня на день.
Оборонять замок некому, в Арсенале[30] только пара старых солдат. Да даже будь они молоды – с такими ранениями, как у них, все равно каши не сваришь; потому и не взяли их в поход вместе с наполеоновскими войсками, дома оставили.
Тогда что выходит? Сдавать замок? Русским сдавать? Нет, конечно, это совершенно никуда не годится! Никто из слуг замка так просто русских сюда не пустит; слишком хорошо все помнят, что войска Суворова здесь учинили, у кого отца забили, у кого – деда. А такое не прощается никогда. Сколько жить будет на этой земле человек, помнящий ту боль, что принесли русские, столько будет жить и ненависть к захватчикам, дикая, жгучая ненависть. Так что в замке начнется битва, неравная, но отчаянная, покуда мочи хватит. Потом, разумеется, всех перевешают – силы-то не равны. Но только не это самое страшное. В замке ведь сокровища немалые имеются – как их прятать, где? Как дать знать Радзивиллам о том тайном месте, где находится их золото? И, кстати говоря, как еще подготовить то место? Пуды золота – не иголка, так просто не спрячешь. Двери в сокровищницу опять-таки закрыты, ключ только у Доминика имелся. Значит, наверное, придется ломать, а двери те тяжелые, железные…
– Думаешь все свое, думаешь! От дум тех разве есть облегчение? Альберт, ты бы лучше покушал, – снова жалобно предложила Марыся и придвинула еще ближе крынку со сметаной. Густая, жирная сметана выплеснулась через край, и на красном сюртуке образовалось большое белое пятно. – Ой, какая же я неловкая, платье твое враз испортила. Не переживай! Сейчас я пятно замою, и костюм твой будет в порядке.
Управляющий собирался было сказать, что состояние собственного костюма его совершенно не волнует. Все одно, господ нет, не перед кем щеголять справным сюртуком да такими же, как у самого пана, брюками.
Однако через окно в кухню вдруг кубарем что-то вкатилось.
«Русские! Прорвались! Дозорный на башне, дурак, заснул, мы даже мост поднять и ворота в замок закрыть не поспели. Коли выживу сейчас – своими руками голову стражнику сниму», – метались тревожные мысли, и сам Альберт тоже заметался по кухне, пытаясь быстро отыскать топор или хотя бы нож. Но ничего подходящего в глаза не бросалось, тогда управляющий схватил чугунок, как следует размахнулся, чтобы вышибить мозги ворвавшемуся на кухню русскому, и… густо покраснел.
Никакого русского на кухне не было и в помине!
Марыся уже вовсю обнималась с паном Домиником, которого она знала с младых лет и любила, как собственного сына.
– Пан все такой же. – Круглое лицо кухарки засияло от радости. – Ни лестниц не признает, ни дверей. Скок в окно – и все тут!
– Честь ясновельможному пану. – Альберт почтительно склонил голову. – Осмелюсь доложить, что пани Тэофилия отбыла третьего дня с детьми в Европу.
Очень хотелось расспросить Доминика обо всем на свете: как воевалось, сколько русских перебито; и особливо интересно было, видел ли пан Наполеона и правда ли император вблизи такой крошечный, будто бы дитя. Однако время для таких разговоров явно выдалось неподходящее, поэтому Альберт сразу же решил приступить к наиболее важному в настоящий момент вопросу:
– Дела наши не завидны; наверное, вашей княжеской милости уже известно: русские приближаются, идут прямо на Несвиж. Оставаться вам здесь долго смертельно опасно. Какие указания даст ясновельможный пан насчет радзивилловской казны? Надо бы схоронить имеющиеся там богатства, иначе русские все разграбят.
Доминик схватил с тарелки блин, макнул его в сметану и с набитым ртом прошамкал:
– Не печалься, Альберт, нечего прятать нам.
Сердце управляющего болезненно сжалось.
Доминик так худ стал, на лице его видны ссадины, а рука перевязана, прямо поверх мундира, и через бинты проступает кровь.
И потом… Пан сказал, что прятать уже нечего? Что ж это выходит, он с другим слугой решил казну схоронить? Но почему? Разве кто мог хоть когда-нибудь упрекнуть управляющего, что он дела своего не знает, об интересах замка и Радзивиллов не радеет? Да за ту же сокровищницу была ведь самая яростная готовность костьми лечь. Пустую, как только что выяснилось, сокровищницу…
– Прятать нам, дорогие мои Альберт и Марыся, нечего. Потому что все свои богатства – и оружие, и посуду ценную, и апостолов, украшенных драгоценными каменьями, – все-все, что только имелось, приказал я тайком переплавить на золото. А слитки да камни вывез в Варшаву и передал императору Наполеону, как между нами было договорено.
– Так апостолов больше нет? – Марыся всплеснула руками. – Пан, нельзя было такого делать, грех!
– Какой же это грех – желать свободы для родной земли?
– Желать-то не грех, а вот апостолов рушить – грех. И ведь было пану велено – сохранять богатства, какие бы нужды в них ни возникали. Иначе Бог отвернется от Радзивиллов… Может, без золота вашего побили бы вы русских! Апостолы вам бы помогли, принесли удачу!
Доминик с раздражением отодвинул тарелку:
– А что ты раньше мне всего этого не сказала?
– Так пан не спрашивал. А разве вам пан Коханку этого не говорил?
– Марыська! Он помер, когда мне было несколько лет от роду, я его даже не помню! Дядька мой много странного делал. Но вот с младенцем на такую серьезную тему даже он поговорить не додумался!
– Тогда опекун должен был сказать вам…
– Опекун? Да он всю жизнь ненавидел меня. И я его, признаться, тоже. – Доминик вскочил с лавки и быстро заходил по кухне. Потом он вдруг вцепился в окно, не обращая внимания на свою рану, подтянулся и был таков.
Появление пана Доминика и печальные новости так взволновали Альберта, что он, как-то незаметно для самого себя, умял все блины. И уже собирался потребовать добавки, как вдруг в кухонное окно опять впрыгнул человек, уже, конечно же, ничуть не испугавший.
– Я сбегал в библиотеку, – на лице Доминика мелькнула озорная улыбка. – Кое-какие мысли пришли мне в голову. Коли было такое поверье, что казну трогать нельзя, то надо нам молчать, что нет в сокровищнице более ни апостолов, ни доспехов, ни оружия. Мы сделаем хитрее. Вот, послушайте, что я сочинил. – Радзивилл развернул лист бумаги и принялся читать: – «Альберт, я очень рад, что тебе удалось схоронить сокровища в надежном месте. По правде говоря, имелись у меня сомнения, сможешь ли ты надежно спрятать апостолов, высотой в человеческий рост, отлитых из чистейшего серебра и золота. Предметы те не только красивы, однако же и очень тяжелы. Но ты позаботился обо всем, и теперь мое сердце совершенно спокойно. У меня будет еще одно распоряжение для доброго моего управляющего. Погрузи картины, вазы и прочую драгоценную утварь из замка на подводы и отправь их вслед за мной в Вильно. Не хочу, чтобы русским досталась хотя бы малость из тех богатств, которые имеются в замке…»
Закончив с чтением, Доминик счастливо улыбнулся:
– Хорошо придумано, правда? Эту записку надобно оставить в библиотеке, словно бы ты получил письмо от меня, понимаешь? Русские тут все вверх дном перевернут, пытаясь отыскать сокровища. Пускай ищут! Если я не могу их перестрелять, как бешеных собак, то по крайней мере лишу их сна и покоя!
Поделиться книгой: