За короля и отечество

— Он это совершил, капитан! Путешествие назад по времени! Полное перемещение на целых шестнадцать минут, прямо в свиту Генриха Второго! Он рассказал, что слышал, как тот обсуждал со своими советниками вторжение в Ирландию! Блин, да Беккет вошел сегодня в историю! — Парень вдруг осознал двойной смысл сказанного и расхохотался. — Вдвойне вошел — и в буквальном, и в переносном смысле.

— Не понимаю только, — пробормотала Бренна МакИген, — почему он выбрал именно эти время и место, Генрих Второй… Господи Боже, кровожадный мясник…

Стирлинг почти не обратил на ее слова внимания. Он ощутил в животе зловещую пустоту — он не знал только, от недоверия или от страха.

— Вы хотите сказать, вам действительно удалось добиться перемещения во времени?

— Удалось? — резко переспросила МакИген. — Едва-едва. Беккет чуть не умер — мы с трудом привели его в сознание. — Стирлинг потрясенно уставился на нее, на что она чуть приподняла бровь — его очевидное потрясение, похоже, забавляло ее. — Возможно, доктору Беккету и удалось сегодня отладить аппаратуру, но до полноценных испытаний нам еще далеко. Собственно, подготовкой к этому мы и займемся — завтра же с утра. Он хотел повторить опыт сегодня, но нам удалось отговорить его. Его сердце едва справилось с первым перемещением — а ведь его не было всего пятнадцать минут. И меньше всего нам нужна сейчас смерть Беккета.

Стирлинг пытался переварить это, хотя ему сильно мешало то, что комната пошла кругом и отказывалась успокоиться.

— Э… — Ему пришлось прокашляться и сделать еще одну попытку заговорить. — Не объяснит ли кто-нибудь мне это немного подробнее? — Похоже, хотел он этого или нет, каким бы усталым он себя ни чувствовал, ему предстояло вникать в науку здесь и сейчас.

Зенон Милонас, до сих пор не подававший голоса, кивнул.

— Очень хорошо, капитан.

Зенон Милонас обладал наружностью одного из тех вечно унылых типов, каких ожидаешь обычно встретить в покойницкой, хотя на деле такого почти не случается. Сейчас, в битком набитом зале, в окружении возбужденных коллег он напоминал Стирлингу долговязого подростка с неловко торчащими во все стороны локтями и коленками и сознанием того, что он плохо вписывается в обстановку. Да и по взгляду его можно было бы заключить, что он встретился с худшими проявлениями того, что может выказать человеческая цивилизация, — и во встрече этой потерпел поражение.

До Стирлинга не сразу дошла причина этого взгляда, но когда он понял, осознание это пронзило его не хуже электрического разряда: Милонас был жутко напуган. Напуган результатами собственной же работы.

Это наводило на мысли, от которых Стирлингу делалось просто дурно — словно под ногами его разверзлась бездонная пропасть, когда он и трещинки в полу не ожидал. Что может натворить ИРА, окажись в их распоряжении настоящая машина времени… На Стирлинга вдруг обрушилась волна звуков: хор голосов, смех, обрывки пьяной песни, звон стаканов, шум далекого поезда в тумане. Зловещее ощущение пустоты в желудке было бы привычным — такое он испытывал перед боем, только на этот раз оно казалось вдвое сильнее. Стирлинг одним глотком опустошил стакан и махнул официантке, чтобы та принесла еще один.

— Ладно, — выдавил он из себя наконец. — Прочитайте мне короткую лекцию по основам путешествий во времени, профессор.

