– Извините, но мне пора. – Ирочка поднялась. – Мне очень жаль, но в данном случае я ничем не могу вам помочь.
Врешь, некрасавица, но это уже совершенно неважно. Гончая стала на новый след, и погоня продолжится.
Для начала надо установить, где и кем работает Ирочка. А заодно – запоздалая мысль – самому посмотреть сводки на предмет похожих случаев.
И вот в какой-то из дней нашего сидения в тюрьме – я давным-давно потерял им счет – дверь камеры отворилась, и смотритель, явившийся с корзиной, от которой тянуло чудесными ароматами, возвестил:
– Радуйтесь, люди! Зверь убит!
– Убит? – Мой отец вскочил. – Убит?! Ты уверен в том, что говоришь?
Смотритель же, переступив порог, принялся выкладывать на стол принесенное. Круглая булка хлеба, еще горячего, с хрустящей темной корочкой. Мягкий козий сыр. Ветчина. Горшочек с паштетом из гусиной печенки. Два жареных цыпленка, завернутых в кусок ткани, и несколько ранних яблок.
А в довершение две темные бутыли с залитыми воском горлами.
– От его светлости, графа де Моранжа, – пояснил смотритель, добавляя несколько бокалов синего стекла. – Во славу короля.
– Кто убил Зверя? – Мой отец, схватив смотрителя за руку, тряхнул его. – Кто убил Зверя? Граф?
– Де Ботерн, – ответил смотритель, улыбаясь. Лицо этого доброго, в сущности, человека отражало все те эмоции, каковые испытывал каждый человек в Лангедоке.
Он был счастлив.
Все были счастливы, ибо наступил день, когда добрый свинец и верная рука остановили бесчинства. Не стало чудовища, а значит, мир и благополучие вернутся на земли сии.
Радуйтесь, люди.
Рассказ – а рассказывал смотритель с превеликим удовольствием, ибо видно было, что ему в радость поделиться с нами подробностями случившегося – оказался долгим. Вероятно, отчасти виновато было доброе вино из подвалов де Моранжа, вероятно, радость смотрителя от обретения благодарных слушателей.
А все мы, и отец, и я, и Антуан, ловили каждое слово.
По всему выходило следующее: Антуан де Ботерн, ведомый, верно, промыслом Божиим и знаком, каковой сумел узреть лишь он один, 20 сентября года 1765-го от Рождества Христова устроил засаду на землях аббатства Шаз. Он молился об удаче, и случилось чудо: всего через несколько часов ожидания пред ним явился Зверь.
– Он вышел прямо на де Ботерна, жаждая вырвать горло и напиться крови, – говорил смотритель, размахивая полуобглоданным куриным крылом. – Но тот не растерялся. Его аркебуза, заряженная свинцовой пулей и тридцатью пятью картечинами, плюнула смертью прямо в звериную харю!
Антуан вцепился мне в руку, я чувствовал пальцы сквозь плотную ткань. Они были холодны.
– И не зря, не зря про Ботерна говорили, что он стрелок отличный! Прямо-таки в глаз попал. А картечь развалила грудь. Но я вам скажу, что верно это было отродье дьявола! Ибо не упало оно, как упал бы любой другой зверь, но понеслось на де Ботерна! И пришла бы тому смерть, когда б не помощники.
Смотритель выдохнул и утер пот, который проступил на выпуклом его лбу. Взволнованный и тем, что случилось, и тем, что он сам явился свидетелем великого свершения, он торопился расцветить красками повествование свое.
– И я вам скажу, что это был волк.
Антуан едва слышно выдохнул.
– Огромный волк. Огромный! – Он потрясал руками, вырисовывая очертания убитого де Ботерном животного. Он отмерял рост от пола, подобно рыбаку, хвастающемуся уловом, разводил руки, показывая длину челюстей. Оттопыривал пальцы, демонстрируя величину клыков. Он был убедителен.
И я поверил.
И вера эта длилась ровно до того момента, как, допив вино, добрый человек вышел из нашей камеры.
– Кто имеет уши, да слышит, – шепотом произнес отец, осеняя себя крестным знамением. – И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелена. И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю...
– Нет! Замолчи! Замолчи... – Антуан, пав на колени, заткнул уши пальцами. – Не говори, не...
– Зверь мертв. Зверь мертв... мертв? – Отец не обратил внимания на судороги, которые потрясали Антуана. – И вправду. Мертв. Убит де Ботерном? Этим щеголем де Ботерном? Вот так просто...
Обрывки слов, жесты, движения, словно во сне, словно мой отец наново пережевывал услышанное. И не верил! Он не верил, и я заражался от него этим неверием.
Я вспоминал надменное лицо де Ботерна. Я вспоминал его разряженную свиту. Породистых лошадей, каковые прекрасно смотрятся на равнинах и парадах, но бесполезны в горах Лангедока, равно как и легкие портшезы, в каковых предпочитали передвигаться некоторые охотники. Я вспоминал борзых, каковых возили в обитых шелком корзинках...
– Он вышел. Он ждал. Он дождался и в один выстрел... красиво! Великолепно! Достойно носителя королевской аркебузы. Достойно славы и награды... достойно лжи.
И он оказался прав, мой отец. Уже потом я узнал о триумфе Антуана де Ботерна. Может, он и не отличался безумной храбростью Дюамеля, может, в нем не было нечеловеческого упрямства Денневалей, может, он и не испытывал той ненависти к оборотню, каковой горели все жители несчастного Лангедока, но он, Антуан де Ботерн, безусловно, был умен.
Заявив о подвиге, он озаботился, чтобы заявление сие не выглядело пустыми словами.
Дабы не описывать все, сделанное Антуаном де Ботерном ради придания достоверности, я приложу страницу из «Газет де Франс» с протоколом, составленным и опубликованным в Клермоне, там же отпечатанным и для успокоения жителей распространенным по всему Лангедоку.
Отчет Антуана де Ботерна об убийстве Жеводанского Зверя, опубликованный в «Газет де Франс», сохраненный и приложенный к записям Пьером Шастелем
«Составлено 21-го числа сентября месяца 1765 года от Рождества Христова. Я, Франсуа Антуан де Ботерн, кавалер ордена Святого Людовика, смотритель охотничьих угодий Его Величества, прибыл в Жеводан и Овернь по приказу нашего всемилостивейшего монарха, дабы уничтожить некоего Зверя, пожиравшего жителей этих двух провинций. Меня сопровождали господин Лакот, главный егерь, Пелисье, Рено и Дюмулен, егеря из охотничьего королевского округа Сен-Жермен; господа Лакур и Риншар, конные егеря Его Светлости герцога Орлеанского, первого принца крови; а также господа Летер, Лашене и Бонне – егеря Его Светлости герцога Паньеврского, принца крови. Поелику меня известили о том, что волки губят людей и скот в лесах в окрестностях королевского аббатства Святой Марии в Сен-Мари-де-Шаз, то я послал 18-го числа сего месяца в те края господина Пелисье и господина Лакура, опытных егерей, а также Лафейя, псаря, состоявшего при борзых с псарни Его Величества, дабы они произвели осмотр сих охотничьих угодий. На следующий день, то есть 19-го числа сего месяца, они прислали нам с господином Бонне известие, что видели огромного волка, который находился от них на небольшом удалении. Они также сообщили, что в том лесу местные крестьяне видели незадолго до того волчицу с двумя довольно крупными волчатами.
Сие известие заставило нас немедленно отправиться в Сен-Мари-де-Шаз, что расположен в трех лье от Бессе. Там мы переночевали, а утром 21 сентября, после того как вышеуказанные егеря и псари доложили нам о том, что им удалось при помощи борзых загнать волка, волчицу и волчат в лес Помье, примыкающий к охотничьим угодьям Сен-Мари-де-Шаз, мы вместе со всеми егерями и четырьмя десятками стрелков из Ланжака и из окрестных приходов отправились туда. Мы все расположились так, что окружили вышеуказанный лес плотным кольцом, после чего псари с борзыми начали рыскать по лесу. Я, Франсуа Антуан де Ботерн, занял позицию в небольшом узком овраге и вдруг увидел, что по тропинке шагах в пятидесяти от меня бежит крупный волк. К счастью, он подставил под выстрел правый бок и повернул голову в мою сторону, чтобы осмотреться, я тотчас же произвел выстрел из своего ружья, заряженного крупной дробью и пулей, а также снаряженного пятью порциями пороха, причем отдача была столь велика, что меня отбросило на два шага назад. Означенный волк упал, ибо пуля попала ему в правый глаз, а все дробины – в правый бок. Но когда я, не перезарядив ружье, издал победный клич «Алали!», волк неожиданно поднялся и пошел прямо на меня. Я позвал на помощь господина Риншара, стоявшего несколько впереди меня, который и всадил в зад волку заряд дроби, когда тот находился всего в десяти шагах от меня. Зверь сумел еще повернуть и выбежать из оврага на поле, где он, пробежав еще шагов 25, вновь упал и издох.
Мы, Франсуа Антуан де Ботерн и Жак Лафон, обследовав вместе со всеми вышеупомянутыми егерями сие животное, установили, что в холке высота его равна 3 футам, длина от носа до кончика хвоста – 5 футам и 7,5 дюйма, вес составляет 130 фунтов, что показалось нам просто поразительным. Обследовав также клыки, коренные зубы и лапы этого существа, мы свидетельствуем в данном протоколе, что никогда никто из нас прежде не видывал волка, который мог бы сравниться своими размерами с этим хищником. Вот почему мы делаем вывод, что данное животное является тем самым свирепым Зверем, или волком-убийцей, причинившим столько вреда людям.
Для того чтобы лучше ознакомиться с данным существом, мы повелели господину Буланже, опытному хирургу из города Сожа, произвести вскрытие трупа, что и было сделано в присутствии господ де Ботерн, отца и сына, господина де Лафона, всех вышеназванных егерей и двух псарей с королевской псарни, господина Торрана, кюре из Вантюэжоля, а также господина Жана-Жозефа Берне и его брата из Сожа и господина Мансона из прихода Грез. Вслед за тем прибыли господин Торран, кюре из Вантежа, и господин Гийом Гальвье, магистрат того же прихода, которые представили нам Жана-Пьера Лура, 15 лет от роду, и Марию Тринкар. И эти двое, внимательно осмотрев означенного волка, заявили, что именно это животное и напало на них и поранило Марию Транкар 21 июня сего года, что и засвидетельствовано в данном протоколе. Так как они оба не умели ни читать, ни писать, то за них на протоколе расписались господин кюре и господин Галвье.
Затем господин Бертран-Луи Дюмон, кюре из Польяка, и магистрат этого городка привели к нам девицу Марию-Жанну Вале и ее сестру Терезу, которые заявили, что 11-го числа месяца августа на них напало именно это животное, именуемое Зверем, каковым именем оно и будет именоваться в дальнейшем в данном протоколе. Вышеназванные сестры Вале еще раз внимательно осмотрели Зверя и объявили, что узнают его. Марии-Жанне было указано на шрам на теле животного у правого плеча, и она сказала, что, видимо, сия отметина оставлена ножом ее самодельной алебарды, но что она сама точно не помнит – куда именно она нанесла удар. Убитый волк был также предъявлен для опознания Гийому Бергунью, 17 лет от роду, и его брату Жану-Батисту Бергунью, 15 лет, которые утверждали, что 9 августа на них напал Зверь и их спас Пьер Мерсье, смотритель лесных угодий барона Бессе. Братья Бергунью после тщательного осмотра мертвого волка также заявили, что опознали в нем Зверя. То же самое сказали и Жанна Мерье, 11 лет от роду, на которую Зверь напал после попытки растерзать братьев Бергунью, а также и Пьер Видаль, защитивший девочку. Так как братья Бергунью, Жанна Мерье и Пьер Видаль не умеют писать, за них на данном протоколе расписались господин Дюмон, кюре из Польяка, и господин Дюкро, магистрат. Мы удостоверяем, что все написанное истинно верно.
Подписано: де Лафон, Антуан де Ботерн, Верне, Максой, Гальвъе, Дюмон, Дюкро, Буланже, Торран Лакот, Пелисье, Рено, Дюмулен, Лакур, Риншар, Лезъе, Лашене, Бонне»
Документ сей, подтвержденный многими людьми почтенными и заслуживающими доверия, послужил лишь приложением к основному доказательству, предоставленному де Ботерном ко двору. Он, хитрец из хитрецов, явил невозможное: чучело Зверя, изготовленное с великим искусством. Я не знаю, кто был тем мастером, который взялся сотворить подобное чудо. Более того, я не имел возможности видеть ботерновского Зверя, а потому могу лишь догадываться, что оный являлся не кем иным, как химерой, творением рук умелого таксидермиста.
Однако одно стало ясно: Жеводан уверовал в победу де Ботерна. Король, обрадованный тем, что провинции Лангедока отныне успокоятся, и вернутся к жизни прежней, и, богатея сами, пополнят изрядно оскудевшую казну, щедро вознаградил героя.
Десять тысяч ливров за убитого волка. Пожалуй, это был самый дорогой волк в истории мира. Однако, как выяснилось позже, деньги сии были выплачены зря. Ботерн убрался из Жеводана, а Зверь, хитрый Зверь, затаился, словно желая избавиться от надоедливого преследования королевских егерей.
Линейка, торжественные речи, утомительные для всех, но положенные по ритуалу. Потом шествие на площадь и новые порции речей. Торжественное вручение наград. Печальный вальс, на который – чудо из чудес – меня позвала Танечка.
Я растерялся. Я смутился. Я пошел за ней, пытаясь повторить движения. Я был неуклюж и смешон. И радовался этому, потому как неуклюжесть моя ее смешила.
– Спокойнее... Марат, расслабься, – приговаривала она, запрокидывая голову, показывая мягкую белую шею с тремя родинками по левой стороне – точно звездочки на коньячной этикетке. Я хотел поцеловать каждую.
Она желала танцевать.
– Ты такой... странный, – сказала она, отпуская руку и, потупившись, добавила шепотом: – Мне очень жаль тетю Стефу, она была замечательным человеком.
Какого черта Танька вдруг вспомнила? Какого черта именно сейчас, именно она? Я не был готов к удару и сбежал, скрылся в толпе и прятался до самого ресторана. И в ресторане прятался, пока хмельной угар не расколол толпу на кучу отдельных, шумных и беспокойных людей.
Они пили, кричали тосты, хохотали, пересказывая друг другу старые и несмешные анекдоты, тряслись на танцплощадке, бегали курить, хлопая дверьми, и орали песни под окнами.
Веселились.
– Марат, ты ж не передумал с озером? – Йоля, верный спутник, хороший мальчик, маменькин сынок держался рядом, он был трезв и зануден, а я, успевши опрокинуть пару-тройку рюмашек, вернул утраченное равновесие духа. – Пойдешь с нами рассвет встречать?
– Пойду.
– Тогда давай сейчас. А то увяжутся...
И я снова согласился. Шли всемером. Йоля, Танька, Пашка и Юрка, взявшие для компании изрядно хмельных близняшек Манечку и Анечку, и я, который был никому-то не нужен...
Позже я не единожды задавался вопросом: зачем они вообще позвали меня? Было ли тому виной Йолино назойливое благородство? Или же сила привычки, ставшей второй натурой? И могла ли сама моя жизнь пойти иначе, останься я в ресторане? Не знаю и не хочу знать.
Я уже смирился с собой.
Я привык к себе.
А тогда... до озера добирались пешком. Заплутали в улочках, пустых по предрассветному часу, потеряли Пашку с Анечкой, а потом и Юрку с Манечкой. Нырнули в туман, бежали, взявшись за руки – Йоля за левую Танькину, я за правую.
Скорей, скорей, опережая рассвет... близко уже...
И дробный стук каблуков вдруг сменяется чавкающими звуками, точно мы с ходу влетели в болото. Нет, не болото – берег озера. Сырая, мягкая земля, поросшая короткой травкой. Скользко. Танечка, взвизгнув, цепляется за руки, прижимаясь плечом ко мне. Теплое, даже сквозь пиджак теплое.
– Ой, как здесь... – она не договаривает, счастливо хохочет и, скидывая на ходу туфли, бежит к воде. – Ну же, мальчики, смелее!
Йоля виновато пожимает плечами и стягивает пиджак, который пытается пристроить на ветке крохотной сосны. Потом, наклоняясь, медленно возится с туфлями. Затея явно не по вкусу ему, как и сырой, туманный воздух, от которого Йолю тотчас пробирает кашель.
Я разуваюсь быстро, закатываю штаны, пиджак бросаю на траву и иду на Танечкин голос. Я хочу быть там, с ней, рядом. Сейчас и навсегда. И я скажу, обязательно скажу...
Ее фигура плывет в тумане, который с каждой минутой становится гуще, плотнее, он подбирается и обнимает, свивая нити в кокон, где место лишь для двоих.
Под ногами трава, впереди – черное блюдо озера, небольшого и неглубокого, заросшего по краям рогозом да камышом, затянутого ряской и круглыми листами чахлых кубышек. Порой стену зарослей прорывал узкий язык голой земли, по которому можно было подойти к самой воде.
Танечка и подошла. И зашла – неглубоко, чернота доходила до середины голеней, – и стояла, словно не могла решиться, куда идти – вперед или назад.
– А... это ты, Марат. – Она вздрогнула и поежилась. – А Йолька где?
Зачем ей Йоля? Нас ведь двое, она и я. Навсегда.
– Тут! – донеслось из тумана. Он выскочил на берег, тощий, кривоногий, неуклюжий, некрасивый. – Я тут! И у меня вот что!
Бутылка шампанского, вынесенная тайком из ресторана. И два бокала. Два, а не три...
Пожалуй, именно в этот момент я понял свою ошибку. Танечка не любила меня. Жалела и жалостливой заботой окружала. Как бродячую собаку.
– Марат, откроешь? – Йоля с виноватою улыбкой протянул шампанское. – Пожалуйста...
Открыл, разлил по бокалам, сам с бутылкой стал, прихлебывая из горла. Шутил, отвечал, смотрел рассвет, когда из-под полы тумана показалось солнце. Желтая горбушка над озером, которая сначала выползала медленно, тяжело, а потом вдруг прыжком вскочила на небосвод.
Тогда я просто ушел, вежливо попрощался, хотя им, двоим, было все равно. Они не замечали никого, кроме друг друга. А я... я выть хотел. Я плакал. Но только Тимур был свидетелем этих слез. И он не пробовал утешить. Спасибо.
Ирочка шла домой, каждый шаг давался с трудом, как будто ноги ее уже и не принадлежали ей, точно они, налитые свинцом, отяжелевшие, требовали повернуться, точно знали – Тимур не виноват.
Чушь все. И совпадение.
Убийство в парке? С чего Блохов взял, будто Тимур к нему причастен? Ведь Блохов нарочно Ирочку поджидал, и остановил, и про странности выспрашивать начал. Он ждал, что Ирочка все расскажет, предаст человека, который... который... Который ей никто. Ведь в самом-то деле никто. Не родственник, не друг, не возлюбленный. Так почему бы не сказать? Детские представления о том, что ябедничать нехорошо? Но ведь дело-то серьезное, не разбитая ваза, а убийство.
И если Тимур виноват... а он ведь может быть виноватым, так? Может? И если виноват, то Ирочку будут судить за соучастие.
– О, привет. – Лешка сидел на лестнице, курил, стряхивая пепел в банку из-под консервированной фасоли. Колени его растопырились от стены до перил, загораживая проход. – Ты чего такая снулая? Хотя ладно, пришла – и замечательно. Я тут такого накопал! Я тебе звонить хотел, а ты сама...
Окурок нырнул в банку, а банка отправилась на подоконник.
– Идем.
– Мне... я домой бы... я... – Ирочка поняла, что не хочет еще больше знаний. Что, если сейчас Лешка добавит «правды», она просто не выдержит.
– Не ходи, – сказал он. – Там с утра орут. Мрак кромешный. Лучше у меня пережди, а я тебе расскажу. Такая жесть! Просто улет! Я не думал, что возможно... короче, слушай, начал я пробивать Шастелева, но не Тимура Маратовича, а Марата. Марата Тимуровича.
– Наоборот? – Ирочка разулась, кинув сапоги в угол. Лешкина прихожая была полна хлама и пыли, совсем не похожа на мертвые просторы Тимуровой квартиры. Тимур бы такого беспорядка не вынес. Тимуру бы в голову не пришло беспорядок устраивать.
И тапочками, серыми, стоптанными, с продранными носами, он бы точно побрезговал.
– Наоборот, наоборот. Пошли в комнату. Короче, с Маратом Тимуровичем Шастелевым дело обстоит с точностью до наоборот. Биография такая – закачаешься!
– А если это не он? – Переступить через свернутый рулоном ковер, который Лешка третью неделю кряду собирается выбить, перескочить через порожек с предательски торчащим гвоздем. Не наступить на половицу – отходит, а у Лешки нет времени и желания прибить.
Не квартира, а полоса препятствий. Стоп. Почему она злится? Лешка ведь свой, друг, он помочь пытается.
– Ну, фамилия и год рождения совпадают. Да и на фото он похож.
– А ты его видел? Ты... ты что, следил за ним? Ты ненормальный!
– Я-то как раз нормальный, а ты – дура. Втюрилась в красавчика и теперь ни видеть, ни слышать ничего не желаешь. Садись. – Лешка подвинул стул, чего прежде за ним не водилось. – Садись и слушай. Итак, в первый раз о Марате Тимуровиче газеты упомянули, когда ему было семь лет от роду. Ребенок-маугли, воспитанник собачьей стаи, жертва родительского алкоголизма... ну, как я понял, лет до пяти все было о’кей, а потом папаша помер, мамаша забухала, а дите, пытаясь выжить, прибилось к стае бродячих собак.
Тимур и собаки? Улица? Грязь? Ночевки в подвалах, вши да блохи? Невозможно.
– Слушай, слушай, родимая моя. Потом мамаша окочурилась, а на похороны явилась тетка, и естественно, все вскрылось. Был шум, история попала в газеты, а газеты легли в архивы. А я их оттуда и выцарапал по ссылочке одной, про нее позже расскажу.
– Это не Тимур! Ты ошибся, Лешка. Это не может быть он. Он ведь нормальный!
– Он выглядит нормальным, – возразил Лешка, усаживаясь на край стола. – А выглядеть и быть – разные вещи. Я тут проконсультировался кое с кем, серьезный товарищ, так он говорит, что если в стае недолго, что если лет до пяти жил нормально, и только потом случилось, то изменения не глобальны. Но они есть! Зверодети – штука известная. Погугли как-нибудь на темку, прикольно.
Все-то для него, гения доморощенного, прикольно. А для Тимура, если все-таки это он, каково?
– Пойми, Ирунчик, он не может быть нормальным. Образованным, выученным, соблюдающим правила приличия – это да. Но не нормальным!
