Зов из бездны

Несубанебджед кивнул:

– Да, нужен надежный человек, бывавший в городах Хару и Джахи… Я подумаю, кого послать. А сейчас иди!

Подхватив ларец и ящик, я попятился к выходу. Руки мои были заняты, но остальные части тела изображали глубокое почтение – шел я, согнув колени и спину и уставившись в пол. У двери бросил незаметный взгляд на владыку Таниса – он усмехался. Усмешка змеилась на его губах, и было понятно, что думает он о чем‑то забавном.

Снова потянулись долгие летние дни, полные зноя, безделья и скуки. Брюхо отъедался при дворцовой кухне, а я бродил по городу, разглядывал товары в лавках, возносил молитвы в храме Амона, дивился на корабли, стоявшие у пристаней, и говорил с мореходами, пытаясь узнать их язык. Многие из этих судов принадлежали Несубанебджеду, и корабельщики тоже служили ему, но роме среди них я не нашел. Тут были мореходы из племен, обитающих в Хару, были филистимцы и жители Иси, были близкие им по виду и говору люди из народов моря, из стран за Великой Зеленью, о которых я не слышал никогда. Но чаще всего встречались уроженцы Тира и Сидона, Арада и Библа, невысокие и смугловатые, крючконосые, с густыми бородами и гривами темных волос. Руки этих людей были в мозолях от весел и канатов, а тела носили многие отметины, следы разящей бронзы; видно, не раз встречались они с шерданами, а может, и сами промышляли разбоем. Не радовала меня мысль о том, что придется плыть с ними в Библ.

Еще видел я воинов, шатавшихся повсюду, лучников и копьеносцев роме, наемников из Хару с изогнутыми мечами и великое множество ливийцев. Говорили прежде: где пустыня, там песок, где песок, там ливиец. Но теперь их полно в Танисе и других городах Дельты, и это пугает. Они не торговцы, не корабельщики, не иноземные мастера, и умеют лишь одно – воевать и грабить. Смотрел я на них и думал: против кого собирает владыка Таниса это воинство?.. И сможет ли он держать в покорности этих сынов песка, людей-скорпионов?.. Ибо вместе с ними пришли их вожди, и пока хватает им вина и пива, фиников и чечевицы, украшений и женщин, но вдруг возжелают они большего? Всякий вождь жаден до власти…

Я говорил об этом с Тхути, и с Усерхетом, и с виночерпием Кенамуном, но отвечали они, что господин их мудр, и на каждый ливийский топор найдется меч наемника из Хару. Ну, им виднее… Только страна Хару далека, а пустыня с ливийцами близко.

Тянулся месяц тот, четвертый месяц лета, но я все еще был в Танисе, и нога моя не ступала на борт судна. Почему? Ведь корабли Несубанебджеда, груженные товарами, постоянно плавали в Тир и Сидон, в Арад и Библ. И говорили мне корабельщики, что вдоль берегов Та-Кем и страны Син проходит течение, которое затем поворачивает на север, к Библу, так что добираются туда за несколько дней. Обратно плыть дольше и тяжелее, но все‑таки можно достичь Таниса за половину месяца. Значит, за месори и тот я мог бы справиться с порученным делом! Что же мешало владыке отправить меня в Библ?

Поразмыслив об этом, я решил, что Несубанебджед меня испытывает, желая знать, годится ли Ун-Амун, посланец Херихора, для важного поручения. Несомненно, Тхути, и Усерхет, и виночерпий Кенамун, доносят господину о наших беседах и трапезах, говорят ему, что я умерен в еде и питье, не тискаю арфисток по углам, речи веду пристойные и почитаю богов как должно. Значит, мудрый Херихор не зря вручил мне статую Амона и ларец; я – человек надежный и достойный. И терпеливый, ибо терпение для малых сих – первая добродетель.

Наконец призвал меня владыка, и случилось это в конце последнего летнего месяца. Как и в прошлый раз, приняли меня в малом зале, но кроме правителя Таниса и его жены был здесь Усерхет, был Руа, старший над корабельщиками, и был незнакомый мне воин, не роме, а, судя по светлым волосам, некто из народов моря. Не имелось при нем оружия, и доспех он не надел, но я не сомневался, что вижу воина, такая у него была осанка. Под правой ключицей разглядел я шрам, какой оставляет стрела, и носил он не обычные сандалии, а сплетенные из толстых ремней, защищавшие ноги выше щиколотки.

Заметив, что я смотрю на воина, владыка Таниса усмехнулся:

– Вот твой спутник, Ун-Амун, не торговец, а человек меча и копья. Что толку посылать с тобой торговца? Слуги мои говорят, что ты умен и осторожен, так что сам столкуешься в Закар-Баалом. Воин будет полезнее, ибо защитит тебя в дороге. Тебя и богатство Амона.

– Но это чужеземный воин, повелитель, – пробормотал я, кланяясь и посматривая на светловолосого с большим сомнением.

– Это мой воин, – молвил Несубанебджед. – Неважно, откуда он родом, но служит он мне, и нет ему равных среди людей оружия. Имя ему Сефта, он воистину сын Сохмет[38], и он отправится с тобой. Я сказал!

Я снова склонился перед владыкой Таниса:

– Как пожелаешь, господин. Ты говоришь, я исполняю!

Не обращая больше на меня внимания, Несубанебджед взглянул на главу корабельщиков:

– Руа!

– Слушаю твой зов, повелитель!

– Есть ли опытный кормчий, чей корабль вскоре отплывает в Библ?

– Да, господин – Мангабат, твой слуга. Груз у него обычный: финики, масло из оливок, вино и зерно.

– Пошлешь с ним Ун-Амуна и Сефту. Скажешь Мангабату и людям его, что исполняют они волю бога, и посланец бога – с ними. – Несубанебджед повел рукой в мою сторону. – Пусть слушают посланца и будут покорны его желаниям. А у непокорных Сефта вырежет печень.

– Да будет так, господин, – молвил Руа. – Приказывай!

– Скажи, что нужно Ун-Амуну, когда он покинет корабль?

– Шатер, мой господин. Шатер, плащ из козьей шерсти, немного зерна и масла. – Подумав, Руа добавил: – Еще чаша и сосуд с вином.

– Дай ему это, Усерхет, – велел владыка дворцовому управителю. – Дай, чтобы никто не мог сказать, будто мы плохо встретили и плохо проводили посланца достойного Херихора.

– Слушаю, повелитель, – отозвался Усерхет.

Я, как надлежит в таких случаях, пал ниц, прославляя щедрость владыки Таниса. Когда же поднял голову, его уже не было, а надо мной стояла госпожа Танутамон. Пахла она, как цветок лотоса, а ее ножки были меньше моей ладони.

– Мудрый Херихор дал тебе серебро и золото, а мой супруг дает корабли, чтобы отправить дерево в Танис, – молвила Танутамон. – Великие много дают, ибо в этом их долг перед Амоном, но малые тоже почитают бога. Вот, возьми! – Она протянула мне мешочек. – Здесь семь дебенов серебра, собранного моими женщинами, и еще четыре от меня.

– Да будут милостивы к тебе Исида и Хатор, – произнес я, целуя ее сандалию. – Пусть пошлют они тебе здоровье и сохранят твою красоту.

Танутамон улыбнулась. Это была хорошая улыбка, не такая, как у ее супруга. Тот не улыбался, а усмехался, и в его усмешке было что угодно, кроме доброты и благочестия. Но что жаловаться! Он не дал мне серебра, зато пожаловал плащ, чашу и шатер. Надо надеяться, не дырявый.

Она удалилась, забрав с собой аромат лотоса.

– Собирайся, – сказал мне Руа. – Скоро я пошлю за тобой.

– Я приготовлю обещанное тебе, – добавил Усерхет.

Сановники вышли, а мы с Сефтой отправились за ними.

– Пойдем в харчевню, Сефта, – предложил я. – Кувшин вина нам не помешает.

– Не называй меня Сефтой, мое имя Феспий, – отозвался воин. – Надеюсь, ты это запомнишь, и мне не придется повторять.

– Запомню. Как насчет вина?

Он помотал головой:

– Я редко пью и сейчас не имею желания напиваться. В другой раз, Ун-Амун. Путь у нас будет долгий.