— Ну, начнем с физических основ проекта. — Милонас наклонился вперед, катая пустой стакан в ладонях. — Вы наверняка знакомы с концепцией бесконечно множественных потенциальных будущих? Ну, это если я сделаю x вместо y, а вы в ответ — b вместо c, и так далее, и все это помноженное на все физические факторы вселенной? Случайно раздавленная бабочка оставляет без обеда птичку, что не позволяет ее птенцу разнести смертельно опасную инфекцию, которая иначе выкосила бы пол-Азии. Или вспышка сверхновой… или, там, метеорит, воспринятый как Божье Знамение, подстегнувшее кого-то напасть на соседей, или отказаться от революции, или создать новую религию, которая в свою очередь убьет несколько миллионов людей под предлогом заботы об их душах. Стоит принять это как данность, — или, как я выразился бы, неоспоримую гипотезу, — как простая логика подсказывает нам следующую идею: наряду с бесконечным множеством будущих существует и бесконечное множество прошлых. Я не сделал x, но вместо этого сделал y, а вы ответили не b, но, напротив, сделали c.

— Ну допустим, — нахмурился Стирлинг. — Но послушайте, в этом же нет никакой логики. Как могли произойти и x, и y, когда совершенно очевидно, что имело место только x?

— Тут все дело в квантовой физике, — терпеливо пояснил Милонас. — Или, точнее, фрактуральной физике — впрочем, эту дисциплину пока даже не все квантовые физики понимают.

— Фрактуральная физика? — переспросил Стирлинг. — Это еще, черт подери, что такое?

— Чертова Нобелевская премия, — хохотнул Седрик Беннинг, салютуя полупустым стаканом.

Милонас укоризненно покосился на Беннинга.

— Вот именно. Если только министерство когда-нибудь позволит нам опубликовать результаты. — Вид у парня сделался еще более испуганным. Стирлинг прищурился: до него вдруг дошло, что Милонасу хотелось бы, чтобы министерство внутренних дел засекретило эту работу. Странное дело, остальных это, похоже, не тревожило совершенно. За столом царило достаточно буйное веселье. Что такого известно Милонасу, чего остальные еще не углядели?

— Будьте добры, продолжайте, — мягко произнес Стирлинг, пригубив из второго стакана. — Что такое фрактуральная физика?

— Математическая форма описания… или учета невозможностей в наблюдениях, не поддающихся объяснению с позиций квантовой физики или ее математических схем. Вам наверняка уже известно, что простой факт того или иного наблюдения в буквальном смысле слова вызывает объект из небытия — на квантовом уровне. Наблюдение равно творению. Другими словами, если вы зададите верный вопрос, вселенная не может не отозваться на это ответом, которого прежде не существовало. А если какой-либо объект существует, его можно разложить на что-то другое — и время в этом смысле не исключение. Собственно, не будь фрактуральной физики, ничего бы и не существовало.

Стирлингу все это представлялось безумным бредом; впрочем, он и неевклидову геометрию представлял себе достаточно туманно.

— Так вот мы здесь, — Милонас мотнул головой в направлении лаборатории, — занимаемся попытками понять, как функционируют законы фрактуральной физики. И мы выяснили, что все бесконечно многие будущие и все бесконечно многие прошлые сосуществуют в раздробленных проекциях, скользя друг мимо друга и друг сквозь друга — точь-в-точь как в детском калейдоскопе, где узор меняется с перемещением цветных стеклышек. В общем, фрактуральная физика единственная позволяет научно объяснить физические явления. Человеческий мозг представляет собой миллиарды нейронов, подключенных к нервной системе и органам чувств. Столь сложного инструмента мы пока не создали.

Я скорее догадываюсь, чем знаю, что предвидение имеет место, когда индивидуум с особо острым восприятием встречается с пересечением фрактуральных проекций, поставленный, таким образом, перед двумя вероятными будущими. Двумя или больше. Имеются люди, чувства которых «настроены» на будущее фрактуральных проекций; у других они «настроены» на прошлое. Их можно сравнить с приборами, настроенными на создание радиопомех или на передачу микроволн. Люди, научившиеся переключать свои чувства с одной проекции на другую — так называемую астральную проекцию нашего бестелесного существования, — и в самом деле воспринимают происходящее в этих проекциях. Так вот нам удалось управлять процессом, с помощью которого человеческое сознание — а оно в конечном счете сводится к специфически структурированной энергии, которую можно закодировать, — перемещается из одной точки в другую сквозь фрактуральные проекции…

— Постойте, постойте. — Стирлинг с трудом удержался от соблазна потереть ноющие виски.

Милонас осекся на полуслове, и брови его недоуменно поползли вверх.

— Что же тут непонятного? Это предельно просто — по крайней мере в теории. Вот практическое воплощение — тут уже начинаются некоторые сложности…

— Может, для вас это и просто, — буркнул Стирлинг, — но с моей колокольни это представляется совершенно невозможным. Послушайте, я готов проглотить все, что вы говорили насчет перемещения сознания из проекции в проекцию. Я и сам повидал всякого занятного. Знал, например, одного парня, который клялся всем святым, что не первый год путешествует в астрале, — и ведь при этом никак не походил на кандидата в психушку. Так что не спорю, я могу еще принять проецирование чьего-то сознания куда-нибудь еще. Но в другое время? Вы меня за дурачка считаете?

— Ни в коем случае, — очень тихо сказал Милонас, и Стирлинга снова потрясло выражение ужаса в его глазах.

— Пожалуй, объясните-ка еще. Представьте себе, я какой-нибудь репортер-газетчик или что-нибудь в этом роде с познаниями в науке как у… у пивной бочки. Или нет, лучше опустим то, как это все действует, — попытайтесь-ка объяснить мне хотя бы то, почему эта штука может оказаться опасной, попади она в руки террористам, ладно? — Он с трудом удержался, чтобы не покоситься в сторону Бренны МакИген.

— Они вполне могут заинтересоваться открытием, — терпеливо пояснил Милонас, — благодаря возможностям менять характер изменения фрактуральных проекций. Изменение, даже самое маленькое, может привести к катастрофическим последствиям. Я пытался предупредить доктора Беккета, говорил, чтобы он не торопился так с опытами, а сначала дождался, пока будут приняты необходимые меры безопасности, но его разве остановишь… Как вы думаете, кто обратился в министерство за помощью? Уж не доктор Теренс Беккет, это точно. Господи сохрани и спаси, если террористы наложат лапы на эту работу.

Уровень напряжения за столом разом повысился на порядок. Не одна и не две пары глаз неуверенно покосились в сторону Бренны МакИген. Та сидела, невозмутимая как королева, в углу, и взгляд ее сапфировых глаз оставался прикован к облачку мифической пыли, парившему в воздухе где-то над центром стола. Наступила неуютная пауза. Стирлинг первым решил прервать молчание:

— Но ведь на деле-то менять что-либо в прошлом невозможно, правда? Оно ведь уже случилось, этого не отменишь. А если ты и попробуешь, наверняка ведь выйдет какой-нибудь парадокс, который уничтожит любую возможность менять что-либо… остановит тебя прежде, чем ты начнешь что-то делать?

Милонас мотнул головой.

— Вы забыли, что прошлое тоже множественно. Стоит вам спроецировать энергетическую схему вашего сознания в прошлое — ну, скажем, в окружение Генриха Второго, как это сделал доктор Беккет, или еще дальше, во времена короля Артура…

Седрик Беннинг фыркнул в свое пиво, но от смеха все же удержался. Кто-то из аспирантов пихнул его локтем в ребро. Милонас покраснел, и на помощь ему пришла Индрани Бхаскар.

— Имеется довольно много доказательств того, что король Артур действительно существовал. Ну, возможно, не король, но все же реальное историческое лицо.

Стирлинг улыбнулся.

— Да, дукс беллорум[7] и все такое. Шестой век нашей эры, если не ошибаюсь. Последний из воспетых легендами воителей-бриттов.

— Совершенно верно, — улыбнулась она в ответ. — Я вижу, вы неплохо начитаны, капитан Стирлинг. А ты, Седрик, поучился бы хорошим манерам.

Беннинг рассмеялся — укор его явно не задел — и поднял руку в ироническом салюте.

Милонас кашлянул.

— Да. Так. Короче, если вы проецируетесь в прошлое, вдоль фрактуральной плоскости, наиболее сильно резонирующей с вашим настоящим, вы можете оказаться и в новом настоящем, а из него, в свою очередь, — попасть в бесконечное множество потенциальных будущих. И если вы предпримете в этом прошлом какие-либо действия, отличные от тех, что имели место в вашей родной, исходной плоскости, ваше сознание сместится в иной фрактуральный резонанс — возможно, близкий к исходной плоскости, возможно, нет, — в зависимости от степени воздействия.

— Но это ведь не изменение истории, нет? — В мозгу Стирлинга роились образы разноцветных кристаллов, дробящихся, перемешивающихся, сталкивающихся друг с другом до тех пор, пока вся Вселенная не стала напоминать груду кварца, безжалостно размолотого молотком геолога. Чем больше он думал об этом, тем меньше все это ему нравилось.

Милонас вздохнул.

— И это тоже. Все это сложнее, чем может показаться.

— Что значит «тоже». Или «да», или «нет» — правда ведь?

— Не для фрактуральной физики. Тут ключевое понятие — резонанс. Если он переключается с одной фрактуральной плоскости на другую, закон сохранения энергии — ну, не только он — требует передачи резонансной энергии от одной плоскости другой. Если два эти резонанса сильно отличаются, возникает диссонанс. Ну или энергетический эмболизм, если хотите. В зависимости от того, насколько далеко отстоит во времени диссонанс, последствия его для вашей исходной плоскости могут быть незначительными или весьма серьезными. Это невозможно просчитать: эмболизм может стать причиной едва заметного синяка, а может — катастрофических разрушений.

— Катастрофических? — Стирлинг даже зажмурился. — Поясните точнее, если уж разговор зашел об этом. Какого масштаба? Вы хотите сказать, плоскость путешественника во времени будет сильно нарушена? Необратимо или нет? Или вы имели в виду что-то другое? Что-то… страшнее?

— Вот этого, — устало вздохнул Милонас, — мы как раз и не знаем. Путешественник… да, он может погибнуть. Вполне возможно. Если только диссонанс не будет воздействовать на события, имевшие место после перемещения энергии от одной плоскости к другой. Вы-то как раз можете уцелеть, тогда как все вокруг полетит к чертям. Если диссонанс ударит по новой фрактуральной плоскости, вы можете уничтожить будущее этой плоскости, так сказать, переписать ее наново. При этом с вашей точки зрения вы начнете с чистого листа, хотя в будущем этой вторичной плоскости вы, возможно, убьете при этом миллионы людей. Разумеется, наверняка утверждать это невозможно — тем более с субъективной точки зрения путешественника.

— Но, допустим, диссонанс поражает старую фрактуральную плоскость — исходную, ту, откуда вы прибыли. Вот эту. — Милонас постучал костяшками пальцев по столу. — Что у нас получится в результате? Ваши действия, ваше перемещение с исходной фрактуральной плоскости на вторичную уничтожает и прошлое, и будущее исходной плоскости. Точнее говоря, разобьет его на мелкие кусочки. Приложив диссонирующую энергию к прошлому одной фрактуральной плоскости, вы полностью уничтожаете как минимум одно будущее, а может, и оба. Не самая привлекательная перспектива для ученого, зато чертовски соблазнительно для какого-нибудь психа, свихнувшегося на почве мести. Или террориста, занимающегося политическим шантажом.

— Боже праведный, — прошептал Стирлинг, глядя в полные страха глаза Милонаса. — Вы говорите… это может привести к убийству миллиардов людских душ! — Он не знал точно, сколько людей живет сейчас на земле, тем более жило в прошлом. В любом случае слишком много, чтобы вот так, одним чихом, смахнуть их всех к чертовой матери.

— Вот именно, — Милонас судорожно сглотнул. — Именно поэтому министерство настояло на посылке сюда парня, разбирающегося в борьбе с терроризмом.

Стирлинг пытался пересмотреть свое понимание тактической ситуации… да что там, всего мироздания. Он медленно обвел взглядом стол, встречая потрясенные, напуганные взгляды. Совершенно очевидно, никто из остальных до сих пор не смотрел на проект с этой убийственной точки зрения — если, конечно, один из них не был террористом — тем, кто очень даже ясно представлял себе, чего можно добиться с помощью этого проекта. Разумеется, ему — или ей — стоило бы немалых усилий попасть в коллектив. Но ведь… имела же место та автомобильная авария, в которой погибли двое ученых. При одной мысли об этом Стирлинга пробрала дрожь. Бренна МакИген смотрела в свое пиво; пальцы ее, сжимавшие стакан, побелели от напряжения. Ее синие глаза показались Стирлингу почти такими же напуганными, как у Зенона Милонаса. Сколько смертей повидала она уже на своем веку, если родилась в таком месте, как Лондондерри, — чего-чего, а насилия и убийств там вряд ли было намного меньше, чем в Белфасте.

Стирлинг попытался припомнить все, что читал в обоих — полковника Огилви и Бланделла — досье на Бренну МакИген. Не слишком-то много, черт подери тех, кто их составлял. Черт, черт, черт — ему нужно знать все, вплоть до того, до какого возраста сидевшие за этим столом люди писались в штаны, а его снабжают клочками информации, втиснутыми в пол-листа бумаги. Правда ли Бренна МакИген злобный джинн, готовый вырваться из бутылки? Или просто слишком очевидный кандидат?

Глава третья

Бренна МакИген покинула шумное тепло «Фолкленд-армз» и окунулась в холодную, сырую ночь. Дождь, и ветер, и нависшие тучи — все было полно ожиданием беды. Как и она сама. Не самое приятное ощущение в ее положении. Ее легенде не выдержать пристального взгляда капитана Стирлинга… и ждать этого осталось совсем недолго. Боже мой, С.А.С… Отпирая дверь машины, она была близка к полному, безоглядному ужасу как никогда со времени отъезда из Лондондерри. Даже телефонный звонок, прозвеневший в ее дублинской квартире, в ее новой жизни, не так напугал ее — только наполнил тревогой, с которой она очень скоро сроднилась.

Оранжистский террор. Опять…

А чего она ожидала?

Только из-за этого она покинула Лондондерри, из-за этого не вышла замуж, из-за этого всю жизнь боялась рожать — не хотела, чтобы ее ребенок жил во всем этом безумии, унаследовал все эти ненависть, убийства… До сих пор она просыпалась иногда по ночам в холодном поту, когда ей снились старшая сестра и племянник, разорванные взрывом на клочки в каком-то десятке шагов от нее, когда выходили из магазинчика, в котором договорились встретиться с ней, чтобы вместе перекусить… После этого она вступила в ИРА — и вышла из нее пять лет спустя по той же самой причине. Женщина-протестантка с ребенком погибли от взрыва бомбы республиканцев на глазах у маленькой девочки…

— Я давно завязала с этим, — ответила она тогда телефонному собеседнику. — Я не работаю с вами, и вы, черт подери, это прекрасно знаете. И причины этого тоже.

— Нам больше не к кому обратиться.

— Не вешайте мне…

— Бренна… Да выслушай нас хотя бы. Эрлин едет в Дублин поговорить с тобой.

Гром и молния! Родная бабка…

Час от часу не легче.

И легче не стало. Никогда еще, наверное, члену Cumann Na Mbann — боевой организации ИРА — не сообщали вестей страшнее. Если те, кто говорил это, не ошибались, под угрозой оказалось будущее всего человечества. И она — как ни настаивала она на том, что давно вышла из организации, — единственная из всех могла проникнуть на объект, выявить там агента оранжистов и остановить его.

— Бренна. — Бабка обняла ее и баюкала, как маленькую. — Я знаю, детка, что ты вышла из организации, и с уважением отношусь к твоему решению — ты ведь сама знаешь. Но ты нужна нам, детка, и это не просто просьба Cumann Na Mbann или временного крыла… Руководство оранжистов само обратилось к нам — к Провос, я хочу сказать. Один из их людей съехал с катушек и скрылся, угрожая уничтожить Британию.

Она потрясенно уставилась на бабушку.

— Да, милая моя, это настолько серьезно. Он пытается предотвратить выборы — он понимает, что на этот раз у католиков большинство, и он обещает геноцид — не только ирландцам-католикам, но всем ирландцам. За предательство. Оранжисты напуганы, милая моя, и они не могут найти его.

— А вы нашли? — пробормотала она перепуганным детским шепотом.

— Нашли. И если только, детка, правда то, что рассказывают о той лаборатории, куда он устроился, он сможет уничтожить всех нас — всех на этой проклятой планете. Миллиарды невинных душ.

Она так и продолжала, дрожа, сидеть в бабкиных объятиях, пока та объясняла ей, почему они не могут просто ликвидировать его, послав боевую группу. Ничего, ни малейшего слуха — вообще ничего, что не выглядело бы как заурядный несчастный случай. Но прежде они должны удостовериться. Реальна ли угроза? Имеет ли разработка шансы на успех? И если имеет, далеки ли разработчики от цели? И буквально единственным человеком в Ирландии, способным проникнуть в лабораторию так, как это уже сделал этот оранжист, была Бренна МакИген.

— Они делают все, что могут, детка, — и наши, и оранжисты. Они боятся его, Бренна, — боятся человека, которого сами породили, а теперь должны остановить. Но они не могут сделать это сами. У них нет никого с подходящей для этого научной квалификацией. А если бы и был, тот тип запросто узнает его и спихнет невзначай с какой-нибудь скалы. Тебя мы туда устроим, Бренна. Только ты и никто другой может выявить правду и остановить его.

Надо же, какая ирония: впервые в истории отношений протестантов и католиков в Ирландии оранжисты добровольно пошли на сотрудничество с «временными» из ИРА. И потребовалось для этого осознание того факта, что они спустили с поводка существо, готовое уничтожить весь мир — включая оранжистов, превративших его в орудие уничтожения, — только бы отомстить католикам и британцам, которые «предали» его.

Седрик Беннинг — разумеется, его звали совсем по-другому, но так звалась его тщательнейшим образом продуманная легенда, — был хладнокровен, гениален — и совершенно безумен. Отказаться от этого задания она не могла. Его необходимо было остановить. Поэтому она приехала в Шотландию (она даже не пыталась представить себе, какие связи пришлось пустить в ход, чтобы устроить ее сюда), и опознала Беннинга, и подтвердила степень угрозы — смертельной! — а теперь появился этот капитан С.А.С., который ничего этого не знает, и каждый его взгляд в ее сторону не оставлял ни малейших сомнений в том, что первое место в списке подозреваемых уготовано ей.

А как же иначе? Она ирландка, не так ли? Этого более чем достаточно, чтобы каждый уважающий себя британец ненавидел ее или по крайней мере не доверял — с учетом обстоятельств. Да что там, к концу импровизированной лекции Милонаса все до одного ее коллеги начали тревожно коситься на нее. ИРА, говорили эти их взгляды, ИРА угрожает нам и нашим близким, а ты, видит Бог, ирландка… И ведь не могла же она встать и заявить: «Да, друзья мои, вы абсолютно правы, я самая что ни на есть ИРА, и я единственная, кто стоит между вами и катастрофой такой чудовищной, что вам и не снилось…»

Признание не дало бы ей ничего, кроме билета в один конец — в тюрьму, а тот, которого она должна была остановить, остался бы на свободе, вольный делать все, что ему заблагорассудится. Интуиция — а с интуицией у Бренны всегда все было в порядке — твердила… нет, визжала, что теперь, когда за дело взялась С.А.С., нельзя терять ни минуты. Правда, тут интуиция вступала в спор с логикой. Логика говорила, что ей лучше не дергаться, держаться своей не очень-то убедительной легенды и отвечать на все подозрительные взгляды С.А.С. милой улыбкой. Однако она больше верила интуиции. Он сделает ход сейчас и сделает все так, чтобы подозрение пало на тебя. И что ты, Бренна, с этим поделаешь, а?

Она повернула ключ в замке зажигания, задним ходом вывела машину со стоянки и направила ее в сторону лаборатории. Что бы он ни задумал, он совершит это сегодня ночью. Конечно, останься она в пабе на глазах у кучи свидетелей, она получила бы стопроцентное алиби… но что смысла для нее в этом алиби, если он тем временем взорвет к чертовой матери будущее? Она подумала о Теренсе Беккете, сидевшем в одиночестве в лаборатории, работающем как каторжник над подготовкой нового путешествия во времени, и ее пробрала дрожь.

У нее в коттедже лежал спрятанный пистолет — самая противозаконная штуковина из всех ее пожитков. Захватить с собой пистолет ее уговорила бабка — ради личной безопасности, сказала она, в операции такого рода. Но не для убийства, нет. В ее обязанности входило только опознание агента оранжистов, чтобы его ликвидировали затем совсем другие люди — так, чтобы ни при каких обстоятельствах и тени подозрения не упало на ИРА. Такой сложной, можно сказать, деликатной задачи перед Ирландской Республиканской Армией не стояло еще ни разу, как почти не имелось прежде прецедентов, при которых меньше всего ей нужна была огласка. Только физический результат.

И тут появление этого чертова САСовца сорвало все предварительные планы.

Бренна разрывалась между желанием заехать в коттедж и сунуть в карман пистолет и столь же сильным желанием вышвырнуть эту чертову железяку в Фирт-ов-Форт. Совершенно невозможная ситуация. Невозможная с самого начала. И главное, ломать голову над ней совершенно бесполезно. Действуй же, черт подери, приказала она себе, пытаясь унять мерзкую дрожь в руках.

Она вела машину осторожно. Притормозив, свернула с шоссе на подъездную дорогу. «Дворники» едва справлялись с хлеставшим по стеклу дождем. Наконец она затормозила перед своим временным пристанищем — угрюмым, уродливым коттеджем, который выделил ей Теренс Беккет. Никто еще не возвращался из паба. Только машина Беккета маячила в темноте перед его домом, ближним к главному лабораторному корпусу. Она так и не смогла определить, лег он спать или продолжает работать: свет в коттедже был погашен, а в лаборатории и вовсе нет окон.

Она заглушила мотор и, взбежав на крыльцо, принялась возиться с замком; вода струилась по ее лицу, и даже козырек над дверью не мог защитить ее от разгулявшейся стихии. Войдя, она щелкнула выключателем и некоторое время стояла, в растерянности глядя в свете единственной лампочки на разбросанные по комнате пожитки. Помещение казалось ей чужим — даже комната университетского общежития была ей роднее. Старые привычки, от которых она сознательно отказалась, переехав в Дублин после разрыва с ИРА, и в новой жизни словно преследовали ее. Лицо ее болезненно скривилось. Cumann Na Mbann… Раз связавшись с ними, тебе от них уже не отделаться, хочешь ты этого или нет. Так что, стоя здесь и жалея, что безмозглой девчонкой пошла не по тому пути, ты немногого добьешься…

Гордость и ненависть. С их помощью проблемы не разрешить. Увы, бездействием — тоже. Бог свидетель, она изо всех сил старалась устраниться. Ну и чего она добилась, если противная сторона отказалась сложить оружие и вести себя разумно? Если противная сторона, загнанная в угол, огрызается, как злобный пес, и даже самый факт твоего существования расценивает как угрозу своему существованию? Можно ли вообще победить в такой войне? Этот капитан из С.А.С. не сказал ничего, кроме самой что ни есть, черт подери, правды: в Северной Ирландии победителей нет. Дрожащими руками Бренна выдвинула ящик казенной тумбочки и посмотрела на лежащий там пистолет.

Девятимиллиметровый «Макаров» русского производства. Полуавтоматический пистолет длиной сантиметров шестнадцать. Достаточно мал, чтобы сунуть его в карман плаща; достаточно велик, чтобы убить человека. Ввезенный контрабандой бог знает откуда и доставленный через границу в Дублин ее же, Бренны, родной бабкой. А из Дублина в Шотландию — в ее багаже, напоминанием о том, зачем она здесь. Напоминанием о гадости, добравшейся и до этих тихих мест, гадости, угрожавшей и Бренне, и всему миру. «Это не выход!» — буквально визжала ее негодующая душа. Но разве у нее оставался другой выбор? Врага надо было остановить.

По окну скользнули лучи фар, и она едва не подпрыгнула от неожиданности. Сердце на мгновение застыло в груди, прежде чем заколотиться еще чаще. Уж не капитан ли это спешит обыскать ее жилище? Затаив дыхание, Бренна выключила свет и осторожно, пригнувшись к самому подоконнику, выглянула наружу, пытаясь разглядеть что-то в дождливой ночи. Она узнала машину, остановившуюся у соседнего дома, узнала мужчину, выбравшегося из нее и оглянувшегося на ее темные окна, прежде чем повернуться и неспешной трусцой направиться в сторону лаборатории. Черт, черт, ЧЕРТ!!! Он сделал свои ход, а она пока даже не тронулась — не готова к этому оказалась, вот и все… И времени звонить боевой группе, которой полагалось нанести удар, тоже не осталось…

Дрожащими руками она сунула в карман пистолет, проверила, на месте ли карточка-пропуск (надо же ей, в конце концов, попасть в лабораторию), выбежала из дома и, скользя по грязи, разбрызгивая лужи, бросилась к главному корпусу. Бежать ей было дольше, чем ему, — коттедж располагался дальше от лаборатории. У входа она пошарила в кармане, но ей пришлось вытереть мокрую карточку о юбку, чтобы сканер считал код. Щелкнул замок, и она рывком распахнула дверь и скользнула внутрь и вбок от дверного проема, выхватывая одновременно пистолет. Большой палец заученным движением сдвинул рычажок предохранителя вниз; затвор она передернула еще дома — теперь достаточно только нажать на спусковой крючок. Черт, он опережал ее на пять минут…

Резкий, с медным привкусом запах смерти она ощутила за мгновение до того, как его кулак врезался ей в висок. Даже не успев испугаться, поняв только, что потерпела поражение, Бренна провалилась в черноту.

Пронзительное верещание телефона где-то над самым ухом вырвало Стирлинга из объятий сна. Было абсолютно темно. С непривычки он попытался снять трубку загипсованной рукой и сшиб ее на пол. Шаря здоровой рукой вдоль провода, он одновременно щурил глаза, пытаясь прочесть цифры на табло часов… Черт подери! Полтретьего ночи?

— А… алло?

— Капитан Стирлинг? — Он не сразу узнал голос.

— Я, а кто говорит? — Сон слетел с него, как только до него дошло, насколько перепуган собеседник.

— Марк Бланделл. Господи, вам нужно срочно приехать! Мы сейчас пришлем за вами машину… в лаборатории несчастье.

Это окончательно разбудило его.

— Что за несчастье?

Бланделл судорожно сглотнул; голос его заметно дрожал.

— Это… Доктор Беккет. Его убили. Ох, Господи Иисусе…