Зов из бездны

– Так, – сказал Сергеев, – теперь я вспомнил. Это журналист, наглец, что завалил моего референта просьбами о встрече. Упорный, однако!

– Он не наглец, а внук моей подруги, – возразила Пилар. – Или правнук, не помню точно… Очень милый юноша, очень любезный. Он книгу пишет – про Хайнса, про тебя и про историю контакта.

– Как его зовут?

– Мохан Дхамендра Санджай Мадхури… кажется, так…

– Прямо скажем, не простое имечко, не выговоришь сразу! Он индус? Откуда у тебя подруга с внуком индусом? Что‑то я такой не помню!

– Ты свое вспоминай, приукрашивай и мемуары пиши, а с моими подругами я сама разберусь, – сказала Пилар. – А что до имени… Можешь звать его Майклом или Михаилом, он не обидится.

– Заговор, определенно заговор, – проворчал Сергеев. – Ну‑ка, признайся, на какой козе он к тебе подъехал? Чем обольстил?

Руки Пилар задвигались, начали ткать прихотливый узор, потом заплясали мышцы лица; она откинула головку, темные волосы рассыпались, шляпа свалилась, но Сергеев успел ее поймать. Несмотря на годы, прожитые с Пилар, и тесный контакт с тереянцами, он не смог обучиться их языку жестов и знаков. Пилар утверждала, что это женское умение, требующее врожденной гибкости и мимических талантов, и что осваивать его необходимо с детских лет. Она не пыталась учить сыновей и мальчишек-внуков, возложив надежды на Лизу и Инессу. Должно быть, не зря – они обе трудились сейчас переводчицами на станции.

Танец рук и лица завершился.

– Все ясно, – сказал Сергеев. – Этот милый юноша тоже умеет плясать и разговаривать знаками. Древнее индийское искусство… на этом вы и сошлись… Я прав?

Пилар хихикнула:

– Не совсем. Я сказала, что он на Марсе в первый раз и, конечно, захочет пройтись по Авалону. Здесь у нас масса интересного! Ну не мне же с ним гулять… В общем, я вызвала Лизу.

Сергеев покивал головой.

– В самом деле, отчего не вызвать?.. Инесса у нас дама семейная, а Лизавета – нет. Но красотой ее бог не обидел, и я точно знаю, сколько у нее поклонников на станции. Зачем ей этот индус Михаил?

– У девушки лишних поклонников не бывает, – отрезала Пилар и направилась в дом.

* * *

Индиец Мохан-Михаил в самом деле оказался милым юношей – лет этак тридцати пяти. Он был поразительно красив: матово-смуглое лицо, правильные черты потомка ариев, твердый подбородок, черные колдовские глаза и брови, какие у русских называют соболиными. «Пропала Елизавета», – подумал Сергеев, усаживая гостя за стол в саду. Впрочем, Лиза тоже была хороша, а нравом уродилась в бабку. Нрав же у супруги Сергеева был обманчив – за внешней мягкостью скрывался твердый, как кремень, характер.

Пилар принесла им печенье, стаканы с вишневым соком и удалилась. Но перед тем бросила на Сергеева многозначительный взгляд: мол, будь любезен с милым юношей, не обижай правнука подруги. Или, возможно, внука.

– Если будешь записывать, доставай свою технику, – сказал Сергеев.

– Не буду. У меня хорошая память, сэр.

– Алекс. Просто Алекс. Так мне привычнее.

В знак согласия Мохан склонил голову, и в этом жесте было столько благородства, столько уважения к собеседнику, что сердце Сергеева растаяло.

– Ты в самом деле внук подруги Пилар? – спросил он.

– Да, сэр… простите, Алекс. В экспедиции на Терею, вылетевшей век назад, были три маленькие девочки: Пилар, Амрита и Виктория. Понимаете, что это значит… Вместе росли, играли, учили язык тереянцев… вот этот… – Мохан повел рукой у подбородка, как бы изображая набегающую волну. – Они стали ближе, чем родные сестры. Пилар вернулась, за ней Амрита… Виктория по‑прежнему на Терее, она переводчица в земной миссии и, вероятно, не вернется никогда.

Сергеев кивнул:

– Теперь я вспоминаю. Пилар говорила об этих женщинах, но редко и не называя имен. Может быть, потому, что это пробуждает печальные воспоминания – ее отец и мать тоже остались на Терее и там умерли. – Он придвинул Мохану стакан с соком. – Пей, это из наших ягод… Значит, ты – внук Амриты?

– Да. – Мохан сделал глоток. – Мой дед Петр Дубровин до сих пор трудится в Бомбейском филиале ИНЭИ. Он антрополог, специалист по древним расам… Часто рассказывал мне про картины, что приходят от них… те, с которыми он работает.

– Так часто, что ты решил написать книгу?

Мохан улыбнулся. Улыбка у него была чудесная – улыбались губы, глаза, каждая черточка лица.

– Нет, с книгой вышло иначе. Я репортер трех-четырех делийских видеогазет, а еще сотрудничаю с издательством «Галактика» в Дрездене…

– Прости, – молвил Сергеев, – там, кажется, вышла книга Генриха Данке «Голос иного мира»? Примерно лет восемь назад?

– Там. Но это мемуары очевидца событий, а теперь издатель хочет нечто другое, взгляд со стороны, понимаете? Обратились ко мне, я начал работать, перелопатил гору литературы, расспросил деда и его коллег… словом, увлекся.

– И с Данке встречался?

– Разумеется.

– Хмм… Должен сказать, что в своих записках он не всегда точен. – Сергеев на мгновение нахмурился. – Но это мы исправим, Михаил! Я ведь тоже пишу мемуары и дам их тебе посмотреть.

Мохан благодарно склонил голову.

Вероятно, бабка его Амрита – настоящая красавица, думал Сергеев, глядя на гостя. Нет, не зря, не зря парня к нам прислали! Особенно если у них с Лизаветой выйдет толк… Мы, мужчины, все работой заняты, толкуем о науках да искусствах, строим планы и гипотезы и жизнь кладем на их проверку, а настоящее, самое важное дело – у женщин. Род продолжить, и не как‑нибудь, а с умом… подтолкнуть мужчин куда положено, а то и построить их, чтоб не заносились, не тешились своими играми ради пустого гонора… в общем, все расставить по местам. Примерно так, как это делают Пилар с Амритой.

Должно быть, от этих мыслей взгляд Сергеева затуманился, а лицо, обычно энергичное и даже жестковатое, слегка обмякло. Мохан неуверенно кашлянул, потом промолвил:

– Алекс?.. Кажется, мы говорили о ваших мемуарах?

– Да, но с этим подождем, не убегут мои литературные труды, – сказал Сергеев, очнувшись. – Сначала другим займемся. Ты ведь приехал, чтобы со мной поговорить. О чем? Что ты хочешь узнать? И что уже знаешь?

Мохан задумчиво уставился на противоположный склон ущелья, скрытый лазоревой дымкой.

– Я читал Колиньяра, Шимека, Хайнса, других астрофизиков и философов, – произнес он наконец. – Я знаю, что гипотеза множественности вселенных подтвердилась. Огромное их число сосуществует в мировом континууме, в его гранях-реальностях, называемых отражениями, а их совокупность есть то, что понимается под Мирозданием или Большой Вселенной. Любое отражение – по сути, параллельный мир, где имеются такая же Галактика, как наша, те же звезды, туманности, планеты, и та же Земля. Более того, на каждой из этих Земель живут такие же люди, свои провидцы и гении, свои злодеи и завистники, а еще масса ничем не примечательных персон. Свой Моцарт, свой Сальери, свой крестьянин Мьян с рисовых полей у реки Иравади… До какого‑то момента, до исторической развилки, судьбы землян и их аналогов из иной вселенной совпадают полностью. За развилкой эта адекватность нарушается: люди-аналоги те же, но события их жизни различны, в мелочах или в чем‑то более существенном. У них другие свершения, другие социальные процессы, другая история… Так, на Земле-2, с которой мы принимаем ментопередачи, Наполеон не затеял войну с Российской империей, а вместо этого объединил ряд европейских стран. С этого момента история пошла иначе, и потому…

– Не с этого, – прервал собеседника Сергеев. – Где точка ветвления между нашей реальностью и Землей-2, мы еще не выяснили. Ее локализация вероятна в восемнадцатом веке, между 1721–1740 годами, но нельзя исключить и более раннюю дату. Пока мы считаем, что вплоть до 1721 года судьбы видных людей и все ближайшие события – Северная война, война за испанское наследство, жизни Петра I, Людовика XIV, Леопольда и Иосифа Габсбургов, королевы Анны Стюарт, Мулая Исмаила[23] абсюлютно одинаковы. Но могут появиться новые данные. Записи поступают непрерывно, и наши эксперты занимаются их тщательным анализом.