С этими словами он ускорил шаги, оставив меня в дворцовом саду в одиночестве. Я удивленно смотрел ему вслед. Не так уж часто общался я в Фивах с воинами, но твердо усвоил, что сыны Сохмет падки до хмельного и не упускают случая надраться. От того, я думаю, что воинское ремесло жестокое, кровавое, и тех, кто режет людей, словно овец, терзают мысли о суде Осириса и посмертных муках. Есть два способа утишить их: пить или молиться. Воины обычно выбирают первый.

Неправильный воин, подумал я о Феспии. Потом заглянул в мешочек, что дала мне госпожа Танутамон – в нем позванивали кольца, серьги и браслеты, а еще лежало ожерелье из серебряных пластин, должно быть, дар супруги повелителя. Разглядев все это, я отправился к Тхути. Писец знал о каждом человеке, близком господину, был ли тот знатный сановник, иноземец или слуга, что носит за Несубанебджедом опахало. По словам Тхути, Феспий появился в Танисе лет восемь назад, и его поставили над десятком ливийцев, особенно буйных и задиристых. Феспий для начала их избил. Один Амон знает, как ему это удалось, ведь ливийцы парни крепкие, из тех, что камень лбом расколют. Но Феспий колотил их и колотил, пока они не устрашились и не стали подползать к нему на коленях, посыпая голову песком. Так он возвысился над другими мелкими военачальниками, был удостоен чина знаменосца[39] и благоволения владыки. О прочем Тхути не ведал или не пожелал мне рассказать, но было ясно, что Феспий – человек доверенный. Он происходил из какого‑то северного племени, обитающего на окраине мира, из экуэша или кефти. Мы с Тхути согласились, что это дикий и странный народ, где всех мужчин обучали только драться, причем с самого юного возраста.

Поразмыслив, я решил, что такой спутник мне полезен, ибо я тоже отправляюсь в места дикие и странные, а с дикарем лучше столкуется дикарь, особенно обладающий увесистыми кулаками. Поистине финики с кривой пальмы так же хороши, как и с прямой! Остальное – в воле Амона.

Вечером Усерхет выдал мне плащ, шатер и чашу, а к этому – половину мешка зерна и запечатанные кувшины с маслом и вином. Плащ был изрядно потерт, шатер тоже оказался не новым, зато чаша сияла золотистой бронзой. Я велел Брюху перетащить все это добро в мою комнату, а сам провел часть ночи с управителем, в приятной беседе у накрытого стола. Я пил и ел и славил щедрость Несубанебджеда, хотя дары его были скудными. Но тот, кто не лишен разума и кому досталась самая малость от господина, знает, как себя вести: благодари и кланяйся, кланяйся и благодари.

Вскоре, как было обещано, я взошел на корабль Мангабата, сел на кормовом помосте и отправился на север со своими спутниками. Случилось это в первый день осени, в месяц фаофи.

ДОР ФИЛИСТИМСКИЙ. КРАЖА

Мы снова в море и плывем в Дор.

Мангабат посадил гребцов на весла, и парус тоже поднят. Кормчий торопится, спешит – если догонят нас филистимские суда, не уберечь ни груз, ни жизнь. Но меня разбойники больше не страшат. Утром я молился Амону, и было мне знамение: пролетела над берегом птица, похожая на сокола. Сокол же – птица Гора, а значит, властелин богов послал ее в ответ на мою молитву, чтобы ободрить и напомнить: великий Амон-Ра со мною. Здесь он, в кедровом ящичке, под кормовым настилом…

Мы отправились в путь с первым светом дня и к полудню достигли места, где берег сворачивает к северу. Обрывистые скалы страны Син сменились более приветливыми видами; кое‑где я мог разглядеть пальмовые рощи, поля и виноградники, рыбачьи хижины и поселения из трех-четырех десятков домишек, которые тут именуются городами. Началась филистимская земля, казавшаяся после бесплодных гор и камней Сина обетованным краем. Но, если вспомнить Та-Кем, мою родину, могучую Реку, каменные громады храмов и древних усыпальниц, многолюдные города и высокое чистое небо, если вспомнить все это, понимаешь: здесь убожество и глушь, здесь стадо гусей – богатство, а грубая постройка из камня – дворец.

