Ошейник Жеводанского зверя

Не ему судить. Никому не судить, потому как что можно ждать от ребенка, с которым обошлись подобным образом? И от взрослого, которого только на основании той старой истории обвиняют во всех грехах? В том числе и убийстве. Хотя Лешка, слава богу, об убийстве не знает.

– Его тетушка оформила опеку. Полагаю, пришлось ей несладко, видимо, святой женщиной была.

Уж не о той ли склочной безумной старухе из «Последней осени» он говорит? В той святости ни на грамм, в той одна бесконечная злоба, возведенная в абсолют.

– Но незадолго до выпускного, а Марат-таки доучился до выпускного, даже на медаль шел, серебряную, но для собачьего выкормыша...

– Прекрати! – Ирочка вскочила и залепила пощечину. Господи, она никогда никого не била, даже в детстве не била, тем паче Лешку. Ее хорошего, нет, ее единственного друга. А тут вдруг... у него щека покраснела. – И-извини.

– Проехали. – Лешка поскреб щетину. – Ты права, я перегнул палку. Короче, до выпускного умерла тетушка – по официальной версии имело место ограбление, но нападавшего так и не нашли. И нет, я не думаю, что это он, я думаю, что событие ударило по психике, с которой у твоего дружка и без того проблемы серьезные. А вот дальше... ты мне рассказала про Цилю, про то, что она мать его друга. Не соврал. Мать. Друга. Только вот не сказал, что этот друг до сих пор в розыске числится. За убийство.

Убийство-убийство, куда ни повернись, одни убийства. Тимура окружает смерть, и это судьба, а не статистика. Ну не способен он убить! Нахамить – да, убить – нет.

А с другой стороны, кто такая Ирочка, чтобы решать.

– У этого его друга была девушка, первая красавица района, в нее все влюблены были. Думаю, что Марат тоже. А она выбрала ничем не примечательного еврейчика. И вот кто бы мог сказать, что Ромео убьет Джульетту, а потом сбежит? Да так сбежит, что всероссийский розыск не даст результатов. А знаешь почему?

– Н-нет.

– А потому, что он сам труп. Если посмотреть так, то сходится. Во-первых, Марат был влюблен. Во-вторых, ревновал. В-третьих, от ревности убил обоих, только, хитрая сволочь, девушку оставил, а друга своего спрятал. Думаешь, домыслы? Нет, Ирунь, не домыслы. Сходится. И то, что он мамашу содержит, и то, что терпит от нее тычки, ты же сама рассказывала. Совесть это. Ведь не чужого человека убил, а друга.

Лешка раскраснелся, Лешке нравится его теория и его история, и Лешке очень хочется, чтобы Ирочка в нее поверила, потому что это будет доказательством его, Лешкиной, правоты. А Ирочка уже не знает, во что верить. Страшно. И стыдно. И много еще как, с ходу и не разобраться в буре, зародившейся в ее душе.

– Потом он вроде бы как исчезает... аж до самых последних лет. А объявляется во Франции. Уже состоявшийся, заматеревший, можно сказать, только чур не драться! Короче, весь из себя молод, богат и прекрасен. И хобби у него необычное, занятное, надо сказать, хобби. Твой Марат...

– Он не мой. И не Марат.

– Твой Марат, – Лешка был упрям в мелочах, – заявил себя наследником Шастелей. Не слышала? И я не слышал. Была такая семейка, крепко связанная с историей о Жеводанском Звере. Тоже не слышала?

Лешка разволновался, принялся расхаживать по комнате, размахивать руками, дирижируя речью.

– Провинция Жеводан, 1764—1767 годы, гигантский волк-людоед, сто двадцать три трупа, по официальной версии. По неофициальной – вдвое больше. Еще раненых добавь.

Наверное, стоит все-таки пойти домой, потому что мир вокруг Ирочки стремительно сходит с ума, раз уж благоразумный и спокойный Лешка вдруг перестал быть и благоразумным, и спокойным.

– В шестьдесят седьмом Жан Шастель убил Зверя, ко всеобщей радости. А заодно исчез и сынок его, Антуан, который объявился в этих краях незадолго до первых нападений. Из Африки вернулся... видно, с сувенирами. – Лешка остановился, едва не столкнувшись с сервантом, стеклянные дверцы которого слабо звякнули и отразили перекошенную Лешкину физиономию.

– Я, наверное, пойду...

– Нет, Ирка, ты дослушай. Марат заявляет, что он потомок Шастелей, что у него есть доказательства родства. И заодно виновности. Но не Антуана, а Жана Шастеля.

– Да какая разница?

– Он фанат Зверя. Он выкладывал снимки ошейника, вещи, которая якобы подчиняла животное. И которая доказывает его бредовые теории. Чушь полная, но Марат верит. Верит, Ирочка, и носит. Ты не замечала? На руке носит, на правой. Такой шелковый шнурочек. Я вот разглядел. Я сразу, когда в Инете увидел, подумал, что знакомое что-то, что видел где-то, а потом и вспомнил, где именно. На руке у дружка твоего. И это уже доказательство. Это факт, Ирунь! Я не про то, что он взаправду родич Шастелю, но про то, что твой Тимур лжец и скотина. И никакой он не Тимур. Права была старуха!

Город встречал Тимура звуками и запахами. Гудели машины на перекрестке, матерился в трубку мужик с раскрасневшимся от гнева и плохого сердца лицом, томно мурлыкала девица в коротком, распахнутом на груди полушубке, слишком жарком для весны, но слишком красивом, чтобы запереть его в шкафу. С визгом носилась детвора за сеткой детского сада, и сонная воспитательница лишь морщилась да встряхивала головой, как пловец, пытающийся выбить воду из ушей.

– Интересно, как они пахнут? – Марат остановился в трех шагах от сетки, полускрытый тенью старого тополя. – Ты никогда не думал о том, как пахнут дети?

– Этого я тебе не позволю сделать!

– Неужели?

Воспитательница вдруг отложила газету, выпрямилась настороженно – самка, почуявшая близость хищника, – огляделась, ощупывая взглядом каждый сантиметр пространства. Марат любезно поклонился и двинулся прочь.

– Не дергайся, я еще не настолько любопытен... знаешь, я думал, почему оно помогать перестало? – Он потер красный след на руке. – Выдохлось? Или никогда не работало? Но ты в другой раз не слишком-то затягивай.

– Не буду. Что мы делаем?

– Гуляем. Мы давно с тобой не гуляли, правда?

Правда. Не дышали серединной городской весной, когда почти ушла сырость и слякоть, разведенная плачущим снегом, когда газоны проклюнулись свежей травой, приняли первых скворцов и далеко не первых, но враз посерьезневших грачей.

– С девчонкой надо что-то решать. – Марат кинул птицам кусок французского батона, купленного в пекарне и еще горячего. Второй сунул в рот, зачавкав. – Девчонка для нас опасна.

– Ты ее не тронешь.

– Посмотрим.

Снова шли молча. Улицы-улицы-улицы. Смутно знакомые, но переменившиеся после многих ремонтов, как меняется женщина после салона красоты. И блестят фасады штукатуркой, краской, смотрят в небо кругами спутниковых тарелок, глянцевой чернотой отливают на солнце стекленные балконы.

Кажется, здесь Тимур гулял... когда и с кем? О чем он разговаривал? Память буксовала, память не хотела мучить себя, а потому сбивалась на совсем другое.

На окраины, на Калькутту и бункер, где по серым стенам масляною краской выведены имена. На ивы у старой заводи, заросшей, грязной, пересыхающей к августу и оживающей в сентябре. На черного беспородного пса, который ходил по пятам, заглядывал в глаза и взглядом своим удерживал от глупостей.

– Тоже помнишь, да? И я вот...

Марат доел батон, когда вышли на старый проспект, а с него свернули на Пушкинский бульвар, который никогда-то бульваром не был, но являл собой улицу-кишку, зажатую меж стен девятиэтажек. Здесь всегда было холодно, потому что ветер, вечный пленник этой трубы, злясь, уносил малейшие крохи тепла. А еще в самом конце Пушкинского бульвара, там, где он, расширяясь, упирался в парк, собирались шлюхи.

– Ты же говорил, что мы просто гуляем! – Бледные весенние сумерки шалью обняли кривые березы, укутали тополя да ясени, укрыли клены и крохотные, недавно высаженные яблоньки. Сумерки извратили пространство, смяв его до крохотных кругов света, что собирались под фонарями, и растянув бесконечной серостью то, что выходило за пределы этих кругов.

– Я соврал. – Ноздри Марата втянули запахи: сигаретный дым, духи, земля, свежий смолистый аромат хвои. Лес. Охота. Вперед.

– Нет.

– Да. Или шлюха, или Ирочка твоя. Я зол. Когда я зол, я не могу контролировать себя. Ты же знаешь.

Знал и ничего не мог поделать, попробуй помешать – и будет больно. Попробуй остановить и сам станешь жертвой, а потом, наказания ради и закрепления урока, Марат отомстит.

– Но твоя компания мне не нужна, – смилостивился он. – Иди. Я сам справлюсь.

Справится. Тимур сотню раз видел, как это бывало. Сейчас из сумерек вынырнет мамочка, начнет торговаться – Марат непременно поддержит игру, обильно пересыпая шутками, – а потом достанет кошелек, и спор сам собой прекратится. Деньги в очередной раз сменят хозяев – вот уж у кого характер настоящей шлюхи, так это у раскрашенных бумажек. Потом по сигналу мамочки из тени выйдут девицы, станут неровным строем солдат невидимого фронта, и Марат, снова подшучивая, будет прохаживаться, присматриваться, принюхиваться... выбирать.

А они, ленивые, равнодушные, озабоченные разве что выполнением и перевыполнением собственного ударного плана, и не поймут, как близко были к смерти. И даже избранная до последней минуты будет считать, что ей повезло с клиентом.

Красавчик. Щедрый. Веселый.

Оборотень.

Все пошло не по плану.

– Беги! – только и успел крикнуть Марат, когда из мглы наперерез ему рванули двое с битами. Размытые фигуры, призраки небытия, внезапно обретшие плоть и кровь.

– Стой, скотина!

Марат исчез. Марат, сволочь, снова втянул в неприятности и исчез. Бежать – хорошо, на ногах кроссовки, не скользят. Не те мысли, не о том. Нужно вперед. Или лучше нырнуть в какую-нибудь улочку, раствориться в темноте. Черт-черт-черт! Он не помнит этого района. Совершенно не помнит, и любая улочка может оказаться тупиком.

А потому проспект. Люди! Люди, где вы, мать вашу разэтак! За спиною стук. Дыхание. Уже не орут, бегут мерно, придерживая себя, сберегая силы. А ну вас на хрен! Не испугаете! В конце-то концов... нет, биты, бежать. Быстрее.

Воздух холодный. Легкие дерет. Сердце того и гляди грудную клетку проломит. Но эти, если доберутся, точно проломят. С гарантией. Твари! Он же не виноват! Он ни при чем! Он...

Он споткнулся. Не бордюр, не струна, натянутая поперек дороги, но умелая подсечка и рывок. Асфальт ладони жжет, сдирает до крови, и больно! Больнее от удара в пах, потом – уже почти не чувствуя – в живот и в плечо скользящий. Нельзя теперь вставать. Нельзя сопротивляться. Запинают.

– Ну что, тварь? Думал, не найдем? – За волосы рванули, заставляя подняться. Вдохнуть. Больно-то как. Господь, который не с Тимуром, неужели бывает так больно.

Оказалось, что бывает и хуже, если бьют кулаком да под ребра, выбивая с ударом завтрак и французский батон.

– Это тебе за Ленку. Ленка с тобой ушла! Куда? – Толкнули к стене, прижали, сунули в челюсть, уже по инерции, добивая страхом.

– Я... я не знаю.

Через кровь на губах звуки булькающие, отвратные.

– Ничего, ты нам все скажешь. Думаешь, если менты не ищут, то и мы не ищем? А мы ищем, хороший ты наш...

– Михыч, не здесь же, – другой голос, брезгливый и нервозный.

Марат. Где Марат? Он всегда приходил, он помогал. Марат сильный и...

– Не, я за Ленку этого урода сам на ремни порежу!

Снова удар, от которого в глазах темнеет и воздух исчезает совсем. А когда возвращается, приносит новую боль. И понимание, что его, Тимура, никто не держит больше. Что у ног его в позе эмбриона лежит тело, второе – чуть дальше, точно он, другой, сбежать пытался. Раскинутые руки, расставленные ноги, голова всмятку.

– М-марат... М-марат, зачем ты так?

Тимура снова стошнило, пустым желудочным соком.

– А тебе что, жалко их? Вот этих уродов, которые торгуют мясом? Которые собирались тебя убить? Да, Тимка, убить. Точнее, убивать. Медленно и с наслаждением.

– Из-за тебя.

– Не-а. – Марат легко перешагнул через тела. – Думаешь, им жалко той шлюхи? Нет, дорогой мой, девки для них скот, вроде овец. И скот этот они регулярно стригут. А мы с тобой посмели тронуть стадо. Убили овечку. Всего одну. Сами они больше убивают. Но они – собаки при стаде, у них лицензия на овечье мясо. А мы – хищники. Только ни одной собаке не стоит дразнить волка...

Челюсть болела, ноги почти не гнулись, но страх подгонял. В любой момент в переулке могут появиться люди. Увидеть Тимура. Увидеть трупы. А ведь он не виноват... не виноват...

Успокоиться. Нервами ничего не изменишь, а значит, к черту нервы. Не о прошлом – о будущем думать. И будущего ради подобрать коричневое портмоне, что валялось рядом с телом.

– Вот знаешь, что теперь на самом деле хреново? – осведомился Марат, тщательно вытирая рукоять биты рубашкой. – А то, что к шлюхам опасно приближаться.

На место происшествия Блохов выехал по своей инициативе, потому как пока причин объединять два дела не было, и Марьяныч весьма доходчиво высказался о тех, кто норовит себе и отделу работы добавить.

Но дело пахло следом. Оно было продолжением и отражением убийства в парке. И вот Блохов трясся в электричке и, глядя на пролетающие мимо березки да елочки, пытался уложить в голове факты.

За последние полгода в районе пропали трое: девица семнадцати лет от роду не вернулась после дня рождения подруги, двадцатипятилетний менеджер не дошел от парковки до дома, и домохозяйка сорока пяти лет, выбежавшая из квартиры после ссоры с супругом, к утру не объявилась. Все бы ничего, но девицу проводили почти до подъезда, парковка находилась под самыми окнами, а домохозяйка сбегала в халате и тапочках при минус тринадцати на улице.

Ни тел, ни крови, ничего... Ничего общего, как сказал Марьяныч, и видно было по глазам, что сомневаться он начал в хваленом чутье Блохова.

А чутье говорило, что пропавших больше, что нужно опрашивать шлюх, гастарбайтеров, ловить свидетелей на вокзалах и, конечно, поднимать архивы. Да только кто ему даст-то? Кому нужен новый Чикатило, существующий пока сугубо в блоховском воображении? Никому.

– Мужчина, – крикнула с другого конца вагона, по весеннему времени пустого. – Вам скоро выходить! Слышите?

– Да, спасибо.

Никита направился к тамбуру и, поравнявшись с проводницей, поинтересовался:

– Скажите, а вы в последние дни никого странного не замечали?

Он ждал, что в ответ она покачает головой или вовсе нахамит, не специально, но со скуки, каковую можно было бы развеять небольшим скандалом. Однако тетка, внимательно глянув, осведомилась:

– Мент, что ли?

Никита кивнул.

– Было. Не странное, но... пару деньков тому. Когда назад шли. Сел мужчинка, вот аккурат на той станции, куда тебе сходить. Ничего такой, приличный из себя, только потерянный какой-то. Я к нему – дескать, может, плохо. Мало ли, вдруг сердце там станет, а мне отчитывайся. А он в ответ – дескать, голова болит. А я ж вижу, что не голова, когда голова болит, то за нее держатся, он же то и дело за грудь хватался.

Она замолчала так же неожиданно, как заговорила, и Блохов, спеша заякорить и эту удачу, попросил:

– Скажите-ка вашу фамилию. И место работы. Возможно, с вами свяжутся.

Непременно свяжется, но потом, после того, как побывает на месте, после того, как поймет, стоит ли возиться с этим делом, а значит, и с проводницей.

Вышел он на голую бетонную плиту, посреди которой торчала лавка, изрезанная письменами, да покосившийся столб с бледным расписанием. За лавкой начиналась узкая тропинка, уходившая в серо-мглистый, недоброго вида ельник.

Не по себе стало, неуютно, будто следят за тобою, идут по пятам, мягко ступая лапами по сырой подстилке, того и гляди, догонят, ударят в спину, сбивая на сырую землю. А после, позволив перевернуться, но не позволив подняться, сядут на грудь да оскалятся: попался, охотник? Подставляй горло.

Ощущение было до того мощным, что Блохов достал пистолет. Он понимал, что глуп и нелеп, что сейчас в лесу безопасно, что тот, кто прежде шел по тропинке, выбираясь к лавке на перроне, тот не знает про Блохова. А значит, не следит. И вообще вряд ли так скоро придет на место.

Зверь. Вот именно, он, этот пока еще безымянный человек, не являлся человеком в том смысле, который вкладывали в это слово. Он другой, как и Никита, только в отличие от Блохова та инаковость ведет к смерти.

Постепенно чувство близкой опасности ослабевало, сам лес светлел: расступались ели, все больше попадалось низеньких молодых осинок с седоватой от росы корой, светлых берез, уже украсившихся сережками, да клочковатого кустарника, который недели через две распустится листвой, протянется зеленым валом вдоль тропинки. А сама тропинка подсохнет и будет пылить под ногами.

Сейчас же под ногами чавкало, а тропинка, выбравшись на опушку леса, и вовсе потерялась среди темных лужиц да распаханной сырой земли. Чуть дальше, за полем, смутно виднелись разноцветные домики, и Никита после недолгого колебания шагнул в грязь.

Когда спустя пятнадцать минут, изрядно вспотевший и по колени измазавшийся в грязи, он добрался-таки до забора, шкура моментально полыхнула зудом. Стоп. Не прямо, но вдоль, по краю кованой оградки, присматриваясь, выискивая что-то, чего нет.

И есть. Калиточка. Служебная, как пить дать. Почти незаметная, потому как вплетена в узор кованой решетки, на прочных петлях и ржавом крючке, выбить который секундное дело. Никита и выбил.

Открыл. Стал на границе, между полем и пансионатом, закрыл глаза, пытаясь представить, как это было. Тот, другой, тоже не сразу решился войти, ходил кругами, точно волк у овечьего стада, ловил запахи и звуки, примерялся, а после, приняв решение, шагнул на дорожку. Именно на дорожку, а не на клумбы – он знал, что на камне сложнее оставить след.