– Понимаю. – Мохан кивнул. – Я видел изображение структуры, той, что у вас, математиков, называется графом. Ствол символизирует Большую Вселенную, которая в незапамятные времена начала ветвиться на отражения реальности, и этот процесс идет до сих пор. Крупные ветви, мелкие ветви, потом веточки, и одна из них – наш мир, а другая – вселенная Земли-2… Их реальность и наша соединяются в развилке, и, как вы сказали, это какой‑то день, какой‑то миг восемнадцатого века. В это мгновение наши вселенные разошлись… Должно быть, произошло что‑то важное, Алекс? Пусть точная дата неизвестна, но существуют же какие‑то предположения…

– Целая сотня, – сказал Сергеев. – В их реальности Роберт Уолпол[24] ушел в отставку в 1736 году, а «Философские письма» Вольтера опубликованы на шесть лет раньше, чем у нас. Первое поселение в Австралии – 1740 год, в 1727‑м Китай и Россия заключили договор[25], а в 1728‑м в Астрахани не случилось эпидемии чумы. И так далее, и тому подобное… Выбирай!

Мохан, однако, не выглядел разочарованным.

– Когда я приступил к работе, – промолвил он, – мне казалось, что главное – разобраться с физикой, осознать последствия ее теорий. Эта идея о множестве вселенных и множестве Земель просто потрясает… Не говоря уж о том, что на каждой Земле есть Мохан Дхамендра Санджай Мадхури! И, возможно, сейчас он беседует с Александром Сергеевым, координатором ИНЭИ… – Мохан сверкнул белозубой улыбкой. – Но вскоре мое мнение переменилось. Не буду отрицать – вид мироздания, изображенный физиками, математиками, астрономами, грандиозен, но об этом писали не раз, писали люди более знающие, чем журналист Мадхури. Я же стал размышлять о цели контакта, о том, кому и для чего он нужен. – Он сделал паузу, затем произнес: – Исходная посылка такова: на Земле-2, обогнавшей нас в развитии, нашли способ сообщений с иными вселенными, с аналогами их цивилизации. Как использовать такую возможность? Я бы наладил научный обмен и, разумеется, культурный, но у них другая цель – они шлют нам картины прошлого. Прошлого своего мира! И, несомненно, ожидают, что мы ответим тем же… Почему? Это имело бы смысл, если б они прислали нечто утраченное в нашей реальности – скажем, тексты книг Александрийской библиотеки или все шедевры Праксителя.

– Библиотека у них тоже сгорела, а шедевры Праксителя известны лишь в копиях, – сказал Сергеев. – Повторю, что Античность, Средневековье и эпоха Возрождения в обеих реальностях совпадают. Но мне понятна твоя мысль.

Он поднял стакан, полюбовался цветом вишневого сока, отхлебнул глоток и посмотрел на небо. Сквозь шлюз в защитном поле опускалась серебряная стрелка челнока, небольшого и, вероятно, прилетевшего со станции. Такие визиты в Авалон случались довольно часто – одни сотрудники тут жили, другие хотели развлечься, а наблюдатели-тереянцы нуждались в регулярном отдыхе в привычных им условиях, среди деревьев и цветов. Но обычно корабли со станции появлялись вечером, а не в середине дня.

«Не Лизавета ли прилетела?..» – подумал Сергеев. Затем повторил:

– Мне понятна твоя мысль. В прошлом считалось, что сообщения идут к нам с какой‑то планеты, удаленной на тысячи светолет, от высокоразвитых существ, наблюдающих за Землей со времен палеоцена. Их рассматривали как подарок, понимаешь? Дар космических благожелателей, возвращающих нам память о минувшем… Это многих смущало, так как бескорыстные дары всегда подозрительны. Но теперь мы знаем, что речь идет не о подарках, а о научном исследовании, полезном для обеих сторон. Сравнить два варианта истории, сделать науку о прошлом более строгой и объективной, избавиться от разноголосицы мнений – вот наша цель! Наша и их. Теперь мы можем ответить на вопрос: что произойдет, если то или иное событие случится или не случится. Ответить совершенно точно, без компьютерного моделирования, которое ведет не к выяснению истины, а к бесполезным спорам.

– История не знает сослагательного наклонения… – пробормотал Мохан. – Значит, это уже не так? Пусть не во всех столетиях, но хотя бы с восемнадцатого века?

– Последний вывод неверен. Во всех без исключения.

– Но вы же сказали, что точка ветвления…

– Это ветвление между их и нашей реальностью, друг мой. Но если они умеют пробивать тоннели между вселенными, то эта щелка, – Сергеев показал глазами вверх, – наверняка не единственная. Они связаны с многими Землями и накопили огромный материал. И пришлют его нам, не сомневайся.

– Когда?

– Когда сумеем им ответить. Когда научимся создавать ментограммы. Когда определим, где находится точка ветвления. Когда накопим материал, интересный нашему партнеру. Все это придется сделать, ибо мы включились в проект вселенского значения. Наши обязательства должны быть выполнены.

– А результат? – спросил Мохан, стиснув пальцы на колене. – Предположим, нам удастся исследовать разные варианты истории. В чем тут смысл и польза?

– Чтобы прогнозировать будущее, нужно иметь верное представление о прошлом, – ответил Сергеев. – Что в нем было ошибкой, преступлением или неудачным экспериментом, а что привело к процветанию и прогрессу. Чем однозначнее эти оценки, тем с большей уверенностью мы смотрим в грядущее. Как говорили латиняне, scientia est potentia[26].

Он поднялся. Над карнизом плавала авиетка, неторопливо кружила над садом, домами и зданиями лабораторий, потом пилот заложил лихой вираж и ринулся к земле. Сквозь прозрачный колпак кабины Сергеев увидел нечто знакомое: копну темных, как ночь, волос, блестящие глаза, решительный росчерк бровей.

– Елизавета прилетела. Пора обедать, – сообщил он Мохану и добавил: – Ты с ней построже, Михаил. Крутая девица.

– Приму к сведению, – отозвался Мохан, проводив авиетку заинтересованным взглядом. – Но, если позволите, у меня еще один вопрос. Вернее, просьба.

– Давай, – кивнул Сергеев.

– Я знаю, что записи, как правило, недоступны посторонним, их смотрят лишь эксперты, – со смущенным видом промолвил Мохан. – Но, может быть, вы разрешите… хотя бы небольшой фрагмент… по вашему выбору… одним глазом…

По губам Сергеева скользнула улыбка.

– Нет ничего проще: стань нашим сотрудником, пиши свою книгу и работай с записями, смотри на здоровье. Институт нуждается в пополнении. Нам нужны энергичные молодые люди с Земли.

Похоже, Мохан собирался отказаться, но вдруг челюсть его отвисла, а щеки вспыхнули румянцем. По тропинке между кустами роз шла Елизавета, и налетевший из ущелья ветерок развевал ее темные волосы. Шла, как танцевала; то же изящество движений, что у Пилар, то же чудное лицо, те же глаза, загадочные, словно бездонные озера.

Мохан судорожно вздохнул. Готов, подумалось Сергееву.

– Ну, что скажешь, друг мой?

– Остаться здесь? Почему бы и нет? Здравая мысль, хотя слегка неожиданная… – Он наклонился к Сергееву и прошептал: – Эта девушка – Елизавета? Ваша внучка? Амрита говорила мне, что…

– Не важно, что говорила Амрита. – Сергеев подтолкнул его вперед. – Не стой с раскрытым ртом, парень, сейчас я вас познакомлю. Скажи ей что‑нибудь умное, только не о Большой Вселенной, не об аналогах и других реальностях. Скажи, что тебе чего‑то не хватало для полного счастья, а теперь есть все.

Мохан шагнул навстречу девушке, что‑то произнес, и его шаг и слова повторились в мириадах вселенных.

Часть II

СТРАНСТВИЕ УН-АМУНА

Запись № 000001. Код «Египет. Ун-Амун»

Дата просмотра записи: 29 мая 2302 г.

Эксперт: Мохан Дхамендра Санджай Мадхури

В МОРЕ У БЕРЕГОВ СТРАНЫ СИН

Море ослепительно-синее, безбрежное и – хвала богам! – пустое, как циновка для трапез в хижине нищего немху. Ни торговых судов из страны Джахи, с Иси или Кефтиу, ни кораблей филистимских разбойников… Ровным счетом ничего, лишь синева да волны в кружеве пены, а над морским простором – небо цвета бирюзы. Оттуда, с небес, смотрит на меня Амон-Ра, владыка престола Обеих Земель, и взгляд его, озирающий море от края до края, полон тепла и благостного сияния. Если бы волны не качали корабль, то, закрыв глаза, я мог бы вообразить, что сижу у порога храма в Фивах, чувствую на лице ветерок с Реки, а морские шепоты – это шелест пальм над головой.

Воспоминания, воспоминания… Трудно сыну Та-Кем покинуть родную землю! Трудно, ибо она – жемчужина средь прочих земель и остается такой даже в годину бедствий.

Наше спокойное плавание радовало кормчего Мангабата. Мореходу для счастья нужно немногое: попутный ветер, чистый небосвод и море, свободное от разбойников. Еще, конечно, надежда на прибыль, ибо без этого никто не пускается в странствия. Торговцы большей частью нечестивы и жадны, они из тех людей, что вместе с медом и пчелу проглотят. Но занятие у них опасное, и потому каждый берет в море амулеты и своих богов, жертвует им вино и хлеб и надеется на их защиту.

Однако не в эти дни, когда пребывает на корабле великий и лучезарный Амон. Пусть это только небольшое изваяние, но в нем мощь божества моей земли, чья сила больше, чем у Баала, Дагона, Ашторет и прочих идолов, сколько их есть на всем побережье от Синайских гор до Библа. Мой великий бог ревнив, и я повелел корабелам бросить амулеты и своих идолов в Танисе и не молиться им, чтобы не решил Амон, будто мы не верим в его покровительство и силу. Люди Мангабата вряд ли подчинились бы мне, но владыка Несубанебджед прислал главу корабельщиков Руа, и тот вразумил непокорных. Было им сказано, что выпала мореходам честь идти в Библ под рукою Амона, по его божественной воле, и еще было сказано, что должны они слушать меня и покоряться всему, что я пожелаю. Хоть нагружен корабль финиками, маслом, вином и зерном, не только для торговли плывет он в города ханебу; главное – отвезти Ун-Амуна в Библ, к стопам его правителя.

Мангабат, живший в Танисе с юности, это уразумел, а прочие корабельщики вряд ли. Служат они владыке Несубанабджеду, торгуют от его имени, но сами не роме, а выходцы с севера, кто из Сидона, кто из Тира, кто из Библа или других городов, не столь известных и больших. В Та-Кем они вверяются Амону, а тут, у берегов Джахи, Баалу. Кажется им, что всякий бог властвует в своей земле, и не в силах они понять величие Амона-Ра. А потому смотрят на меня злобно, как стая гиен, – ведь я лишил их защиты Баала. Особенно злится Харух, начальник над гребцами; он даже пытался согнать меня в помоста, но Феспий его поколотил. Удивительно! Этот Харух мощный, крепкий, руки как бычьи ляжки, а мой охранник свалил его одним ударом! Теперь я знаю, что могу положиться на Феспия, грозного, как сама Сохмет. И все это знают, так что я сижу, ем и сплю на кормовом помосте, рядом с Мангабатом и двумя его рулевыми. А Харух, гнилой финик, только скалит зубы да отводит глаза.

Наш корабль – морское судно, какие делают жители Джахи. Корабль велик, от кормы до носа тридцать пять шагов, а поперек – восемь в самом широком месте. По бортам уложены весла, на высокой мачте – парус, привязанный к реям прочными веревками. Корма приподнята, нос высокий и загибается точно стебель лотоса. На корме и носу – помосты, средняя часть открыта, и там скамьи для гребцов. До половины борта уложен груз, корзины и мешки с зерном и вялеными финиками, а среди них – сорок высоких глиняных сосудов. В тех, что побольше, – масло отменного качества, выжатое из оливок; в тех, что поменьше, – вино. Не та кислятина, что пьют простолюдины, а драгоценное вино из Каэнкема, сладкое, как губы юной девушки. Вино, достойное князей! Князю оно и достанется – скорее всего, Закар-Баалу, правителю Библа.

Кормовой настил – место почетное, не для простых мореходов. Тут кормчий Мангабат, тут Элисар и Миркан, два его помощника-рулевых, и тут я, Ун-Амун, посланец его священства Херихора. У моих колен – Феспий и Брюхо. Феспий – охранник, коего дал мне владыка Несубанебджед, а Брюхо – просто Брюхо, мой раб из страны Куш. У него темная кожа, огромная пасть и отвислый живот, в котором за годы и годы исчезло целое озеро пива. Брюхо не очень молод и красив, но он еще шустрый и вполне годится, чтобы таскать наши пожитки.

Другие мореходы, числом десятка три, располагаются на мешках у мачты, на носовом помосте и под ним, кто где пожелает. Вид у них жуткий, пугающий. Благородные роме высоки и стройны, немху часто тощие, костлявые, но у тех и других на теле и лице нет волос. А эти северяне – совсем другие: коренастые, с ухватистыми длинными руками и ступнями, как гусиная лапа, только много больше. Носы у них, словно у коршунов, на лицах полно волос, плечи, руки и грудь тоже в шерсти, и подобны они не людям, а диким тварям из лесов, растущих в Пунте. Они уродливее, чем мой кушит, уродлив даже кормчий, который, проживши в Та-Кем изрядные годы, усвоил привычку подрезать усы и бороду.

Запах от них, будто от гниющих фиников, задохнуться можно, и спасает только ветер с моря. Одеяние – вонючее тряпье, обмотанное вокруг бедер, и даже Брюхо в моем старом полотняном переднике выглядит рядом с ними как фиванский щеголь. Уж на что грязны ливийцы, а эти еще грязнее и страшнее! Встреть я таких людей на берегах Реки, принял бы за разбойников и обошел за сто шагов. Но в Дельте, в отличие от Верхних Земель, к виду северян привыкли, и я замечал, что на улицах Таниса никто от них не сторонится.

Под настилом, там, где я сижу, сложенный полотняный шатер, дорожный мешок и сверток из плаща, перетянутый ремнями: в мешке – мои пожитки, а плащ хранит оружие Феспия. Еще там плетенная из лозы корзина, а в ней ларец с серебром и золотом и ящичек из кедра, обитель божества. Этот ящик – главное мое сокровище, ибо в нем пребывает Амон. Конечно, небольшое изваяние не может вместить бога во всем его блеске и славе, как вмещают огромные статуи фиванского святилища, так что со мной лишь частица Амона – та, что покровительствует путникам. Но бог, даже в малом своем воплощении, остается богом, и силы у него достаточно, чтобы оградить меня от бурных вод, от огня и меча, от злых людей и прочих бедствий. Хватит их и на то, чтобы смягчить сердца владык, а особенно сердце Закар-Баала, правителя Библа. Так сказал премудрый Херихор, мой господин, и я ему верю.

Смягчать сердца владык придется, ибо в ларце, упомянутом мной, богатств не так уж много. Там лежат сосуды, один из золота весом в пять дебенов и четыре серебряных весом в двадцать дебенов, а еще мешочек с мелким серебром на одиннадцать дебенов[27]. Не очень щедрая плата за кедровые бревна для Усер-Хат-Амон, священной ладьи царя богов! Возможно, в былое время, когда князья Джахи падали ниц, услышав имя фараона – да будет он жив, здоров и вечен! – этот ларец был бы принят с радостью и низкими поклонами… Возможно, любой из владык отправил бы в горы сотни людей, чтобы срубить деревья аш и приготовить бревна… Возможно, спорили бы князья за честь услужить Великому Дому, а посланца Та-Кем кормили бы медом с собственной руки… Возможно! Но годы те давно прошли, и слава Обеих Земель иссякла. И я, Ун-Амун, не Великим Домом[28] послан, а жрецом Херихором и правителем Дельты Несубанебджедом. Большие господа, а все же не фараон! И взято то серебро и золото в оскудевших Фивах, а Несубанебджед не добавил почти ничего. И на дорожные расходы тоже не расщедрился!

Я сижу на краю помоста, и в руках моих чаша с водой. Воды мало, и не очень она приятна на вкус, затхлая, пахнет землей. Не сравнить с водами источников в долине Хапи, но здесь и такая вода – драгоценность! Мангабат выдает ее дважды в день, утром и вечером, и выдает скупо. Мы сейчас у берегов земли Син, здесь только горы да сухие долины, и негде раздобыть воду. Феспию питья хватает, а мне – нет. Феспий воин, привычный к лишениям, а я все свои годы прожил в Фивах. Не отнимать же воду у Брюха! Рабу и так дают меньше, половину порции.

Сижу над своими сокровищами и слушаю, о чем толкуют Харух и его гребцы. Их шестеро у мачты – развалились на мешках, болтают, пересмеиваются, благо ветер попутный и в веслах нет нужды. Речь у них хриплая, отрывистая, не человеческий говор, а собачий лай. В Танисе я старался узнать их язык, но понимаю плохо – больно не похож он на благозвучное наречие Та-Кем.

Однако все‑таки понимаю, хоть и немногое. Смеются мореходы надо мной, над чистой моей одеждой из белого полотна, над лицом без волос, над тем, как сижу, скрестив ноги и выпрямив спину. А что тут смешного? Сижу в позе писца, как привык в жреческой школе, моюсь по утрам в морской воде и скоблю ножом щеки… Харуху и его приятелям тоже не мешало бы помыться, меньше было бы вони. Но что об этом говорить! Сын каменотеса глух с рождения…

А теперь вот о другом толкуют, о запрете молиться Баалу, а это, кал змеиный, не кончится добром. Умилостивить бога надо! Кровушка ему любезна! А жертва – вот она, кал змеиный, тут сидит… Взять бы этого роме да поковыряться ножами в брюхе… или череп секирой раскроить… или отрезать во славу Баала то, что между ног болтается… А черного пузана в море наладить, рыбам на корм, или в Тире продать, хотя за такую ленивую тварь медного кольца не выручишь…

Тут Феспий прочистил горло, сжал кулак и покосился на корабельщиков. Я их едва понимаю, а он их говором владеет как родным. Так что поглядели мореходы на его кулак и сразу примолкли. Неохота им объясняться с Феспием. Он молчалив, но все растолкует очень доходчиво.

Солнечная ладья Амона-Ра двинулась на закат, и кормчий велел править к берегу. Побережье в стране Син дикое, скалистое, источники редкость, и нет среди камней ни ягод, ни плодов. Всякий раз, ступая на эту бесплодную землю, удивляюсь, как шли по ней армии великих фараонов прошлого, Тутмоса и Рамсеса. Не того Рамсеса, что сидит нынче на престоле Обеих Земель, а его пращура, покорителя Джахи, сокрушителя хеттов… В те дни могуч был дух сынов Та-Кем, грозны наши владыки, и трепетали перед ними народы севера и юга… Но теперь другие времена. Теперь плывет в Джахи ничтожный Ун-Амун, и не покоритель он, а проситель. И не армия с этим Ун-Амуном, не лучники и копейщики, не боевые колесницы, а один чужеземный воин и один раб из страны Куш…

ДОЛИНА ХАПИ, ФИВЫ

Я Ун-Амун, привратник храмовых врат в святилище великого Амона-Ра, что в городе Фивы. Я встречаю людей, приходящих помолиться божеству и поднести ему дары; встретив же их, веду от пилонов входа к бассейну, а затем – через мощенный камнем двор в первую залу храма, где высится Амон, владыка престола Обеих Земель. Остальное – дело жрецов; они берут у людей приношения и творят вместе с ними молитвы, упрашивая бога даровать им то, чего не хватает для счастья: недужным – здоровье, бесплодным – детей, жадным – сокровищ, честолюбцам – славу, и всем и каждому – благоволение фараона, да живет он вечно!

Иноземец скажет: ха, привратник! Всего лишь сторож при храме! Но иноземцы глупы и не ведают наших обычаев. Начну с того, что привратником был мой отец, а до него – деды и прадеды. Это наследственная должность, и хотя я не жрец, но тоже служу Амону, имея толику почета и кое‑что от приношений. Важное занятие – привратник! Надо разбираться в людях и знать, кого и как вести в святилище: вельмож – с поклонами и преклонением колен, тех, кто званием помельче – с одним поклоном, а немху можно лишь рукой махнуть, притом повелительно: идите за мной, жабий помет, и глаз не поднимайте. Если же вдруг явится очень большой господин, близкий к Великому Дому, следует пасть ему в ноги и лобызать сандалии, что тоже требует немалого искусства, иначе наглотаешься песка и пыли. Я все это умею, ибо служу при храме уже двадцать лет. Недаром сказано: у кого предки лепили горшки, тому привычен запах глины.

Еще я должен следить, чтобы входили в храм в чистых одеждах, омыв в бассейне ноги; чтобы двигались неторопливо, с почтением к богу и его жрецам; чтобы не болтали, но хранили молчание; чтобы не было знаков суетности на лицах, чтобы кланялись к месту и вовремя, а где положено, падали ниц. Еще я обязан знать службу, для чего обучен письму и чтению папирусов – ведь не во всякий день и час можно посещать святилище, ибо бывают времена великих таинств, когда лишь фараон, вечный Гор и сын Амона, может явиться к своему небесному отцу. Великий Дом, владыку нашего[29], я лицезрел не раз, и не только лицезрел, но и вел к храму, шагая перед ним в белоснежных одеждах, с опущенной головой и поднятыми к небесам руками. Можно ли счесть меня обычным сторожем? Меня, на которого падала тень фараона? Меня, который отирал губами пыль с его сандалий?.. Кто посмеет такое сказать! Только иноземец и безбожник, что молится всяким идолам! А идолы те – прах под стопою Амона!

Так, в верном служении, текли мои дни, и мудрый Херихор, верховный жрец, царский сын Куша[30] и правитель столичного города Фивы, был мною доволен. Ныне его благоволение даже важнее, чем милость Великого Дома, ибо владыка Та-Кем сидит высоко и далеко, а Херихор близко, и может в любой миг явиться к храмовым вратам и обратить свой взор на некоего Ун-Амуна. К тому же всем известно, что верховный жрец главенствует над Фивами, рассылает приказы князьям, правителям земель, и без его слова фараон даже утиной ножки не съест и не выпьет чашу вина. Об этом знают все, но молчат или шепчутся так тихо, что не услышит севший на темя комар.

А я, пребывая всякий день у врат Амона, знаю еще больше.

Зачем человеку глаза? Чтобы видеть. Зачем ему ум? Чтоб размышлять. Зачем ему губы? Чтоб сжать их покрепче и не выпустить ни слова о том, что думаешь. Ибо болтливый быстро лишится головы и предстанет перед судом Осириса.

Но я не болтлив. Я видел, что владыка наш стар, болен и не отличается телесной крепостью. Словом, не великий Рамсес, который был высоким, могучим, на диво плодородным и прожил столько лет, что на две жизни хватит[31]. Нынешний Гор, наш повелитель, клонится к закату лицо его желтое, кожа обвисла, и ноги он волочит, как подбитый стрелой журавль. И наследника у него нет, ни сына, ни даже дочери… А его священство Херихор – муж в расцвете сил, рослый и статный, с голосом, яки рык льва! Уйдет фараон в Поля Иалу, кто будет новым владыкой?.. Возможно, Несубанебджед, повелевающий Танисом и всеми Нижними Землями… Возможно, мудрый Херихор, возлюбленный Амоном – ибо кого же любит бог, как не своего верховного жреца?.. Херихор уже властвует над Фивами, и ему покорны маджаи, армия и Дом Войны, не говоря уж о жрецах.

И я, Ун-Амун, его доверенный слуга, тоже ему покорен. В храме возносят молитвы, во дворе святилища безмолвствуют, но у врат его слышны иногда разговоры – такие, что стоит мне запомнить. Особенно если беседуют знатные люди, семеры, военачальники, или болтают их жены, которым сказано нечто на ложе любви. Я слушаю, запоминаю, и если найдется в куче соломы финик, несу его господину. А господин мой Херихор ценит такие вести, ибо желает знать об умонастроениях в столице, особенно среди вельмож. Я шепчу ему в ухо, а он награждает за мои труды.