Феспий дремлет, Брюхо, мой раб, спит, уткнувшись носом в мешок с финиками. А вот гребцы в испарине, они ворчат, ругаются, щерят зубы. Харух, мой недоброжелатель, смотрит волком. Кормчий погоняет людей и в ответ на их ругань ревет быком: разленились, кал гиены!.. чтоб Сетх проткнул вас колом от глотки до задницы!.. гребите, пропойцы вонючие!.. чтоб Анубис вам кишки вывернул!.. ровнее гребите, или не будет вам в Доре пива и баб!.. Харух кривится. Он вовсе не против девок и пива, но заработать на них хотел бы как‑нибудь иначе. Ибо тяжел труд гребцов! Ворочают они весла под палящим солнцем, и нет у них времени передохнуть и сделать глоток воды.

Запах потных тел невыносим. Хорошо, что я на кормовом помосте – вонь немного относит ветром. Я смотрю на гребцов и думаю: воистину человек зарождается между мочой и калом и в дни свои глотает слезы и прах. Правда, гребцы не плачут, а скрипят зубами и дышат, будто загнанные лошади.

Зато плывем быстро. Мыс за мысом, бухта за бухтой уходят назад, берег становится все зеленее, пальмы и оливы все выше, в море все больше рыбачьих челнов. Но слышал я от Тхути, что сколько бы ни собирали здесь олив и фиников, ни ловили рыбы, ни разводили стад, а прокормиться не могут. Не могут без Та-Кем! Ибо за прибрежной полосой – горы и безводная пустыня, а реки, подобной Хапи, нет. Писец говорил, что большие реки есть на восходе, но странные – текут не с юга на север, как Хапи, а с севера на юг. Тех рек достигли воины Та-Кем, которых вел владыка Тутмос[40] – да будет он благополучен в Полях Иалу! – достигли их, удивились и назвали Перевернутыми Водами.

Корабль! Лицо Мангабата омрачилось; любит кормчий, когда в море нет ничего, кроме волн и дельфинов. Он зарычал на рулевых, приказывая держать подальше от берега, где течение сильнее. Мы плывем в его струях, а встречное судно идет против тока воды, идет медленно, на веслах, но может повернуть, поднять парус и ринуться за нами. Одна надежда, что его гребцы устали больше наших!

Феспий уже не дремлет – он вытянул из‑под настила свой увесистый сверток и взялся за ремни. Если корабль разбойничий, будет угощение злодеям, топор или меч из острой бронзы. Мангабат вооружился копьем, второе протягивает мне. Откуда‑то появились ножи и дротики; мореходы, не переставая грести, передают оружие друг другу. Гребут мощно, ровно, в полную силу, и теперь их не надо подгонять. Пот заливает глаза, тела и руки двигаются в едином ритме, рты раззявлены, и вырываются из них бульканье и хрипы.

Сжимая древко копья, я молюсь Амону. Только он знает, кого мы встретили – филистимцев, кефти, шекелеша, разбойных людей с Иси или мирный торговый корабль. Сердце мое сжимает страх, и не ведаю я, чего боюсь – собственной гибели или того, что придется ударить копьем человека. Уже не молод я годами и выпало мне всякое – проводил я на Запад мать и отца, познал женщину, родил детей и, стоя у храмовых врат, видел великих и малых, вел их к богу и шептал в ухо Херихору сказанное ими. Творил я хорошее и плохое, разное творил, только не убивал людей. Не мое это дело – дробить кости, сносить головы и тыкать в печень копьем.

Вероятно, Феспий ощутил мой ужас. Наклонился ко мне, прошептал: «Будет драка, прячься под настилом». Его тюк еще не развязан, он еще не прикоснулся к оружию. Сидит в свободной позе, тело расслаблено, но глаза не отрываются от чужого корабля.

Вздох облегчения. Судно проходит мимо, триста локтей до него, и ясно, что там торговые люди, такие же, как Мангабат и его корабельщики. «Из Тира идут, с пурпуром», – говорит кормчий и машет приветственно рукой. Встречные машут в ответ.

Не знаю, как догадался Мангабат, что корабль из Тира – мне он кажется точно таким же, как наш. На его палубе груз, упакованный в кожи. Видимо, пурпурная ткань, какую делают тиряне, извлекая краску из раковин. Тхути мне об этом рассказывал, говорил, что раковины добывают только у Тира, а как из них получается краска, это большой секрет. Море у берегов Джахи, в отличие от земли, богато, а люди тут хитроумные. Что и понятно – они живут ремеслом и торговлей.

Феспий убирает свой тюк, гребцы откладывают оружие и ворочают весла с ленцой. Кормчий орет на них, грозится, что в Доре медного кольца не получат[41]. Харух шипит ругательства сквозь зубы, но неразборчиво, и я не понимаю его речь. Брюхо, храпевший на мешках у моих ног, открыл глаза и тут же начал канючить – хочет пива или хотя бы воды.

Жарко. Гребцы обливаются потом. Мангабат смотрит на солнце, чешет в бороде и бурчит: в Доре будем после полудня. В небе какая‑то птица, но сияние ладьи Амона-Ра не позволяет ее разглядеть. Сокол?.. Может быть… Отчего бы и не сокол?.. Ведь нас ведет и защищает Амон…

* * *

Дор.

Бухта и причалы вдоль берега; причалы где из камня, где из бревен, а где просто вбитый в землю кол. В бухте с три десятка торговых кораблей и тьма лодок, но не рыбачьих; лодки шныряют туда-сюда, развозят товары. На берегу – толпа, и не скажешь, кого в ней больше, коз, ослов или людей, рослых ли филистимцев в полотняных туниках, уроженцев Хару и Джахи в одеждах из крашеной шерсти, хабиру в серых и бурых хламидах или каких‑то дикарей, облаченных в лохмотья и потертые шкуры. Филистимцы бород не носят, но головы не бреют, как в Та-Кем; прочие же бородаты и волосаты сверх меры и походят больше на обезьян и козлов, чем на людское племя. Много женщин, и все, несмотря на зной, закутаны в плотные балахоны – не поймешь, молоды они или стары, красивы или уродливы. Мелкие торговцы суетятся, шныряют в толпе, вопят, нахваливая плоды, лепешки или поддельные украшения, богатые выступают важно, по бокам у них рабы, сзади – человек с зонтом. Женщины семенят, тащат корзины, торгуются у прилавков и тележек с рыбой, маслом, фруктами. Филистимские воины в кожаных, с бронзовыми заклепками доспехах шагают широко, расталкивая покупающих и продающих; на лицах – презрение к суетливому сброду. Корабельщики дружно тянутся к харчевням, где, под тентами из парусины, продают пиво, хлеб, вино, оливки и жареную рыбу. Все эти люди гомонят на непонятных языках, козы блеют, скрипят колеса, шелестят одежды, и временами раздается протяжный вопль осла. Пыль, жара, столпотворение…

За причалами, складами и харчевнями – город. Вернее, то, что здесь называется городом: беспорядочное скопище глинобитных лачуг, над которыми торчат строения повыше – надо думать, храмы и жалкие дворцы местной знати. Там тоже пыль, жара и вонь и никакого благолепия. Не Фивы и даже не Танис! Я не очень представляю, кому принадлежит этот городишко – вроде бы филистимскому племени чакалов, но бородатых образин из Джахи и кочевников-хабиру тут больше, чем филистимлян. Однако князь, правитель Дора, чакал, земли к востоку филистимские, и там есть другие города, менее шумные и суетливые, чем этот. Так сказали Мангабат и Феспий. Феспию случалось тут бывать по делам владыки Таниса, а Мангабат торговал в Доре, обменивая зерно на изделия из бронзы и железа.

Но сейчас у него не имелось товаров для Дора, он должен разгрузить корабль в Библе, а главное, доставить меня к Закар-Баалу. В этом городке чакалов мы собирались взять воду и заночевать, так как в темное время любая гавань безопаснее, чем дикий берег. В городе князь и храм, а где храм и князь, там порядок. Во всяком случае, в Обеих Землях так, и в Джахи, очевидно, тоже. Без порядка не собрать налоги, и доход от торговли не получишь, и приношения богам будут скудны и редки. Словом, князья и жрецы любят порядок и понимают его так: плати – или ляжешь под палки.

Но князь князем, а осторожность не помешает. И потому Мангабат оставил на судне Элисара и Миркана, своих помощников, а с ними – четырех гребцов. Остальных отпустил, выдав по паре медных колец и приказав, чтобы шестеро пили в меру, явились, когда стемнеет, и охраняли ночью груз. Наш корабль стоял у каменной пристани, и это было особое место, только для кораблей владыки Несубанебджеда. Рядом находился постоялый двор – длинный сарай для товаров, крытый пальмовыми листьями, и харчевня с колодцем, откуда мореходы брали воду. Здесь я и расположился вместе с Мангабатом и Феспием. Бедер, правитель Дора, узнав о нашем прибытии, послал нам хлеб, вино и мясо, целую бычью ногу. После ночевки на голой земле и варева из чечевицы, свежий хлеб и мясо, зажаренное на вертеле, казались блюдом богов, а сарай, где можно было спать под крышей, мнился дворцом. Я отнес немного хлеба Брюху, который, как обычно, ночевал на корабле, вернулся в сарай, выпил вина и лег на циновку.

Уже смеркалось, с моря потянуло свежим ветром, торговый день закончился, люди разошлись. Наступила тишина, нарушаемая только плеском волн и перекличкой мореходов, охранявших свои корабли. Явились шестеро наших ночных стражей, шумные, веселые и пьяные. Сквозь наплывающий сон я слышал, как ругается кормчий, как велит им облить друг друга водой и отправляться на судно. Рядом тихо дышал Феспий, его голова лежала на тюке с оружием, под рукой сверкал бронзовый кинжал. В небе сияла луна, божественная владычица ночи, и чудилось мне, что лежу я в своем доме, и не Феспий у меня под боком, а дорогая моя Аснат или наложница Туа. А может, Нефрура, танцовщица из нашего храма, к которой я временами захаживал… Мужчинам простительны маленькие слабости.

* * *

Я пробудился утром от криков и проклятий кормчего. «Где Харух? – вопил он, – где этот краснозадый павиан? Где он, чтоб Исида на него помочилась?» Гребцы оправдывались, бурчали, что корабль цел, и с грузом тоже все в порядке, никакого ущерба, все корзины, мешки и горшки на месте. Похоже, наши охранники уснули‑таки ночью, а когда проснулись, было их не шестеро, а пятеро. Харух, мой ненавистник, исчез.

«Исчез так исчез, – подумал я. – Печали об этом не больше, чем о песке пустыни. Не больше, чем о дерьме осла, издохшего месяц назад».

С такой мыслью я поднялся и зашагал к кораблю.

Мореходы уже вернулись после ночной гулянки. Бороды встопорщены, на битых рожах – синяки, глаза, будто у снулой рыбы, и от всех несет кислым дешевым вином. Стоят, покачиваются… Удивительно, как можно упиться за два медных кольца! Однако стоят, хоть качаются, и готовы сесть на весла и поднять парус. Этот народ из приморских городов на диво крепок, когда касается выпивки.

Вместе с Феспием я взошел на помост. Брюхо, конечно, храпел, наполняя воздух пивными и прочими ветрами. Но что‑то еще добавлялось к этим запахам, что‑то знакомое и неприятное.

– Воняет, – произнес Феспий, морщась.

Я подумал, что Брюхо обмочился во сне, с ним такое бывало. Растолкал кушита, велел помыться. Корабельшики тоже полезли в море, чтобы выгнать хмель, и прихватили моего раба. Он визжал, отбивался. Брюхо вырос в жаркой сухой степи и воду не любит, тем более соленую, боится водяных чудовищ и какого‑то страшного духа, повелителя вод. По этой причине кушиты его племени моются редко, только в мелких ручьях, где нет ни духов, ни крокодилов.

Брюхо стащили с корабля, а вонь никуда не девалась. Определенно пахло мочой!

Сняв с плеч сверток с оружием, Феспий и полез под настил. Внезапно он замер в неудобной позе с выгнутой луком спиной, что‑то пробормотал и вытащил корзину с моими сокровищами. Корзина, собственно, являлась плетеным коробом с ремнями и крышкой – так, чтобы можно было носить на спине; внизу лежал кедровый ящичек, дом бога, сверху – ларец с пятью сосудами и мелким серебром, подаренным Танутамон.

Феспий с брезгливым видом откинул крышку.

Ларец исчез! А вонь стала еще заметнее!

На мгновение я ощутил вкус смерти на своих губах. Я не мог вздохнуть, будто красные лапы Сетха стиснули горло; сердце мое билось испуганной птицей в клетке ребер, перед глазами плыл туман, и печень наполнилась ядом. Я был подобен еще не умершему, но уже погребенному; более того, я был живым и недвижимым, из которого делают мумию, ибо тело мое терзали ножи и крючки парасхитов.

Ларец исчез! А корзина и дом бога были обильно политы мочой!

– Мангабат! Мангабат!

Казалось, я закричал, но крик был жалким – не крик, а хрип и писк. Кормчий, однако, услышал.

– Ты звал, Ун-Амун?

Оцепенение прошло, и Сетх отпустил мое горло.

– Где ларец с серебром и золотом? – спросил я, поворачиваясь к Мангабату. – Где сокровища Амона, которые я вез из Фив? Где дар твоей госпожи и благородных женщин Таниса? И где шакал Харух, свершивший кражу? Больше того, святотатство! Обмочил он дом бога, опоганил его, и за это приговорит его Осирис к яме, полной скорпионов и гадюк! И будет он проклят на том свете, а на этом настигнет его гнев владыки Таниса! Его и тебя!

Мангабат побледнел, но длилось это недолго, и краски жизни тотчас вернулись на его лицо. Как у любого торговца из Джахи, ум у него был изворотливый.

– Я не сторож твоему ларцу, – промолвил он. – Ты его стережешь, и твой раб охранял его ночью. Что грозишь ты мне гневом владыки нашего? Что ты спрашиваешь с меня? Спроси своего человека и накажи за нерадение! Он ведь спал, а не стерег!

Кормчий был прав – по крайней мере, в этом. Феспий, понявший раньше меня, кто первый виновник, уже тащил Брюхо на палубу, а за ними валили корабельщики. Не так много здесь было людей, и весть уже всех облетела: Харух украл сокровища, надругался над Амоном и исчез.

Мангабат и я стояли у испоганенной корзины, Феспий держал раба за волосы. Мореходы плотной группой окружали нас; впереди – те, что охраняли ночью корабль. Вид у них был смущенный. Что до Брюха, то он дрожал и обливался потом.

– Корзину из‑под настила не достать, пока ты лежишь рядом ней. Тебя оттащили в сторону, – сказал я, глядя в посеревшее лицо раба. – И ты ничего не почувствовал, кушитская вошь?

Брюхо повалился мне в ноги:

– Прости, хозяин… я сын гиены, внук свиньи… я был пьян, хозяин… пиво, много пива…

– Откуда оно взялось, жабий помет?

– Харух принес… добрый Харух… угощал меня… говорил, пей, кушит, в Доре густое пиво, не вода, как там у вас в Та-Кем… Пей! Я выпил и заснул… Прости, мой господин!

Гребцы подтвердили: у Харуха были два кувшина с пивом. Конечно, он слышал нытье моего раба и понял, что тот променяет на пиво все милости Амона. И вечером Харух не был пьян, как другие мореходы; дождался, когда они заснут, напоил кушита и похитил сокровища. Пусть бы взял он серебро и золото, пусть! Но святотатство, свершенное им, было гораздо ужаснее. Кажется, лишь я один это понимал; остальные, и Мангабат, и Элисар с Мирканом, и гребцы, гомонившие вокруг, толковали об украденных сосудах, о хитром мерзавце Харухе, о гневе Несубанебджеда и больше ни о чем. Только Феспий молчал и хмурился.

Наконец кормчий произнес:

– Мой корабль полон товаров. Я продам их в Библе и возмещу твою потерю, Ун-Амун. Наверное, господин наш Несубанебджед не станет за это гневаться.

Я покачал головой. Ничего по-настоящему ценного на судне не было, ни тонкого полотна, ни свитков папируса, ни кож, ни бронзовых изделий. Самое дорогое – вино из Каэнкема, но не очень много этого вина. Весь груз, зерно и финики, вино и масло, стоил пятнадцать или двадцать дебенов серебра. К тому же все это принадлежало владыке Таниса. Кто знает, разгневается он или нет?

– Надо идти к Бедеру, князю Дора, – посоветовал Феспий. – В его гавани случилась кража, ему и отвечать. Пусть шлет людей на поиски, и быстро!

Придется идти, молча согласился я. А вслух сказал: