— Я не каялся! — взвился я. — Ты мне этого не шей! Я рвал связи!
— Сколько я тебя знаю, ты методично портишь себе жизнь. Парадоксальная тяга к саморазрушению, которое ты успешно возвел в ранг жизненной стратегии. Ни дня без того, чтоб как-нибудь не изгалиться, не испортить, не напортачить… Голову даю на отсечение, что ты себя таки доймешь! — упорствовал Сега.
— В том-то и проблема, что не дойму: тот, кто отчаивается, не может умереть. Это все уморительно смешно, я понимаю. Будет еще смешнее. Так вот, я ни перед кем не каялся. Я изложил скупые факты, открыл вам всем глаза на героя ваших праздничных панегириков. Мне омерзительно это шутовское действо, где все друг другу деликатно лгут. Меня от вас воротит. От вас, вашей доброты, вашего комфортабельного сочувствия, ваших рож и ваших слащавых сантиментов. Я просто честно вам в этом признался.
— Угу, признался… Послал всех на хер.
— Можно и так сказать.
— Патологическая праведность, — ядовито процедил Сега.
— Если ад существует, то для меня там забронирован целый ряд в партере. Я элементарно прояснил ситуацию и сделал это не из меркантильной жажды вымолить прощение, а по природной злобе. Конечно, в смысле искупления тюрьма ничего не дает. Все, что могло произойти с моей душой, уже произошло, суд совершается постфактум и ни к чему не ведет. В сравнении с тем судом, который происходит, уже произошел внутри меня, тюрьма — не кара, а послабление.
— Тогда неясно, чего тебе неймется.
— Преступление поставило меня в отношение с обществом — я уже не один, как мне хотелось. То, что раньше было замкнуто само на себя, теперь мучительно разомкнуто, направлено вовне. Я выпустил своих мертвецов.
— Знаешь, при всем уважении, ты на олицетворенное зло ну никак не тянешь. Вот на юродивого — да, вполне.
— Да что ты об этом знаешь! Какую жуть я вынашиваю годами, какую гниль болотную! Каких чудовищ волоку за собой! Ворох грехов — все до единого, с самого детства, — и каждый помню и знаю до мельчайших подробностей!
— Ну и волоки себе дальше. Но не в тюрьму!
— Теперь я кое-чем обязан социуму. И самому себе.
— Геройским самоотречением? Отсидкой?
— Это единственное средство развязаться, замкнуться снова на себя. Страдание ничего не искупает, это самообман, но есть ответственность. Я иду на это ради близких и ради самоей жизни, если еще собираюсь жить. А я еще собираюсь… кажется…
— Да посмотри ты на себя, блаженный! У тебя же от одной мысли о преступлении горлом кровь! От одной только зыбкой гипотетической возможности зла. Тоже мне убийца. Да ты скорее сам себя переедешь, удавишь, застрелишь, зарубишь, сожжешь и по ветру развеешь. Какие там старухи! Они тебе без надобности. Ты прекрасно справишься собственными силами. Ты сам себе старуха и худший враг.
Я забился в угол, обхватив руками колени. Сега сидел на подоконнике, увлеченно жестикулируя и болтая ногой.
— А хочешь… — замялся Сега и даже покраснел. — Ты только сразу не бесись. Выслушай и хладнокровно обмозгуй. Это просто предложение, не более того… — все более заливаясь румянцем, продолжал он. — Короче, пойдем сегодня в церковь, на службу. Родаки собирались. Ну и я тоже…
— Не ожидал от тебя, — опешил я.
— Просто постоишь, посмотришь, подумаешь о вечном. Может, чего и надумаешь…
— Не надумаю.
— Когда ты повзрослеешь, наконец? — обиженно засопел Сега.
— Уж лучше я пойду к Иову, как Кьеркегор.
— Как Коэны, — нетерпеливо перебил Сега. — Твои нонконформистские закидоны хуже твоей же мнительности!
— Они ею питаются. Я не нуждаюсь в посредниках, усек? Было бы последней подлостью удариться в религию теперь, устрашившись возмездия. Что я предъявлю твоему высокому суду? Уморительное “я больше не буду”? Как трогательно! В небесной канцелярии животики надорвут. И потом — как-то это меркантильно, не находишь? Отвлекать небеса на свои приватные страдания. Тогда как ни голод, ни война, ни стихийные бедствия их не занимают. Миллионы людей год за годом с благоговеньем вслушиваются в величественное молчание небес. И если б кто-то там на небе вдруг озаботился никчемным мной, это бы его охарактеризовало не с лучшей стороны.
— Потешные претензии.
— Никаких претензий. Я согласен с Бердяевым насчет добрых автоматов и иррациональной природы зла. От этого, правда, не легче, просто спросить не с кого, не темную же бездну привлекать к ответственности.
— И что же дальше?
— Есть три возможности: самоубийство, прыжок веры или принятие без смирения. Первое сомнительно, второе оказалось невозможным, остается третье — осознанный протест. Сизиф.
— Но и с этим парнем не все благополучно, насколько я успел понять.
— Отчего же… Сама по себе картина достойная — отчаянное противостояние вопрошающего человека и безмолвной Вселенной. Но Камю не предусмотрел, что не всякий умеет отпускать себе грехи. Это у них у всех как-то само собой разумелось. Я намертво привязан к собственным грехам, приставлен к ним, как Сизиф к камню, и нет средства, способного облегчить эту ношу. Камень перерос Сизифа, и даже гору перерос. Я больше не толкаю валун вверх по склону, я из последних сил его подпираю, потихоньку уходя под землю.
— Ты мне всегда казался Гамлетом, а не Сизифом… — озадаченно обронил Сега. — Ты вечно вводишь в заблуждение.
— Ну извини, мой добрый друг. Ты хочешь четкого ответа, окончательного и окаменелого. Но я не дельфийский оракул и даже не пифия. Я человек вопрошающий.
— Homo sisyphus.
— Смейся, смейся. Напомню, что не всякая система имеет решение. Система может оказаться несовместной. Решения вообще из области литературы, они для набитых трюизмами дидактических кирпичей. А в математике и в жизни решения может и не существовать.
— А еще бывает, что решений бесконечное множество… По-моему, ты загнал себя в тупик. Ты ездишь по восьмерке. Наматываешь круги. Вверх-вниз по воронке.
— Ад — это круги, но несколько иного толка, чем думали Данте с Аристотелем. Круги предполагают стратификацию, а это слишком гуманно для ада. У человека обычно целый ворох грехов, некоторым надлежит присутствовать и отбывать наказание на нескольких кругах одновременно. Гневливый может оказаться в равной степени еретиком и, скажем, убийцей.
— Берем суперпозицию, — нашелся Сега.
— Один круг вместо девяти? Чересчур гуманно для ада, говорю же. Дело, собственно, в другом. Модель ада разрабатывали люди мудрые, но равнодушные. Отстраненные, бесстрастные наблюдатели. Велеречивые мужи в тогах и лавровых венках. Что Аристотелю воронка, когда он в Лимбе? Данте — тот вообще в рай держит путь. Вот если этим делом озаботится лицо небезразличное, кто-то, кому там куковать во всех кругах одновременно…
— Смутно догадываюсь, кто эта многострадальная кукушка.
— Я просто хочу сказать, что ад устроен иначе. Что он гораздо проще и сложней одновременно. Ад должен иметь другую структуру, другими законами описываться. Математически…
— Не надо математически! — взмолился Сега.
— Что если ад двумерен? Этакий вечный двигатель по Эшеру, иллюзия, обман, псевдообъемное пространство на плоскости. Вот в эту-то двумерную Декартову ловушку и втискивают вашу многомерную душу. Мучительно, надо думать. Или… Не удивлюсь, если выяснится, что ад представляет собой полный взвешенный орграф.
— Обойдемся без задач оптимизации! — замахал руками он. — Я и так на грани помешательства. Матмодель ада — это замечательно, никто не спорит. Удачная тема для магистерской, даже для докторской, какой-нибудь “Маршрут грешника как частный случай задачи коммивояжера” с матрицами расстояний, гамильтоновыми циклами и программулиной, реализующей метод ветвей и границ. Я знаю твою любовь к деревьям и даже где-то сочувствую. Тут главное — не увлекаться.
— Как знаешь. Сам же угрожал мне восьмеркой, по которой я-де катаюсь. Но это не восьмерка. По крайней мере, не та, какую ты себе вообразил.
— Не морочь мне голову! Восьмерки у него…
— Плюс-минус Мебиус. Можешь предложить альтернативу? Вряд ли.
— Не знаю… Бог. Плюс-минус Абсолют?
— Ага, кругом возможно бог. Только мы никогда не узнаем об этом.
Приуныв, Сега какое-то время молчал.
— А что дают за Исаака? — внезапно оживился он.
— Ничего. А ты рассчитывал на бартерный обмен? Чего же ты хотел? Два Исаака? Десять? Сто? Сколько Исааков тебе нужно для полного счастья?
— Я просто полагал, что должен быть резон, довесок, грубо говоря. За страданья… За подвиг самоотречения. Целесообразно и логично.
— Угу, бонус, — фыркнул я. — Исаак иррационален. Это расширение действительности, мир, где существует квадратный корень из минус единицы.
— Но ты-то в него не веруешь.
— Еще бы — верить в мнимую единицу. Я просто излагаю факты. Нет никаких резонов и довесков. Исаак — не предмет торга, он бесценен.
— Тогда не понимаю. Отказываюсь понимать, — недоуменно нахмурился Сега. — Авраам для меня загадка. Но еще большая загадка — твой Серен. Зачем он ее бросил? Зачем ее бросать, когда она есть у тебя, живая, лучистая Регина?
— Чтобы стать наконец Кьеркегором.
— Кому это нужно? Уж точно не Регине, и даже не Сартру со товарищи. Женился бы, завел детишек…
— И был бы пастор, а не рыцарь отречения.
— Хитро€! — подумав, восхитился Сега.
— Проверить себя на прочность. Поверить в невозможное.
— Прямо не философ, а Алиса в Зазеркалье! Но все же как-то он перемудрил, по-моему, — усомнился он и, загоревшись надеждой, выпалил: — А царская дочь, она ведь какая-нибудь… качественно новая возвращается?
— Такая же, как и была. Смысл не в царской дочери, а в иррациональном акте веры. В бескорыстии и абсурде. Собственными силами человек может отказаться от царской дочери, но добыть ее он не может. Кьеркегор был рыцарем отречения — не рыцарем веры.
— Рыцарь Регины. Все они психи, — резюмировал Сега, сокрушенно качая головой. — Чем кончилось-то у твоего датчанина?
— Катастрофой. К тому все шло. Религиозный фанатизм Кьеркегора-старшего сыграл свою роль.
— Дали рыцарю полцарства или нет?
— Разумеется, нет. Он просто усилием воли принял желаемое за действительное. Спасовал. Убедил себя, что верит, что прыгнул, а сам повис над пропастью. Люди не могут жить, не уповая, как грезилось Камю. Жизнь без надежды невозможна. Они взаимообусловлены: исчерпание одной прекращает другую. Я даже думаю, что бога тоже должен кто-нибудь прощать… Кто знает, может быть, и он нуждается в прощении. И с этой целью кашу заварил…
— Гореть тебе в аду с такими допущениями!
— Я уже там.
— Какое дикое своеволие!
— Не своеволие, а ответное движение не скованной ничем души — простить, когда тебя простили.
— Ты, значит, не прощаешь бога?
— Я не прощаю себя.
— Гореть тебе, Фомин, гореть!
— Вот именно. На ад, по крайней мере, я имею право?! На свой сезон в аду? Моя осанна тоже через большое горнило сомнений прошла.
— Твоя осанна рехнулась!
— А с адом все проще на самом-то деле. Не нужно никаких специальных пыток. Не нужно болот, ураганов, раскаленных могил и рвов с кипящей кровью. Это все очень живописно и очень по Босху, который сам себя изображал саранчой в доспехах. Люди любят фантазировать и разводить конспирологию на пустом месте. И мебиусов с орграфами тоже не нужно. Можно даже не умирать. Изымите прощение — и дело сделано. Ад готов.
— Если все это правда, и ты действительно кого-то сбил, то самым лучшим будет схорониться, — сказал Сега, с беспокойством глядя на меня.
— Залечь на дно в Брюгге.
— Вот именно. Залечь и не делать резких движений, пока я не разузнаю, что к чему.
— А что потом? Спрячешь меня в кладовке? Ты так ничего и не понял. Ты слушал вообще? Я должен сдаться — или я подонок.
— А может, ты не виноват? Может, он сам бросился под колеса? Или несчастный случай — поскользнулся человек и…
— Это уже детали, не идущие к делу. Я виноват в любом случае. Ты не слушаешь.
— Если слушать все, что ты мне впариваешь…
— Тогда катись!
— Ладно, не бесись. Не хочешь — не надо. Никто на твой абсурд не покушается. Живи, ересиарх. Страдай в своей восьмерке. Та еще заблудшая овечка… А я пойду. И колядовать, и в гости к добрым людям на рождественского гуся с черносливом…
— Вот-вот, дуй к своим добрым гусям!
— И вообще буду получать от жизни удовольствие. Почему бы и нет? Жизнь прекрасна.
— Ну так выкатывайся. Гусь не ждет.
— Знаешь, в чем твоя проблема?
— Я псих? Придумай что-нибудь посвежее.
— Ты не псих, ты мудак.
— Все сказал?
— Законченный мудило.
Я схватил его за шкирку и вытолкал в коридор. Он вяло упирался. Оказавшись за дверью, мстительно пнул ее ногой.
Устранив последнего свидетеля, я улегся под сосной, глядя в просвет веток и бездумно меняя режимы гирлянды. Шары вспыхивали, по толстому стеклу бродило световое эхо, игрушки расцветали и сжимались до смазанной пурпурной точки. В зеркальных отражениях играл, и прихотливо искажался, и мерк мой выпуклый двойник. Потом я резко выключил гирлянду. И стала тьма.
О BMW третьей серии я мечтал с детства. Черная E30 была первой в моей коллекции вкладышей и занимала одно из первых мест в детском пантеоне прекрасного. Она прочно вошла в мою жизнь, росла вместе со мной, сначала потеснив, а после — вытеснив все прочие материальные мечты. Автомобиль с акульим оскалом, автомобиль для одного. Хищница с блестящей спортивной родословной, быстрая, безжалостная, жесткая; аристократка, под нарочитой простотой скрывающая породу, а под покладистым нравом — агрессивность и напор.
Все начиналось с сущей мелочи и безделицы, с турецкой жвачки “Турбо” и спорткаров на вкладышах. Пестрый параллелепипед с душистой начинкой, рельефным брусочком, завернутым в хрустящую бумажку с посредственной полиграфией. От каменной твердости брусочка сводило скулы, и слезы наворачивались на глаза, но ты упрямо орудовал челюстями, как жерновами мельницы, молотящей вместо зерен щебенку, стоически жевал, дрожащими руками разворачивая вкладыш, чтобы увидеть там автомобиль, мотоцикл, катер, аквабайк и три магические цифры, сакральный смысл которых — объем двигателя, мощность, максимальная скорость, — был известен каждому ребенку. Вкусные, леденящие рот названия. Музыка, ласкающая слух малолетнего автомобилиста. Нездешние, узкоглазые спорткары, похожие на грациозных стрекоз, задумчиво поднявших крылья; катера, похожие на фен; поджарые мотоциклисты с острыми коленками, всем телом устремленные вперед, под немыслимым углом к земле, опровергающие смерть и гравитацию, вспарывающие воздух, время и детскую отзывчивую душу; респектабельные “Мерсы”, чинные “Линкольны”, стремительные “Ягуары” и “Ямахи”, почтенные, как камердинер с баками, “Паккарды”, “Порше”, похожие на лягушат, “Кадиллаки”, похожие на Элвиса, “Митсубиши”, “Шевроле”, “Судзуки”, “Ауди”, “Хонда”, “Мазда”, “Форд”, “Феррари”, “Бэт-мобиль”, бессонница, Гомер, тугие паруса и златокудрые Елены, вальяжно возлежащие перед автомобилем.
Поделиться книгой: