Зов из бездны

В один из дней правления владыки нашего – да живет он вечно! – призвал меня мудрый Херихор, повелев идти за ним к речному берегу. Случилось это в месяц эпифи, второй летний месяц, когда жара стоит такая, что не летают птицы, а крокодилы прячутся в глубине вод. Но господин мой Херихор будто не замечал зноя и шел так стремительно, что слуги с зонтом, опахалами и табуретом за ним не поспевали. На плечах его была пестрая шкура леопарда, знак высшего жреческого сана, одеяние сияло белизной, и казалось, что пыль не прилипает к его сандалиям.

Мы достигли берега у пристани, особого места, где нет других лодок, а только причалена священная ладья Амона. Тут Херихор подобрал свои одежды, сел на табурет в тени пальм и велел слугам нас оставить. А когда они это исполнили, произнес:

– Барка Амона-Ра совсем обветшала. Рассохся ее корпус, прогнила палуба, весла не раз ломались, а скамьи гребцов трещат и скрипят. Это недостойно божества.

Я промолчал, ибо слова Херихора не требовали ответа. Ладья и правда стала ветхой, а ведь на ней в праздник Долины возят статую бога, и статуя эта тяжела. Если треснут доски и пойдет изваяние на дно, беды не оберешься! Разгневается Амон, и дни наши, которые и так смутны и темны, станут совсем черными.

– Надо сделать новую барку, – сказал Херихор, хмуро глядя на священную ладью. – Клянусь Маат, эта и трех лет не выдержит! Полагаю…

Он снова замолк, и я, стоя перед ним, тоже хранил молчание. Ибо когда высший говорит, низший должен слушать и не давать непрошеных советов.

– Полагаю, – продолжил Херихор, – что в этом деле будут трудности. Прежде было так – дунет фараон в Фивах, поднимется буря за четвертым порогом, а в Хару и Джахи дрогнут стены крепостей. Но времена теперь не те. Оскудел Та-Кем, и знают об этом на юге и на севере. Не везут с юга золото, а с севера кедры.

В знак того, что разделяю мысли господина, я склонил голову. Херихор же велел мне приблизиться и сесть у его ног. А когда я сделал это, произнес:

– Собирайся в дорогу, Ун-Амун. Отправишься в Дельту, к владыке Таниса, а оттуда – в Джахи, за деревом аш для священной ладьи. Унофра, мой казначей, сочтет, сколько нужно бревен и сколько серебра и золота ты дашь за них князьям Тира, Сидона и Библа. Выполнишь все, будет тебе награда.

Но я совсем не жаждал той награды. Странствовать я не люблю и бывал лишь в ближних к Фивам городах, в Джеме, Коптосе и Дендере. В Фивах у меня уютный дом, жена Аснат, наложница Туа, трое детей и на столе хлеб и вино во всякий день. Веские причины, чтобы не ехать за море! Веские для меня, но не для мудрого Херихора.

Смутился я в сердце своем и сказал:

– Почему, господин, ты посылаешь меня? Кто же будет стоять у храмовых врат, пока я странствую по чужим морям и землям?

– Сын твой встанет, – ответил Херихор. – Знаю, что он уже видел пятнадцать разливов Реки и что он тобой обучен. Есть у тебя замена.

Смутился я еще больше и снова сказал:

– Почему, господин, ты посылаешь меня? Неопытен я в странствиях, редко покидал я Фивы, не видел моря и тех кораблей, что плавают в нем.

– Так и другие мои слуги того не видели, – ответил Херихор. – И не каждому из них я доверяю. Может так случится, что пошлю я в Джахи человека с серебром и золотом, пошлю его за кедром, а не увижу ни того, ни другого. – Тут он усмехнулся и уточнил: – Ни человека, ни кедрового бревна.

Склонился я перед ним, благодаря за доверие, а после в третий раз сказал:

– Почему, господин, ты посылаешь меня? Я из верных слуг твоих, однако не жрец, а порученное тобою дело – божественного свойства. Не лучше ли отправить кого‑то в жреческом сане?

– Не лучше, – ответил Херихор. – Жрецы опытные и мудрые слишком стары и не снести им голод, жажду и другие тяготы долгого пути. А те, кто помоложе, слишком изнеженны, слишком любят вино и арфисток, и ни один не сравнится с тобой телесной крепостью. Вот в тебе я уверен, сын мой Ун-Амун. Уверен! Ты выдержишь голод и выдержишь жажду, ты молвишь нужные слова владыкам Джахи, а случится, и от разбойников отобьешься.

При упоминании о разбойниках я содрогнулся и начал опять:

– Почему, господин, ты по…

Но Херихор легонько стукнул меня по плечу и произнес:

– Вижу, давно моя палка не гуляла по твоей спине, Ун-Амун! Забыл? Хочешь попробовать?

Я не забыл. В жреческой школе, где я учился, Херихор, тогда молодой жрец, был моим наставником. И часто подвигал меня к усердию в письме, чтении и счете, приговаривая, как все учителя: «Ухо мальчика на его спине». Это верно. Но теперь я не мальчик, а мужчина, и принимаю неизбежное без палок. Палки веский довод только для глупцов.

– Покорен твоей воле, мудрейший, – пробормотал я, склоняясь к стопам Херихора. – Ты приказал, я услышал.

– Так‑то лучше, – откликнулся мой господин. – Ты вернешься, Ун-Амун, обнимешь своих женщин и детей, получишь награду и упокоишься со временем в своей гробнице. И знаешь, почему я в этом так уверен?

– Почему, святой отец?

– Потому, что ты плут, Ун-Амун, большой плут и искусник в тех делах, что требуют упрямства и нахальства. А здесь необходимо то и другое. – Он наклонился ко мне и, хоть слуги стояли вдалеке, понизил голос: – Храм не так богат, как в былые времена, а в казне владыки нашего – да будет он жив, здоров и силен! – тоже поубавилось сокровищ. Поэтому не дам я тебе мешков с серебром и ларцов с золотом. Немногое ты получишь от Унофры… может, в Танисе что‑то добавят, ведь Амон тоже их бог! Но будет это не плата за лес, а скорее дары правителям Джахи, и твой язык должен сделать их щедрыми. Подари медное кольцо с умным словом, и оно покажется золотым. Понимаешь?

– Да, мой господин. Но слышал я, что в Джахи много городов и много князей. К кому из них ты меня посылаешь?

Херихор задумался на недолгое время, потом сказал:

– К Закар-Баалу, правителю Библа. Бывает он слишком горд, бывает гневен, но больше других чтит богов Та-Кем, а в услужении его есть люди из нашей страны. Если помнят о земле предков, помогут тебе. Кроме того, торгует с Библом владыка Таниса, и к нему я дам тебе послание.

Мой господин ни разу не назвал Несубанебджеда по имени, только владыкой Таниса. Знак неприязни, и вполне понятной: два могущественных человека не могли испытывать дружеских чувств. Каждый думал на годы вперед, каждый мечтал о престоле и помнил, что есть у него соперник. Каждому было известно: бык умирает, но Апис живет. Так же и фараон в Обеих Землях.

Херихор молчал, уставясь в землю и о чем‑то размышляя. С неба струился зной, Река катила воды на север, дряхлая ладья покачивалась у берега, и доски ее тоскливо скрипели, будто жалуясь на беспощадное время. Я, безмолвствуя, молил Амона о чуде – ведь мог же он превратить старую барку в новую, и тогда не пришлось бы мне ехать в дикий край, где обитают аму, хабиру, шерданы и прочие дети гиен. Мог он и другое сделать – вразумить Херихора, чтобы тот отправил в Библ не меня, а того же Унофру. Но мечты те были пустыми. Я понимал, что казначей и другие сподвижники – ценные люди для господина, и он не станет рисковать их жизнями. Ну а Ун-Амун – всего лишь слуга, полезный временами… Вернется – хорошо, не вернется – будет у храма другой привратник. Хвала Амону, если мой сын!

Но я ошибался, думая так о Херихоре. Внезапно он поднял голову и произнес:

– Одна рука в ладоши не хлопает. Ты красноречив, Ун-Амун, но речи твои надо подкрепить словом бога. Или хотя бы его видом, так как боги чаще молчат, чем говорят… Я дам тебе с собой великую святыню, дам Амона Дорожного, чтобы он охранял тебя в пути и помог столковаться с Закар-Баалом. Тот, с кем Амон, уже не просто мой гонец, а посланник бога! Понимаешь ли ты это, сын мой?

– Вижу, слышу и понимаю, – ответил я, простираясь в пыли.

– Хвалю твои глаза, уши и разум, – раздалось в ответ. – Береги же эту святыню! От чужих рук береги, от нечистых взглядов и поругания! Она дороже золота и серебра, что даст тебе Унофра!

На закате я вернулся в свой дом, велел Аснат и Туа собрать еду и кое‑какую одежду и сказал им, что уезжаю надолго. Женщины взвыли, дети мои опечалились. Но печальнее всех был Брюхо, которому выпала честь меня сопровождать. Обойтись без него я не мог, ибо всякий, кого нагружают сокровищами, нуждается в помощнике. У сокровищ есть свойство привлекать алчные взгляды и воровские руки, и лучше, когда следят за ними четыре глаза, а не два. Я объяснил это Брюху, дал ему пива с лепешкой, и он утешился. Но женщины выли всю ночь.

Утром я простился с ними, обнял Шедау, сына Аснат, и двух маленьких дочек Туа, обул прочные сандалии и, как было велено, пошел к Унофре. Брюхо тащился следом, жалуясь то на жару, то на тяжесть дорожного мешка, то на сбитые ноги и слишком жидкое пиво. Оставив его у храмовых врат, я пересек двор, как делал это тысячи раз, миновал залу с огромными колоннами и изваянием Амона, юркнул в узкий полутемный коридор, спустился вниз по сорока ступеням и вошел в сокровищницу. Там меня ожидала большая, обтянутая ремнями корзина, а в ней – ларец и ящичек из кедра высотою в локоть[32]. Унофра, шепча молитву, открыл дом бога, и мы склонились перед ним. Ящик внутри был обтянут пурпурной тирской тканью, и статуя божества прочно закреплена с помощью деревянных распорок.

Мы взвесили сосуды, что хранились в ларце, и каждый потянул на пять дебенов. Серебряные предназначались для возлияний и были украшены обычным орнаментом из листьев и стеблей папируса. На золотом, более искусной работы, мастер отчеканил ибисов, что шли чередою вокруг узкого горлышка. Ибис – священная птица бога Тота, которого почитают в Гермополе. Тот – писец богов, древний бог мудрости, и сосуд тоже был старинным, не очень чистого золота. Возможно, Унофра хотел избавиться от него, или не нашлось в сокровищнице другой вещицы, подходящей к случаю. Не так уж много хранилось в ней богатств.

Унофра отметил выданное в своих папирусах, и я взвалил корзину на плечи. Поднимаясь по лестнице, я думал о том, как одинок и беззащитен странник, оставивший дом свой, и землю, и город; поистине, в чужих краях он, словно испуганный мышонок под бычьим копытом. Но я не ощущал ни одиночества, ни страха, и это меня удивило. Потом я вспомнил, чт'о несу на спине, и возрадовался: со мною был мой бог, и это дарило уверенность и спокойствие.

Я направился к пристани, где поджидала лодка, спустился в нее и велел Брюху сесть у моих ног. Кормчий распустил парус, гребцы навалились на весла, плеснула о борт вода, и Фивы, великий Град Амона с тысячей храмов и дворцов, неторопливо отступил назад и начал таять в утренней дымке, пока не исчез совсем.

Был шестнадцатый день эпифи, второго летнего месяца.

В МОРЕ У БЕРЕГОВ СТРАНЫ СИН

Мангабат – опытный кормчий и знает каждую скалу, каждую бухту на этом побережье. Страна Син обширна, вдвое или втрое больше Дельты, но дика и почти необитаема. Горы, камни, пески, сухие долины и редкие ручьи… Гиблые земли, край света! Тут даже козам не хватает пропитания, а где не найдет пищи коза, там и человеку не место. Но люди здесь все же попадаются, дикий кочевой народец, который вытеснен более сильными племенами в эту глушь. Мы называем их хериуша, что значит «обитающие на песке». Никому они не нужны, ибо взять с них нечего, кроме драных шкур и грязных женщин. И в рабы они не годятся, так как не искусны в тех ремеслах, какие знают в Та-Кем со времени Снофру и Хуфу, столько лет, что самый искусный жрец не перечтет. В Та-Кем одни владыки сменяли других, возводились города и храмы, орошались земли, плыли в Пунт корабли, приходили завоеватели, и великие фараоны, отразив их натиск, шли с армиями на север, восток и юг, расширяя мир, подвластный Амону. Та-Кем менялся и рос, воевал и строил, а хериуша прозябали в ничтожестве. И будут прозябать во веки веков.

Говорили мне в Танисе, что хоть земля тут бесплодна, но сокрыты в горах богатства, небесный камень бирюза, который ценится дороже золота. Хериуша могли бы его добывать, торгуя затем с выгодой, но им до этого и дела нет, слишком дики и ленивы. Поэтому в шахтах, заложенных еще древними фараонами, прежде трудились роме и люди других племен, а сейчас те копи почти заброшены. Может, и не заброшены, но где они, известно лишь немногим, и в Танисе чужаку про это не скажут. Секретное дело! Но видел я, что возят в Танис бирюзу, и прирастает этим богатство Несубанебджеда. Крепко прирастает! Танутамон, госпожа его дома, при всякой нашей встрече была в бирюзовых серьгах и ожерельях чудной красоты.

Мангабат выбрал уединенную бухту, пришвартовав корабль так, чтобы с моря он был незаметен[33]. Хвалю его предусмотрительность! Не успели мореходы разложить костер, как дозорный, посланный на ближнюю скалу, замахал руками, а потом скрестил их над головой.

Мы с Мангабатом поднялись к корабельщику. Ладья Амона-Ра низко висела над морем, расплескав в обе стороны алые перья заката. Зной еще не сменился прохладой ночи, камень под ногами был горяч, и я пожалел, что увязался за кормчим без сандалий. Он, казалось, не чувствует этого жара; выставив голову над гребнем скалы, Мангабат всматривался в водную пустыню, словно ищущий добычи коршун.

Но добычей были мы сами, а коршун – целых три коршуна неслись вдоль берега, помахивая крыльями-веслами. Три разбойных филистимских судна проплыми мимо нас, и хотя за дальностью расстояния лица шердан[34] были неразличимы, я не сомневался, что десятки глаз обшаривают берег. Эти длинные узкие корабли двигались быстрее нашей торговой посудины, и весел по каждому борту было двенадцать против наших восьми. Ближний корабль прошел в трехстах локтях от скалы, служившей нам укрытием, два других плыли дальше, разрезая воду острыми носами. Я видел вооруженных людей, стоявших на переднем настиле, а на заднем – фигуры кормчего и его помощников, согнувшихся над рулевым веслом. На этих трех кораблях было не меньше сотни филистимлян.

– На запад плывут, к Дельте, – промолвил Мангабат, запустив пятерню в густую бороду. – Торопятся! Хвала богам, что в море мы с ними разминулись!

– Хвала Амону, – уточнил я. – В этом плавании он наша опора и защитник.

– Может, так, а может, совсем иначе, – с сомнением буркнул кормчий, провожая взглядом разбойные корабли.

– Ты о чем?

Мангабат поскреб в бороде – была у него такая привычка.

– Ун-Амун, ты провел в Танисе немало времени. Люди видели тебя, и кое‑кто знает, зачем ты послан в Библ. Или ты думаешь, что у сброда, который толчется в порту, нет ни глаз, ни ушей?

– Что мне их глаза и уши! Дело мне поручено секретное, и я никому о нем не говорил.

Кормчий насмешливо оскалился:

– Никому, кроме господина нашего Несубанебджеда, его супруги Танутамон, их вельмож и тех, кто им помогает в торговле. А у каждого есть слуги с языками в локоть… О твоем секрете, египтянин, знает весь Танис! Ну не весь, так половина.

Я решил, что он прав. Танис не Фивы, в этом городе полно шаси, хабиру, ливийцев, людей из народов моря, пришедших кто из пустыни, кто с Великой Зелени. Но всех, и роме, и чужаков, объединяют суетливость, любопытство и жажда богатств.

– Договаривай, раз начал, – сказал я Мангабату. – Повесил на грудь ожерелье, так и серьги надень.

– Знают, что послан ты в Библ за кедром, за деревом аш, но не ведают, сколько ты должен купить и сколько у тебя с собой богатства, – молвил кормчий. – Могут думать, что моя лоханка скоро треснет под грузом твоего золота и серебра… Большой соблазн! Верно, Якир?

Мангабат хлопнул по спине дозорного, и тот хищно ухмыльнулся. Был он в этот миг похож на павиана у кучи спелых фиников – только что слюна не капала.

«Хорош господин мой Несубанебджед! – подумал я. – Отправил меня в Библ с шайкой негодяев!» А вслух сказал:

– Значит, эти шерданы вышли в море, чтобы похитить сокровища Амона-Ра? Не будет им в том удачи! Кто хочет ограбить бога, познает вкус смерти на своих губах!

– У меня нет такого желания и у Якира тоже, – ответил кормчий и снова хлопнул морехода по спине. – Верно, Якир?

Мы спустились вниз, и Мангабат велел разложить костер в отдалении, под защитой скал. Ладья Амона-Ра коснулась моря и исчезла, погрузив мир во тьму. Костер разгорелся, и корабельщики сварили чечевичную похлебку, скудно заправленную маслом. Мы съели ее, запили водой с каплей вина и расположились на ночлег. Приятно чувствовать твердую землю, которая не подпрыгивает и не раскачивается туда-сюда! Но Брюхо, как обычно, спал на корабле, в обнимку с корзиной, в которой были спрятаны ларец и дом бога, охраняя то и другое. И, как всегда, он ныл – мало похлебки, мало воды, да и противно пить эту тухлую воду вместо пива, пусть даже жидкого. Воистину не человеческое существо, а пивной горшок! Я пообещал ему палки и добавил, что продам его в Библе жрецам Баала, которые жгут живых людей.

Чтобы не лежать на камнях, я подстилаю шатер из полотна, который дали мне в Танисе. Мореходы устраиваются по‑всякому, кто тащит с корабля мешок, набитый финиками, кто старую шкуру или парус. Феспий всегда спит на земле. Ему безразлично, что под ним, камень, песок или галька; он ложится на спину, кладет под левую руку кинжал, а справа – перетянутый ремнями тюк с оружием. Тюк увязан плотно, и в нем ничего не громыхает, не звенит. Не знаю, что там такое – меч?.. боевая секира?.. лук и связка стрел?.. Копья точно нет, не торчит древко, а для щита тюк маловат.

Феспий засыпает быстро. Но в эту ночь он придвинулся ко мне так, что между его губами и моим ухом было не больше ладони. И сделав это, он негромко произнес:

– Ты тревожен, Ун-Амун. Почему?

– Мимо прошли три филистимских судна – не торговые, разбойничьи, – столь же тихо ответил я. – Прошли на запад, будто ищут наш корабль.

– Я видел их, – отозвался Феспий. И после паузы добавил: – Шерданы плавают, где хотят. Что им нас искать?

– Так сказал Мангабат. Он думает, из Таниса послали шерданам весть: едет в Библ человек за кедровыми бревнами, а при нем – большое богатство. Такое большое, что корабль может треснуть под грузом золота и серебра.

Некоторое время до меня доносилось только ровное дыхание Феспия – видимо, он размышлял. В небе над нами светили звезды, камни постепенно остывали, ночная прохлада сменяла дневной жар. Ночи в этом краю не теплые, как в долине Реки, а холодные, и чем дальше от берега, тем холоднее. Не ведаю, в чем причина, но так утверждал Мангабат.

– В ойкумене полно ублюдков, охочих до чужого серебра, – подвел итог своим раздумьям Феспий. – Могли послать гонцов из Таниса к шерданам. Но не тревожься, Ун-Амун, придем в Дор, будет нам защита.

Промолвив это, он уснул, а я долго ворочался на своем ложе из грубого полотна, смотрел в звездное небо и размышлял над загадочными словами Феспия. Дор вовсе не казался мне местом, где можно надеяться на чью‑то помощь и защиту. Этот город принадлежал чакалам, одному из филистимских племен, а для меня все они были дикарями и разбойниками. К тому же гавань Дора, пусть безопасная, не поджидала нас за ближайшей скалой; путь туда займет еще два-три дня. Быстрые корабли шердан могли развернуться и нагнать нас раньше, чем мы увидим стены Дора.

Со слов Мангабата я знал, что пустынный берег, вдоль которого мы плыли на восход, вскоре повернется к северу. Там кончалась страна Син и начинались плодородные земли с филистимскими поселениями. Их племена были одним из морских народов, чей сокрушительный набег Та-Кем отразил лет сто назад, во времена фараона, чье имя я не помню – ведь я не жрец и не читаю древние папирусы[35]. В долину Реки этим злодеям попасть не удалось, но они захватили часть побережья Джахи, где обитают уже много лет. Мангабат сказал, что они постоянно сражаются с дикими кочевниками, живущими восточнее, с хабиру и аму. За Дором стоят на побережье города страны Джахи, Тир, Сидон, Библ, Арад и множество иных, крохотных и никому неведомых, меньших, чем рыбачьи деревушки в Дельте. Но тут, на окраине мира, они считаются городами, а те, кто ими владеет – часто, морские разбойники, – носят гордый титул князя. Может быть, суда, которые я видел, и посланы теми «князьями», ибо слепит их блеск Та-Кем и возбуждают жадность сокровища Амона. Знали бы они, что в моем ларце лишь тридцать дебенов серебра и пять – золота! Но для таких ничтожеств и это добыча.

Наконец, положившись на милость божества, я уснул. И приснилась мне Туа, молодая наложница; приснилось, что трется она сосками о мою грудь и постанывает от наслаждения. Понятный сон и посланный не богами, а моей плотью, ибо много месяцев не было женщины на моих коленях.

ДЕЛЬТА, ТАНИС

В Танис я плыл много дней. Неблизкий путь, больше шестидесяти сехенов[36], и особенно долгий в изнуряющую летнюю жару, когда Река мелеет, и течение не такое быстрое, как в половодье. Но все когда‑нибудь кончается, и в третий месяц лета, месяц месори, я добрался до Града Рамсеса, второй столицы Та-Кем[37].

Не буду описывать этот город, что раскинулся в восточной части Дельты. Все в нем есть: храмы и дворцы, базары и харчевни, кварталы ремесленников, воинские казармы и, разумеется, Река – точнее, один из ее протоков, несущий воды в Великую Зелень. Этого в изобилии, как и в Фивах, а вот дух благочестия слабее. Танис суетливый город, в нем много иноземцев, и нельзя пройти и шага, чтобы не наткнуться на ливийских наемников, мореходов из Джахи или торговцев из страны Хару. Ливийцы, шакалы пустыни, держат себя нагло, ходят с оружием, пьют вино и пиво и задирают горожан. Пришельцы из Хару и Джахи потише, этим нужен выгодный товар, а не пьянки и драки. Товара же здесь сколько угодно: полотно и льняные ткани, бирюза и бычьи кожи, финики и масло, папирусы, мебель, одежда, украшения и другие изделия искусных мастеров. Но главный товар – зерно. Многолюдны Тир, Сидон и Библ, а земли плодородной там нет, и нет Реки, подобной Хапи, несущей ил и воду на поля, а потому кормятся их люди от щедрот Та-Кем. Возят зерно корабли торговцев, и многие из них на службе у Несубанебджеда, владыки Нижних Земель. И богатеет от этой торговли владыка Несубанебджед, шлет в Джахи свои корабли, копит сокровища, нанимает воинов и делает то, что нужно ему, а не Великому Дому. Как, впрочем, и господин мой Херихор.

Я пришел во дворец владыки, пришел к писцу по имени Тхути, который ведал папирусами и другими делами, связанными с изображением знаков и чтением их. В руке моей было послание его священства Херихора, и Тхути принял его, встав на колени и коснувшись пола лбом. Явился без промедления дворцовый управитель Усерхет, отвел меня в покой для отдыха, велел омыть мои ноги и служить мне, как подобает служить гонцу верховного жреца из Фив. Что до Брюха, то его отослали на кухню, и к вечеру этот жабий помет был так пьян, что забыл свое имя.

Нет, не могу сказать, что у владыки Таниса плохо меня принимали! Ел я ту же пищу, что Тхути, Усерхет и другие люди Несубанебджеда, и кормили меня досыта, и наливали вино, и не смотрели мне в рот, не считали съеденного. Конечно, не носил за мной мальчик зонт и опахало, но слуги кланялись мне, а дворцовые стражи не чинили помех, и мог я гулять по саду при дворце, и осматривать город, уходить и приходить, когда пожелается. А вечером Тхути, или Усерхет, или виночерпий Кенамун звали меня к трапезе и вели беседы у стола, где тесно было блюдам и кувшинам. Прославляли они князя Несубанебджеда и супругу его Танутамон, говорили о морской торговле, охоте на зайцев и уток, об урожае зерна и фиников, о благовониях и винах и прочих вещах, коими богата Дельта, а меня расспрашивали про Фивы и его священство Херихора. Думаю, неспроста – хотелось понять им, кто я таков, пес или бык, скорпион или змей, птица или рыба. А еще хотелось им вызнать, отчего мне доверяет Херихор и зачем приехал я в Танис, ради бревен для барки Амона или по другой причине. Я же вел разговоры осторожно и так, чтобы они уверились – не соглядатай Ун-Амун и не лазутчик.

Прошло двенадцать дней, кончался месяц месори, третий месяц лета, а Несубанебджед все не звал меня к себе. Конечно, он владыка, большой господин, а я человек ничтожный, и перед ним как кролик в лапах льва. Это с одной стороны, а с другой – был я посланцем храма, чьи дела не терпят отлагательств. Кедры в горах Джахи сами собой не упадут и не поплывут в Та-Кем по морю, а вот священная ладья Амона может истлеть и рассыпаться на гнилые доски. Помнит ли об этом Несубанебджед? И если помнит, где корабль, что отвезет меня в Библ, где его парус и весла, где мореходы? И где серебро и золото, которые нужно добавить в мой ларец?.. Ведь Амон и в Фивах бог, и в Танисе бог! А потому его ладья – забота всех великих, где бы они ни правили.

Ведомо было Амону мое смятение, и вразумил он владыку – на тринадцатый день послали за мной Несубанебджед и его супруга Танутамон. Омыл я тело и лицо, вытащил из мешка лучшие свои одежды и явился перед ними, взяв с собой, как было велено, дом бога и ларец. Явился в малом зале для приемов, чьи стены были расписаны цветками лотоса, а колонны выточены из кедра. Хоть малым считался тот зал, но колонн в нем было столько, что хватило бы на половину священной ладьи.

Простерся я ниц перед господином, но он велел подняться и дозволил взглянуть в его лицо.

Я, привратник храма, обладаю многими искусствами, и есть среди них такое: смотреть на великих людей, не поднимая глаз. А потому, пока владыка говорил и задавал вопросы, мне удалось разглядеть и его самого, и госпожу Танутамон, и убранство зала, и ливийских стражей, стоящих у входа. И увидел я, что правитель Таниса в средних годах, что он невысок, но жилист и крепок телом, а в лице его больше хитрости, чем величия – губы тонки, глаза прищурены, и глядит он так, будто оценивает товар. Но все же то было лицо человека власти, в чьих руках жизнь и смерть людей, кто может облагодетельствовать или отправить на суд Осириса одним мановением пальца. Что до супруги его Танутамон, то могла она соперничать с Исидой красотой, богатством одеяний и драгоценным убранством из бирюзы. Об остальном, что просвечивало сквозь платье из тонкого царского полотна, я умолчу из скромности.

Велел Несубанебджед открыть дом бога и преклонил колени перед Амоном, и так же сделала Танутамон. Еще захотелось ему взглянуть на то, что в ларце; взял он в правую руку свою золотой сосуд, а в левую – серебряный, взвесил, осмотрел, похвалил искусную работу, а потом произнес:

– Немногое же дал твой господин, пять дебенов золота и двадцать – серебра! А бревен для ладьи Амона нужно сотни две или больше… И нужно еще нанять корабли и заплатить корабельщикам, чтобы приплыли те бревна в Танис. Или забыл об этом достойный Херихор?

– Целую прах под твоими ногами, – почтительно молвил я. – Не мне судить, о чем помнит мой господин и что забывает. Он приказал, я исполняю.

Взглянув на сосуды в своих руках, Несубанебджед кивнул головой.

– Достойные слова! Хвалю твою преданность, Ун-Амун! Однако этого может не хватить. На что ты рассчитываешь?

– На помощь бога и твою, – ответил я.

Владыка Таниса нахмурился и бросил взгляд на столик, где лежало послание Херихора.

– Твой повелитель просит, чтобы я отправил тебя в Библ. Я это сделаю, посланец. Сделаю больше: кедры в Танис повезут на моих кораблях. Это изрядный расход, но разве все мы не слуги Амона? Разве не почитаем его столь же преданно, как в Фивах? И разве священная ладья не общая наша забота?

Он смолк, и понял я, что большего от владыки Таниса не дождусь, ни серебра он не даст, ни золота. Ну что же! Если угощают пивом вместо вина, не криви рот, а пей и благодари.

Я склонился, стукнул лбом о пол и произнес:

– Щедрость твоего сердца безмерна, господин.

Танутамон коснулась плеча супруга. Зазвенели ее браслеты, послышался шелест одежд.

– Достойный Херихор еще писал о спутнике, – произнесла она. – Таком, который будет полезен Ун-Амуну.

Голос ее был похож на переливы флейты – ясный, чистый, мелодичный.