Поэзия и проза Древнего Востока

[…]Как услышали боги то слово, В колесницы свои они встали. Громом грянул тогда бог Аштаби,[387] Громыхая, он к морю понесся, И с ним семьдесят было богов. […]С Улликумми он сладить не мог, И Аштаби низвергнут был в море И с ним семьдесят вместе богов. […]Кункунуцци потряс небеса, Небесами, как платьем порожним, встряхнул он. Кункунуцци все рос, Если прежде на две тысячи верст возвышался он в море, То теперь Кункунуцци стоял на земле, Он был поднят, как меч, Кункунуцци, Достигал он покоев и храмов богов, Высотою он был в девять тысяч верст, Шириною же был в девять тысяч верст. И стоит Улликумми в воротах Куммии, Он стоит над Хебат[388] и над храмом Хебат, Так, что весть о богах до Хебат не доходит, Так, что мужа не может увидеть Хебат. И Хебат говорить тогда стала Такити:[389] «Я о боге Грозы слова больше не слышу, Я о всех богах важной вести не слышу, Улликумми, о ком говорили они, Может быть, одержал он победу в сраженьях с супругом моим». И Хебат говорила, опять обращаясь к Такити: «Слово мое услышь! Жезл ты в руку возьми, А ноги обуй В буйные ветры, как в сапоги! Ты на поле сраженья иди! Он, быть может, убил его, — Кункунуцци убил его,— Бога Грозы, царя, моего супруга, Так теперь принеси мне весть!» Как услышала слово Такити, Заспешила, и заторопилась, И отправилась было в путь, Но нет для Такити пути, И Такити вернулась обратно, И вернулась Такити к Хебат[…] […]Как Тасмису услышал слово бога Грозы, Быстро вверх поднялся, В руки взял он жезл, А ноги обул В буйные ветры, как в сапоги. На высокую башню взлетел он вверх, Место занял на ней он напротив Хебат, И сказал тут Тасмису, обращаясь к Хебат: «Бог Грозы мне велел уходить из Куммии, Место мне он велел отыскать поскромнее,[390] Будем там, пока наш не исполнится срок». А когда увидала Тасмису Хебат, Чуть она не упала с крыши тогда. Если б сделала только шаг, То упала бы с крыши она. Но дворцовые женщины все Подхватили тогда ее И не дали ей упасть. Как Тасмису слово свое сказал, Вниз он с башни тогда слетел И к богу Грозы пошел. И Тасмису так богу Грозы начал тогда говорить: «Где же сесть нам? Не сядем ли мы на вершине Кандурна? Если сядем мы там, на вершине Кандурна, А другие решат сесть на Лалападува,[391] […]Не останется больше царя в небесах!»

Бог Грозы и Тасмису отправляются к Эа

И Тасмису опять тогда к богу Грозы обратился: «О бог Грозы, господин мой! Услышь мое слово! К словам, что скажу я тебе, Пусть внимателен будет твой слух! В Апсу[392] пойдем и предстанем пред Эа. Там мы спросим таблички древних слов.[393] Но когда подойдем мы к воротам дворца, Поклониться пять раз мы должны, А потом подойдем мы к покоям, где Эа живет, И еще поклониться должны мы пять раз пред дверями, И когда мы до Эа дойдем, Мы отвесим пятнадцать поклонов. И тогда только Эа до нас низойдет, И тогда только Эа захочет нас слушать, И тогда пожалеет он нас И вернет нам могущество прежнее, Эа». Бог Грозы, когда эти слова от Тасмису услышал, Заспешил он и заторопился, С трона своего вверх он быстро взлетел. Бог Грозы и Тасмису за руки взялись, Путь мгновенно они совершили, Прилетели вдвоем они в Апсу. Бог Грозы подошел ко дворцу, Поклонился пять раз он воротам, Подошел он к покоям, где Эа живет, Поклонился еще он пять раз пред дверями. Бог Грозы и Тасмису до Эа дошли, И пятнадцать они совершили поклонов[…]

Эа и Упеллури

[…]Эа в душу свою мудрость вобрал, И поднялся Эа тогда, Вышел Эа во внутренний двор, Боги все перед ним тогда встали, Бог Грозы, царь Куммии отважный, встал перед Эа тогда[…] […]Эа начал Энлилю тогда говорить: «Ты не знаешь разве, Энлиль? Разве весть не донес до тебя никто? Разве ты не знаешь его? Как соперника богу Грозы Кумарби его сотворил — Кункунуцци, что вырос в воде, Девять тысяч верст — высота его, Он, как молот, вздымается к небу». […] Когда Эа окончил ту речь, К Упеллури отправился он, Упеллури глаза свои поднял, Начал так Упеллури тогда говорить: «Эа, жизни желаю тебе[394]». И поднялся тогда Упеллури, И в ответ Упеллури пожелал и ему благоденствия Эа: «Упеллури, живи ты на Темной Земле, Ты, на ком боги строили Небо и Землю!» Эа начал тогда Упеллури опять говорить: «Упеллури, не знаешь ты разве? Разве весть не донес до тебя никто? Разве ты не знаешь его? Бога, что быстро рос, сотворенный Кумарби, чтобы против богов он сражался? Ты не знаешь, что смерти богу Грозы Кумарби желает — Он соперника богу Грозы сотворил. Кункунуцци, что вырос в воде, Разве ты не знаешь его? Поднят он, словно молот, Небеса он, и храмы богов, и Хебат закрывает собою! Далеко ты, на Темной Земле, Оттого и не знаешь его, бога, что быстро растет!» Упеллури тогда начал так говорить: «Когда Небо с Землею построили боги на мне, Я не знал ничего. И когда Небеса от Земли отделили они резаком, Я ведь этого тоже не знал. Вот что-то мешает на правом плече мне теперь, Но не знаю я, что там за бог». Когда Эа слова те услышал, Повернул Упеллури он правым плечом, И на правом плече Упеллури, как меч, Кункунуцци стоял.[395] Эа богам минувшего начал тогда говорить: «Услышьте, боги минувшего, слово мое! Вы, те, кто знаете древних времен дела! Снова откройте склады родителей ваших и дедов! И отцов минувшего пусть принесут печати! Пусть запечатают снова потом эти склады! Пусть достанут из них пилу минувших давнишних лет! Той пилой отделили тогда Небеса от Земли, А теперь Улликумми мы от подножья пилою отпилим. Мы подпилим того, кого породил Кумарби как соперника всем богам![…]»

Последнее сражение богов с Улликумми

[..]Эа Тасмису стал так говорить: «С сыном моим уходи, Передо мной не вставай! Стала душа моя злою. Мертвых я видел своими глазами на Темной Земле, Праху подобны они[…]» […] Эа к Тасмису начал так говорить опять: «Я поразил его, Улликумми, Теперь вы идите и поразите его. Больше уже, как меч, он не сможет стоять». Тасмису начал тогда веселиться в душе, Трижды он прокричал, Вверх к небесам он взлетел, Боги услышали все. Бог Грозы, царь Куммии отважный, услышал. К месту собрания боги пришли, В ярости на Улликумми Боги ревели тогда, как быки. Бог Грозы в колесницу, как [птица], влетел, С громовыми раскатами к морю понесся, И сразился тогда бог Грозы с Кункунуцци[…][396]

Из цикла «О царствовании на небесах»[397]

Прежде, в минувшие годы, Был Алалу[398] на небе царем. Алалу сидел на престоле, И даже бог Ану могучий, Что прочих богов превосходит, Склоняясь у ног его низко, Стоял перед ним, словно кравчий, И чашу держал для питья. И девять веков[399] миновало, Как царствовал в небе Алалу. Когда же настал век десятый, Стал Ану сражаться с Алалу, И он победил его, Ану. Алалу бежал от него В далекую Темную Землю.[400] Он вниз убежал от него — В далекую Темную Землю. И Ану сидел на престоле. Сидел на престоле он, Ану, И даже Кумарби могучий, Склоняясь у ног его низко, Стоял перед ним, словно стольник, Еду ему он подавал. И девять веков миновало, Как царствовал на небе Ану. Когда же настал век десятый, Стал с Ану сражаться Кумарби. Кумарби, потомок Алалу,[401] Стал на небе с Ану сражаться. Тот взгляда Кумарби не вынес,[402] Но он ускользнул от него, Он, Ану, бежал от Кумарби, Как птица, взлетая на небо. Кумарби, его настигая, Схватил его за ноги крепко, Вниз с неба он Ану стащил, И он укусил его в ногу, Откусил его силу мужскую, И стала, как бронза, литьем Она у Кумарби во чреве. Когда проглотил он, Кумарби, Всю силу мужскую врага, Он радостно захохотал. Но Ану, к нему повернувшись, Сказал ему речи такие: «Ты радуешься, проглотив Всю силу мужскую мою. Но радуешься ты напрасно. Я тяжесть в тебе оставляю: Во-первых, теперь ты чреват[403] Отважнейшим богом Грозы. Чреват ты теперь, во-вторых, Рекою безудержной — Тигром,[404] И, в-третьих, теперь ты чреват Отважнейшим богом Тасмису. Родятся три бога могучих, Как тяжесть, в тебе их оставлю. Теперь ты беременен ими. Тебе остается разбиться: Ударься теперь головою О горы, о скалы, о камни![…][405]»

Из Молитвы Мурсилиса во время чумы[406]

[…]Бог Грозы города Хаттусаса,[407] господин мой, и вы, боги, господа мои, так все совершается: люди грешат. И отец мой согрешил: он нарушил слово бога Грозы города Хаттусаса, господина моего. А я ни в чем не согрешил. Но так все совершается: грех отца переходит на сына. И на меня грех отца моего перешел. Но этот грех я признал воистину перед богом Грозы города Хаттусаса, моим господином, и перед богами, моими господами: это именно так, мы это совершили.[408] Но после того, как я признал грех моего отца как свой грех, да смягчится душа бога Грозы, моего господина, и богов, моих господ. Будьте теперь ко мне благосклонны и отошлите чуму прочь из страны хеттов! И те немногие жрецы,[409] приносящие в жертву хлеб, и жрецы, совершающие жертвенные возлияния, что еще остались в живых, пусть у меня больше не умирают! Видите, из-за чумы я совершаю молитву богу Грозы, господину моему; услышь меня, бог Грозы города Хаттусаса, господин мой, и меня оставь в живых!.. Птица возвращается в клетку, и клетка спасает ей жизнь. Или если рабу почему-либо становится тяжело, он к хозяину своему обращается с мольбой. И хозяин его услышит его и будет к нему благосклонен: то, что было ему тяжело, хозяин делает легким. Или же если раб совершит какой-либо проступок,[410] но проступок этот перед хозяином своим признает, то тогда что с ним хочет хозяин сделать, то пусть и сделает. Но после того, как он перед хозяином проступок свой признает, душа хозяина его смягчится, и хозяин этого раба не накажет. Я же признал грех отца моего как свой грех; это истинно так. Я совершил это[…]

Изображение Конфуция по рисунку художника У Дао-цзы (VIII в.).

Эстампаж со средневековой стелы.

Литература Древнего Китая

Вступительная статья и составление Б. Рифтина

Литература в Китае, как и в других странах древнего мира, родилась отнюдь не как чисто эстетическое явление, а как непременная составная часть практической деятельности. Самыми ранними письменными текстами на китайском языке были гадательные надписи, выцарапанные каким-либо острым орудием на черепашьем панцире или лопаточной кости барана. Желая узнать, например, будет ли удачной охота, правитель приказывал нанести свой вопрос на панцирь и потом положить панцирь на огонь. Специальный гадатель истолковывал «ответ божества» в соответствии с характером трещин, появившихся от огня. Впоследствии материалом для надписей стала служить бронза на огромных ритуальных сосудах по поручению древних царей делались дарственные или иные надписи. С начала I тыс. до н. э. китайцы стали использовать для письма бамбуковые планки. На каждой такой дощечке помещалось примерно по сорок иероглифов (слов). Планки нанизывали на веревку и соединяли в связки. Легко представить себе, какими громоздкими и неудобными были первые китайские книги. Каждая, по нашим понятиям, даже небольшая книга занимала несколько возов.

В III в. до н. э. китайцы стали применять для письма шелк. Дороговизна этого материала привела в начале нашей эры к изобретению бумаги, в результате чего и появилась возможность широкого распространения письменного слова.

Утилитарно-практическое отношение к письменному слову зафиксировано и в термине, которым сами древние китайцы обозначали понятие «словесность» — «вэнь» (первоначально — рисунок, орнамент). Считается, что иероглиф «вэнь» представляет собой пиктограмму — изображение человека с татуировкой. Уже ко времени Конфуция, то есть к VI в. до н. э., «вэнь» стало обозначением письменного слова и соответственно наследия древних мудрецов, оставленного в их сочинениях. По словам академика В. М. Алексеева, у конфуцианцев «вэнь» считалось «…лучшим словом, сообщающим нас с идеей абсолютной правды». Эта нерасчлененность конфуцианской учености и древней науки — искусства слова — сохранялась на протяжении всего периода древности (по начало III в. н. э.). Синкретическое понимание словесности как всей суммы письменных памятников обнаруживается и у одного из первых китайских историков и библиографов Бань Гу (32–92 гг. н. э.). Составляя официальную «Историю династии Хань», он отвел в ней место и специальному «Описанию искусств [По древнекитайским представлениям, в это понятие включались: знание обрядов, музыка, стрельба из лука, управление колесницей, каллиграфия и искусство счета] и словесности», в котором перечислил пятьсот девяносто шесть сочинений, расклассифицировав их по разделам: канонические книги, произведения философов, стихи — ши и поэмы — фу, трактаты по военной науке, сочинения по астрологии и медицинские книги. В каждом разделе были свои мелкие рубрики, а также краткие примечания составителя, характеризующие особенности группы сочинений. Библиография Бань Гу дает нам возможность сказать, какие типы произведений письменности существовали в древнем Китае и как представляли себе тогдашние китайцы состав своей словесности, и помогает представить себе, какой процент древних сочинений до нас не дошел.

Поскольку при Бань Гу конфуцианство уже было провозглашено официальной государственной идеологией, то совершенно естественно, что первое место в своем перечне древний историограф отводит сочинениям конфуцианского канона: «Книге перемен» — «Ицзину» и продолжающим ее древним гадательным натурфилософским текстам, «Книге истории» — «Щуцзину» и соответственно ее толкованиям, «Книге песен» — «Щицзину», в которую будто бы сам Конфуций включил триста пять песен древних царств (современные ученые датируют эти произведения XI–VII вв. до н. э.); сочинениям, регулирующим обряды (во главе с «Книгой ритуала» — «Лицзи») и музыку («Записки о музыке» — «Юэцзи»), знаменитой летописи царства Лу «Весны и Осени» — «Чуньцю», создание или редактирование которой приписывается также Конфуцию, и всевозможным ее толкованиям, «Беседам и суждениям» — «Луньюй» — записям высказываний Конфуция, по-видимому, сделанным его учениками.

Из этих сочинений, составивших основу конфуцианского учения и бывших в Китае на протяжении веков обязательным минимумом каждого образованного человека, для развития литературы художественной первостепенное значение имела «Книга песен». Этот поэтический свод, состоящий из четырех разделов («Нравы царств», «Малые оды», «Великие оды», «Гимны») донес до нас самые различные образцы древнейшей лирической и гимнической поэзии. В песнях этих еще чувствуется дух первобытной жизни. Это заметно и в описаниях встреч девушек со своими возлюбленными, — тайных, как в песне «Чжун! В деревню нашу…», и открытых — в дни, освященные традицией, как в песне «Воды Чжэнь и Вэй…», где видны воспоминания о древнем весеннем оргическом празднике, справлявшемся в третьем лунном месяце. Из песен мы узнаем и о древних брачных обрядах, и о жестоком обычае захоронения живых людей вместе с умершим правителем («Желтым пташкам порхать…»). По песням «Шицзина» можно представить себе и заботы земледельцев, подробно описанные в песне «Месяцеслов», и беспокойную жизнь приближенных государя («Еще на востоке полночный мрак», «Жалоба придворного»), которых за малейшую оплошность либо опоздание во дворец ждет суровое наказание, и бесстрашных тогдашних охотников («Охотник Шу…»), смело вступавших в поединки с тиграми, и удаль молодецкой пляски («Лучший плясун»), и печаль одинокой женщины, муж которой ушел в далекий поход. В песнях «Шицзина» еще почти незаметно расслоение общества на антагонистические классы.

Песни, собранные в своде, были созданы в эпоху Чжоу, начавшуюся в XII в. до н. э., когда Китай представлял собой ряд небольших царств, номинально подчинявшихся чжоускому правителю — сыну Неба. Царства эти часто были невелики — столичный город с пригородами, в которых жили земледельцы. Отношения между правителем и подданными в таких царствах носили во многом еще патриархальный характер. Вместе с тем в песнях, видимо, более поздних, например, «Месяцеслов» или «Мыши…» (под видом мышей там выведены хозяева, отбирающие урожай у земледельцев), заметны первые ростки недовольства земледельцев своими правителями, которым, как поется в первой песне, достаются все убитые на охоте кабаны или от которых, как во второй песне, крестьяне собираются уйти в иные счастливые места. Есть в «Книге песен», особенно в последней ее части, и сравнительно большие произведения ритуального характера, подобные «Князю просо» — гимну мифическому герою-первопредку, научившему людей сеять злаки.

Песни «Шицзина» в дошедшем до нас письменном варианте представляют собой четырехсложные стихи с постоянной рифмой. В них ощущается нередко связь с танцами и играми, возможно, что некоторые тексты исполнялись хорами — мужским и женским. Чрезвычайно характерны для них, как и для народных песен всех времен, зачины, в которых использованы образы из мира природы, связанные с последующим текстом лишь ассоциативно, более специфичны постоянные повторы строк с вариацией — изменением одного, реже двух слов. Канонизация «Книги песен» конфуцианцами привела к тому, что народные в своей основе произведения были на рубеже нашей эры «обвешаны» всевозможными комментариями, предлагавшими понимать, например, обычные любовные песни как описание чувств подданных к правителю и т. п. Комментарии, конечно, затемнили текст, но, может быть, именно благодаря тому, что «Шицзин» был зачислен в число канонических книг и текст его был по императорскому указу в 175 г. н. э. вырезан на каменных барабанах, он не затерялся в веках, как это произошло со многими другими древними памятниками.

Наряду с «Книгой песен» из произведений конфуцианского канона бесспорный художественный интерес имеют и знаменитая «Книга истории», и особенно последующая историческая литература, приписанная в библиографическом своде Бань Гу к первой канонизированной летописи «Весны и Осени». Кроме «Летописи Цзо» («Цзочжуань»), составленной в IV в. до н. э. Цзоцю Мином и считавшейся комментарием к «Веснам и Осеням», в числе последователей древних летописцев оказался у Бань Гу и автор знаменитых «Исторических записок» Сыма Цянь (145—86 гг. до н. э.). Сыма Цянь создал свой труд как официальный исторический памятник. Он веками поражал своих читателей богатством своего поэтического языка и стиля, особым мощным и плавным ритмом своей прозы, удивительным для древнего писателя проникновением в законы человеческого общества и в судьбы отдельных людей. Люди, оставившие свой след в истории страны, независимо от их социального положения, были предметом его пристального внимания. Древние философы различных школ и направлений, сановники и полководцы, поэты и шуты-актеры, «мстители» и «скользкие говоруны» — всем им отвел место в своей огромной книге Сыма Цянь, в том ее разделе, который он назвал «лечжуань» — «отдельные жизнеописания». Значительная часть сведений о древних китайских авторах, образцы произведений которых даются и в этом томе, известны нам именно благодаря труду Сыма Цяня.

Если историческая проза в древнем Китае создала образцы объективно-спокойного описания событий, то совершенно иной тип повествования был создан авторами конфуцианских философских трактатов, начало которым положила вошедшая в конфуцианский канон книга «Беседы и суждения», в которой преобладает диалогическая форма изложения. Беседы учителя Конфуция с учеником и поучительные беседы мудреца с правителем весьма часто включали в себя примеры-притчи как особую форму аргументации того или иного философского положения. Притчи эти были нередко фольклорного происхождения, они сохранили для нас отголоски то древней животной сказки, то картины древнего быта китайских царств.

Строго разделяя произведения канонические и неканонические, Бань Гу отвел записям бесед последователей Конфуция, таким как мыслитель Мэн-цзы (ок. 372–289 гг. до н. э.), специальный — и, заметим, первый — параграф во втором разделе своей библиографии, названном «произведения философов». Книга «Мэн-цзы», отрывки из которой представлены в данной книге, развивала учение Конфуция, особенно в вопросе о гуманном правлении, как о главном условии сохранения мира и спокойствия в стране.

Следующее место за трудами конфуцианских наставников Бань Гу отвел сочинениям представителей другой влиятельной философской школы древности — даосам. Ее родоначальником традиция считает полумифического старца Лао-цзы, жившего будто бы в одно время с Конфуцием, в VI в. до н. э., и ведшего с ним дискуссии по проблемам бытия. Приписываемое Лао-цзы сочинение — «Даодэцзин» — «Книга о Пути и Добродетели». В отличие от неоконфуцианцев, интересовавшихся в первую очередь проблемами этики и управления государством, последователи даосизма разрабатывали проблемы бытия, утверждая примат естественного Пути — Дао как основы всего сущего во вселенной, как источника всех вещей и явлений. «Добродетель» в данном случае весьма условный перевод даосского понятия Дэ, которое рассматривалось как индивидуальное проявление Дао — Пути, как форма проявления Дао в отдельном человеке, показывающее нравственное совершенство личности, следующей Дао и достигшей абсолютной гармонии с окружающим миром. «Книга о Пути и Добродетели» — совершенно особый памятник в истории древнекитайской литературы — это ритмически организованная афористическая проза, на протяжении веков считавшаяся непревзойденной по своим художественным достоинствам и нашедшая свое продолжение в книге «Чжуан-цзы», автором которой считается другой классик даосской мысли — Чжуан Чжоу, знаменитый Чжуан-цзы (IV в. до н. э.). Он соединил поэтическую афористичность с традицией примера, притчи, поясняющей часто в весьма необычных формах идеи суетности и иллюзорности человеческого бытия и важности слияния человека с естественной природой.

В разделе философской литературы в перечне Бань Гу после даосов помещены сочинения натурфилософов, развивавших учение о взаимодействии двух полярных сил природы: света — ян и тьмы — инь. За ними шли легисты, или законники, трактовавшие и развивавшие учение о государственной власти, осуществляемой с помощью четкой системы наказаний и поощрений. Отрывки из сочинения «Хань Фзй-цзы» и «Весны и Осени Люя», помещенные в нашем разделе, как раз и должны дать представление о прозе логистов. После них Бань Гу перечислил труды древних номиналистов-логиков и затем упомянул последователей мыслителя Мо-цзы (V в. до н. э.), проповедовавшего принцип «всеобщей любви» и равенства всех людей. В отличие от конфуцианцев, с которыми Мо-цзы и его ученики резко полемизировали, моисты рассматривали управление страной не как морально-этическую проблему, а как определенное профессиональное мастерство. Провозглашение всеобщей любви сочеталось у Мо-цзы с заметным пренебрежением к отдельному человеку, он больше думал о государстве в целом и пытался своими увещеваниями предотвратить войны между правителями. Как он это делал, читатель узнает из фрагмента книги «Мо-цзы». Затем Бань Гу поместил еще несколько менее известных философских школ, включая и авторов аграрных трактатов, а затем в самом конце списка философских произведений прибавил особую школу сяошоцзя (сочинителей сяошо). Сяошо — буквально: «малые (пустячные) речения» — стало впоследствии обозначением сюжетной повествовательной прозы. К сожалению, ни одно из пятнадцати отнесенных к этой категории произведений до нас не дошло. Сам историограф пояснил, что к этой группе отнес он сочинения, составленные из записей различных уличных толков и рассказов, услышанных на дорогах и в глухих городских переулках. Рассказы эти, представлявшие тогдашний прозаический фольклор, собирали специальные чиновники — бигуани. По представлениям конфуцианцев, если правитель хотел знать о настроениях народа, ему следовало обязать чиновников собирать все, что говорят в народе, то есть толки, слухи, предания, рассказы об обычаях (именно несколько подобных фрагментов и сохранилось случайно в комментариях к сочинениям об обрядах). Эти записи народных преданий и были предшественниками того, из чего родилась впоследствии богатейшая повествовательная литература китайцев. (Можно предположить, что первые книги сяошо напоминали знаменитые «Пестрые рассказы» римского писателя конца II в. н. э. Клавдия Элиана.).

Перечислив десять школ мыслителей, Бань Гу перешел к описанию литературы поэтической (вспомним, что «Книга песен» как памятник конфуцианского канона была рассмотрена им ранее). К литературе этой он отнес произведения двух ведущих в его время жанров: поэм-фу и песен-гэши. Если гэши пелись, то фу скандировались, они писались вроде бы и прозой, но рифмованной, являя собой промежуточное явление между поэзией и прозой. «Традиция гласит: «То, что не поется, а скандируется, называется фу. Тот, кто, поднявшись высоко, может слагать фу, достоин именоваться великим мужем… Мужи, изучавшие «Книгу песен», стоят над простым людом в холщовом платье, высокомудрые, потеряв надежду осуществить свои стремления, слагали поэмы-фу. Великий конфуцианец Сунь Цин и Цюй Юань, сановник царства Чу, который, будучи оклеветан и устранен от дел, скорбел по своей отчизне, — оба слагали поэмы, чтобы увещевать правителя, сочинения их передавали боль души, и смысл их фу подобен значению древних стихов. А после них Сян Юй, Тан Лэ, а при расцвете династии Хань: Мэй Шэн, Сыма Сян-жу и под конец Ян Сюн — все состязались в пышности и разнообразии слов. Они уже не вкладывали в свои поэмы аллегорический и назидательный смысл» — так пояснял Бань Гу особенности и эволюцию жанра фу. К этому следует добавить, что поэмы фу писались обычно в трехчастной форме и состояли из вступления (сюй), собственно описания (фу) и завершения (луань или сюнь). Вступление нередко представляло собой диалог поэта с кем-либо из правителей, в котором высказывалась основная идея поэмы, развиваемая уже во второй части, а в заключении автор давал свое резюме и высказывал свой личный взгляд на описанные события.

Авторы, о которых говорит Бань Гу, представлены в нашем разделе и своими поэтическими произведениями (стихи Цюй Юаня), и своими поэмами-фу (Сян Юй, Сыма Сян-жу, Чжан Хэн). Цюй Юань жил в царство Чу, на юго-западе тогдашнего Китая. В культуре тех мест было немало своеобразных черт, обусловленных бытом иных, некитайских племен, но поэзия его быстро стала известна по всей стране. Оклеветанного поэта дважды изгоняли из Чу, он видел, как, не вняв его советам войти в союз с царством Ци и доверившись вероломному царству Цинь, правитель Чу потерял свою страну. Циньские войска разрушили древнюю столицу Чуского царства город Ин. Нет меры той печали поэта, которой овеяно стихотворение, описывающее гибель родной страны («Плач по столице Ину»).

Как мы уже говорили, Бань Гу соединил в одном разделе своей библиографии поэмы-фу и песни-гэши. Ни одного из перечисленных им двадцати восьми сборников песен до нас не дошло, по по названиям их мы можем судить, что это были в основном сборники песен отдельных местностей или собрания ритуальных песнопений, вроде «Песнопений божествам» или «Гимнов, исполняемых при проводах и встречах души». Песни в древнем Китае, так же как и всевозможные «уличные толки», собирались с целью выяснения настроений подданных. Император Сяо-у-ди, правивший в 140—86 гг. до н. э., учредил даже специальную Музыкальную палату — Юэфу. «Со времени Сяо-у-ди, когда была учреждена Музыкальная палата, начали собирать народные песни. Так стали известны песни местностей Дай и Чжао, напевы Цинь и Чу, в них были чувства радости и скорби, их появление было вызвано теми или иными событиями, и по ним можно судить об обычаях и нравах, узнать их достоинства и недостатки» — так сам Бань Гу определил роль Музыкальной палаты, в которой в ранний период ее деятельности состояло на службе до шестисот чиновников. Около ста пятидесяти из собранных ими песенных текстов дошло до нас. Отдельные образцы их включены и в эту книгу.

После песен и поэм-фу в библиографии Бань Гу помещены сочинения уже в основном прикладного характера; разные виды книг по военному искусству, по астрономии, по вопросам календаря, гаданий, медицины. Все сочинения, перечисленные Бань Гу, считались в его время составными частями письменной литературы. Литература при этом рассматривалась в тесной связи с ее функциональной предназначенностью, со строго определенным местом в иерархии древнекитайского общества. Не случайно, видимо, и то, что большинство упоминаемых Бань Гу философских школ и их сочинений связывается с отправлением определенных деловых функций в древнекитайском обществе. Так, про конфуцианцев он пишет, что они вышли из чиновников, ведающих делами управления и заботящихся о просвещении и совершенствовании государя и его людей. Даосов он связывает с историографами, которые вели записи о взлетах и падениях царств, что и заставило их задуматься о причинах явлений; законников-легистов — с чиновниками, отправлявшими наказания, моистов — со смотрителями в храме предков царского дома и т. д. И даже говоря о песенной поэзии и поэмах-фу, непосредственно не ассоциированных в сознании древних китайцев с деловыми функциями словесности, Бань Гу усматривал их общественную роль в связи с ритуалом. Он напоминал, например, что сановники, отправлявшиеся в соседние царства с посольской миссией, использовали песни «Шицзина» для того, чтобы намеком выразить свои стремления. Можно сказать, что в древнем Китае художественность как чисто эстетическая категория еще не была открыта, и литература собственно художественная не была еще выделена и противопоставлена другим видам словесности, преследовавшей прикладные цели, вроде, например, медицинских или военных трактатов. При этом не следует забывать, что древние трактаты по различным отраслям знаний писались отточенным, выразительным языком, подлежали литературной, стилистической отделке, а нередко и ритмизации, что приближало их к произведениям, далеким от прикладного применения.

В древнем Китае постепенно зарождались жанры, составившие в средние века изящную бессюжетную прозу. Во времена Бань Гу жанры эти только начинали свою самостоятельную жизнь в литературе. Многие из них в момент своего появления не осознавались в качестве самостоятельной художественной структуры. Это были составные, но уже как-то выделенные части древних памятников, некое инородное тело в них. Такими были, по-видимому, древние указы или обращения к государю, входившие в свод «Книги исторических преданий». Так в составе «Исторических записок» Сыма Цяня родился жанр чжуань — жизнеописаний, очень скоро, в I в. н. э., осознанный как самостоятельное литературное явление. Были, однако, в древности и формы выражения, как, например, притчи, которые в Китае вплоть до XX века так и не выделились в самостоятельный литературный жанр.

В древности, во времена Бань Гу, жанры, однако, не были еще, как в средние века, ведущей стилеформирующей категорией, и поэтому принцип классификации древнего историографа был утилитарно-тематическим, а не чисто жанровым, как у его средневековых последователей. Так, произведения жанра ицзоу — доклады государю — фигурируют у него как в разделе «Книги исторических преданий» и в разделе «Книги ритуалов», так и среди летописных произведений, продолжающих «Весны и Осени», и даже среди книг, примыкающих к «Беседам и суждениям» Конфуция.

Бань Гу писал свой труд в I в. н. э., но развитие древнекитайской литературы продолжалось, естественно, и в последующее столетие. Это вынуждает нас сказать еще и о тех сочинениях, которые не попали в его обширную библиографию, но сохранились до наших дней и представлены в переводах в данном томе. Речь идет о двух принципиально важных для развития китайской литературы явлениях: о поэтическом цикле, получившем впоследствии название «Девятнадцать древних стихотворений», и о повествовательной прозе, завершающей наш раздел древней литературы.

О «Девятнадцати древних стихотворениях» на протяжении многих веков высказывались весьма противоречивые суждения. Современные китайские ученые пришли к выводу, что стихи эти, отобранные из явно большего числа текстов царевичем Сяо Туном в начале VI века и включенные в его «Изборник», были созданы в I–II вв. н. э. Имена авторов были забыты уже ко времени Сяо Туна. Стихи эти написаны на традиционные темы тогдашней поэзии: разлука друзей, тоска покинутых или оставленных дома жен, грусть путника, раздумья о жизни и смерти. По точному выражению Л. 3. Эйдлина, стихи эти подчинены «одной главной мысли — быстротечности того краткого мига, которым отмерен человеческий жребий». Стихи эти стоят как бы на стыке поэзии народной и авторской. Они написаны явно под влиянием тогдашней народной песни, собиравшейся чиновниками Музыкальной палаты, в них есть даже целые строки, заимствованные из народных текстов, но в этой поэзии есть уже и авторское начало. Об этом свидетельствуют обнаруженные китайскими учеными скрытые цитаты из «Книги песен», «Чуских строф» и даже прозаических «Речей царств». Влияние поэтов-литераторов сказалось и на форме стиха. Если современные им народные песни имели строку разной длины, то девятнадцать древних стихотворений фактически начинают в китайской поэзии пятисложный стих (каждая строка состоит из пяти слогов и соответственно слов), который на протяжении веков был одним из ведущих размеров в китайской и всей дальневосточной поэзии. То, что до нас не дошли имена авторов стихотворений, видимо, не случайно. Как показали исследования последних лет, проведенные И. С. Лисевичем, для переходного периода от фольклорной поэзии к авторской в Китае было характерно не только движение от фольклора к письменному творчеству, но в этих условиях легко совершался и обратный переход древних поэтических произведений в устную стихию. Между индивидуальной и народной поэзией в ту пору еще не было ни языкового, ни стилистического барьера, общей была и образная система. Анонимность творчества характерна в известной мере и для первых повествовательных произведений в прозе. Проза повествовательная в Китае, как и в других странах древнего мира, например, в Греции, начинает складываться лишь в самом конце древнего периода. В I–II вв. н. э. в Китае появляются беллетризованные жизнеописания и истории, которые весьма условно могут быть названы древними повестями. И те и другие своими корнями связаны с историографической прозой. Это прежде всего «Яньский наследник Дань» — история покушения храбреца Цзин Кэ на циньского князя — жестокого тирана, создавшего в III в. до н. э. первую китайскую империю, известного под именем Цинь Ши-хуана. Повесть эта близка к жизнеописанию Цзин Кэ, помещенному в «Исторических записках» Сыма Цяня в разделе «Жизнеописания мстителей». Повесть во многом близка к жизнеописанию, и потому филологи в средние века не раз высказывали мнение, что именно она послужила источником для Сыма Цяня. Утверждения эти вызывали, однако, и возражения других ученых, считавших, что, наоборот, анонимный автор повести использовал текст Сыма Цяня. Но, как справедливо отметил еще известный библиограф XVI века Ху Ин-линь, «Яньский наследник Дань» — «предок древних и современных повествовательных произведении». И действительно, основное отличие этой повести от официального жизнеописания Цзин Кэ — именно в большой ее повествовательности, во введении целого ряда новых эпизодов явно легендарного характера, вроде истории о том, как в ответ на мольбу наследника Даня у ворона побелела голова, а у коня выросли рога, или эпизода о том, как невозмутимый Цзин Кэ швырял золотыми слитками в лягушек, или страшной истории о том, как наследник, выражая свое почтение к Цзин Кэ, повелел отрубить руки красавице музыкантше, игра которой понравилась герою, и поднести их Цзин Кэ. Все те эпизоды, которые и составляют сейчас едва ли не главный интерес для читателя, как раз и отсутствовали у Сыма Цяня.

Древность этой конфуцианской по своим идеям повести косвенно может быть подтверждена и китайским изобразительным искусством рубежа нашей эры. Именно в это время на каменных рельефах, украшавших собой гробницы и иные ритуальные сооружения, часто изображалась сцена покушения Цзин Кэ. Такие рельефы были найдены и на полуострове Шаньдун, и в далекой юго-западной провинции Сычуань. На одном из них, видимо, чтобы выразить свою ненависть к тирану, мастер изобразил императора в одеянии простолюдина, придав его фигуре гротескный характер. На другом рельефе отчетливо видно, как государь бежит от Цзин Кэ, теряя свои туфли.

Аналогичным образом отличается и «Частное жизнеописание Чжао — Летящей Ласточки» от официального жизнеописания этой знаменитой наложницы, а затем и супруги императора Чэн-ди (правил с 33 по 7 г. до н. э.). Жизнеописание ее, помещенное Бань Гу в «Истории династии Хань», весьма лаконично, основной его текст — всего тринадцать строк. Частное же жизнеописание, наоборот, стремится к максимальной подробности, включая и описание интимных сторон жизни двора. Традиция приписывает авторство этого произведения крупному сановнику рубежа нашей эры Лин Сюаню (или Лин Юаню), наложница которого, некая Фань Тун-дэ, будто бы хорошо знала историю Чжао — Летящей Ласточки. От неё-то, по преданию, Лин Сюань и записал всю историю. И авторство Лин Сюаня, и подлинность самого текста — вопросы далеко еще не решенные. На протяжении последних восьмисот лет не раз высказывались сомнения в аутентичности текста «Частного жизнеописания…», но основательных доказательств так никто и не смог привести. Как заметил тот же Ху Ин-линь, стиль этого произведения весьма безыскусствен и не похож на сочинения более поздних эпох. Некоторые типологические соображения о зарождении относительно большой повествовательной формы в позднюю пору древности говорят также в пользу древнего происхождения подобных произведений, что, однако, отнюдь не отрицает возможности и отдельных более поздних интерполяции в их текстах.

Раздел древней повествовательной прозы завершается небольшим «Жизнеописанием девы из У по прозванию Пурпурный Нефрит» историографа I в. н. э. Чжао Е. Это, по-видимому, одно из первых в китайской прозе произведений о встрече бедного юноши с духом своей возлюбленной — сюжет этот потом, в средние века, многократно будет использоваться дальневосточными новеллистами. Здесь он дан как бы в наиболее архаическом виде — свидетельство тому нисхождение студента в могилу, где он вступает в брак с девицей по прозванию Пурпурный Нефрит, а также оголенное, еще не обросшее, как у поздних новеллистов, сложными сюжетными ходами, повествование. Автора интересует здесь не столько судьба героев, сколько само по себе удивительное событие. Так же как и в других случаях, нельзя говорить уверенно здесь ни о точной датировке текста, ни об авторстве его. За отсутствием критических исследований приходится доверять многовековой традиции.

Мы попытались обрисовать в общих чертах всю совокупность древнекитайских письменных памятников, чуть подробнее, естественно, останавливаясь на тех, которые здесь представлены. В древнем Китае была заложена идеологическая основа, на которой развивались средневековое искусство и словесность не только в самом Китае, но и в сопредельных странах Дальнего Востока — Японии, Корее, Вьетнаме. Тогда же сложились и многие темы китайской поэзии, тот богатый арсенал символов и образов, без знания которого нельзя правильно понять классическую литературу дальневосточных народов.

Б. Рифтин

Поэзия и изящная словесность

Из «Книги песен»[411]

Переводы В. Микушевича

Из книги «Нравы царств»

Песни царства Чжоу и стран, лежащих к югу от него

«Утки крякают…» (1)

Утки крякают в камышах речных. Остров маленький. Там гнездо у них. Эта девушка хороша, скромна. Эту девушку полюбил жених. Лилий водяных множество кругом.[412] Мелких наберем, крупных наберем. Эта девушка хороша, скромна. Он грустил в ночи, он томился днем. Он томился днем, он бродил с тоской В долгих поисках девушки такой. И, ложась в постель, он заснуть не мог. Не смыкал он глаз, потеряв покой. Лилий водяных множество кругом. Слева мелкие, справа покрупней. Эта девушка хороша, скромна. Цитры с гуслями нам поют о ней. Лилий водяных множество кругом. Мелких запасли, крупных запасли. Эта девушка хороша, скромна. Вторит колоколу барабан вдали.

«Шевелит крылами саранча…» (5)

Шевелит крылами саранча. Ей на белом свете счету нет. Если бы сыны твои и внуки Так же заселили белый свет! Шевелит крылами саранча. Стая затмевает белый свет. Если бы сыны твои и внуки Размножались тысячами лет! Шевелит крылами саранча. В жизни дружный рой не знает бед. Так пускай сыны твои и внуки Тучами летят на белый свет!

Песни царства Шао и стран, лежащих к югу от него

«Лань в лесу…» (12)

Лань в лесу стрелою сражена. Лань прикрыта белою травой. На сердце у девушки — весна. С девушкой красавец молодой. Лань мертва. Она в тени куста Белою травой перевита. Здесь листва зеленая густа. Яшмою — девичья красота. Лучше ты меня не трогай, друг! Мой передник не для дерзких рук! Как бы не залаял пес мой вдруг.

Песни царства Бэй

Песнь оставленной жены (10) («Вновь нагнал восточный ветер облака…»)

1 Вновь нагнал восточный ветер облака. Я с тобой была всем сердцем заодно. Нет, не должен ты сердиться на меня, И, по-моему, известно всем давно: Репа спелая особенно сладка. Я творила только добрые дела. За собой не знаю никакого зла, И с тобою вместе я бы умерла. 2 Я иду по самой горькой из дорог. У меня в груди — обида и упрек. Проводить не соизволил ты меня, И одна переступила я порог. Говорят, что слишком горек молочай. Как трава пастушья, он голодным впрок. С молодой женой ты ласков, как родной. Мною, старой, ты жестоко пренебрег. 3 Цзин-река рекою Вэй замутнена, Но, как только замедляется поток, Возле берега прозрачная вода. Господин мой! Как со мною ты жесток! На мою запруду не пускай чужих! Вершу бедную мою не повреди! С молодой женой ты ласков, как родной. Ждут меня одни печали впереди. 4 Речку маленькую вброд мы перейдем. У большой реки всегда найдешь паром, И воспользоваться можно челноком. Я не брезговала никаким трудом, На коленях помогала беднякам, И спасенный поминал меня добром, Когда хворь косила слабых здесь и там И когда несчастья множились кругом. 5 Ты меня лишил надежды и услад. Что ни сделаю — в ответ сердитый взгляд. Опорочил добродетель ты мою, И нигде меня купить не захотят. Неимущий, был ты мне когда-то рад. Я с тобой страдала сколько лет подряд! А теперь, когда дела пошли на лад, Для тебя я словно смертоносный яд. 6 Изобильные запасы у меня. С ними лютая зима не так страшна. С молодой женой ты ласков, как родной. Я работница теперь, а не жена. Ничего ты не принес мне, кроме зла. Разорил теперь ты жизнь мою дотла. Вспомни, как совсем немного лет назад Я одна твоей утехою была.

Лучший плясун (13) («Великолепно!..»)

Великолепно! Великолепно! Солнце в зените. Час настает. Княжеский двор. Великая пляска. Лучший плясун выходит вперед. И восхищенье в сердцах и страх. Ну и проворство! Ну и размах! Высок и строен, силен, как тигр. Вожжи, как шелковые, в руках. С флейтою и с фазаньим пером Пляшет он перед всем двором. Как нарумяненный, покраснел, Княжеским разгорячен вином. Лакричник низкие любит места. Милее орешнику высота. О ком я думаю весь мой век? Меня пленила чья красота? Родился на западе тот человек. С запада родом тот человек.

Песни царства Юн

«Если крыса…» (8)

Если крыса шерсткой горда, Хуже крысы неуч тогда, Хуже крысы неуч тогда. Он ведь не умер еще со стыда. Если крыса зубами горда, Хуже крысы невежа тогда, Хуже крысы невежа тогда. Он ведь не умер еще со стыда. Если крыса проворством горда, Хуже крысы олух тогда, Хуже крысы олух тогда. Он ведь не умер еще со стыда.

Песни царства Вэй

«Господин мой…» (8)

Господин мой! Ты в сраженье всех смелей. Ты размахиваешь палицей своей. Ты, великий полководец, впереди. За тобою следом войско и вожди. С той поры, как ты уехал на восток, Волосы мои, как высохший вьюнок. И зачем теперь причесываться мне? И какой бальзам теперь бы мне помог? Хоть бы дождика дождаться наконец! Солнце яркое сверкает и палит. Господин мой! Как я сохну по тебе! Сердце бьется, голова моя болит. Если бы трава забвения росла Возле дома, тут, под северной стеной! Господин мой! Как я сохну по тебе! Тяжело мне год за годом быть одной.

Песни царства Чжэн

«Чжун! В деревню нашу…» (2)

Чжун! В деревню нашу не ходи ты! Наши не ломай ты, Чжун, ракиты! Чжун, мой милый! Что мне все ракиты! На меня родители сердиты. В Чжуна не могла я не влюбиться. Но нельзя родителей не слушать. Их боится каждая девица. Чжун! Ломать ограду не годится. Наши пожалей ты шелковицы! Чжун, мой милый! Что мне шелковицы! Братья будут на меня сердиться. В Чжуна не могла я не влюбиться. Но нельзя не слушать старших братьев. Их боится каждая девица. Чжун! Чтобы в беду я не попала, Не ломай в саду моем сандала! Чжун, мой милый! Что мне до сандала! Сплетников кругом живет немало. В Чжуна не могла я не влюбиться. Но нельзя не думать мне о сплетнях. Их боится каждая девица.

«Охотник Шу…» (4)

1 Охотник Шу на своей колеснице. Он правит четверкою лошадей. Вожжи, как шелк, для него легки. Приплясывают на бегу рысаки. Горят огни среди болот. Шу полуголый шагнул в тростники. Тигр добычу рвет на куски. Тигр падет от его руки. Князю тигра Шу принесет. Шу, берегись! У тигра клыки! 2 Охотник Шу на своей колеснице Правит гнедою четверкой своей. Вытянуты шеи коней. Кони похожи на диких гусей. Горят огни среди болот. Каменный гонг на болотах слышней. Мчатся кони, грызут удила. Четыре коня — четыре крыла. И тетиву рука напрягла, И настигает зверя стрела. 3 Охотник Шу на своей колеснице. Он правит четверкою серых коней. Тянутся кони, как руки, вперед. Рады пуститься кони в полет. Горят огни среди болот. Но вот колесница замедлила ход. Кони уже не грызут удила. Сгущается ночная мгла. Убран лук. Тетива замерла. И остается в колчане стрела.

«Воды Чжэнь и Вэй…» (21)

1 Воды Чжэнь и Вэй Быстрого быстрей. Девушкам и юношам Хватит орхидей. Говорит она: «Ты придешь туда?» Говорит он: «Да!» «Приходи скорей!» Для влюбленных он, Этот берег Вэй, От тебя — пион, И тебе — пион. 2 Воды Чжэнь и Вэй Светлого светлей. Молодым встречаться там Будет веселей. Говорит она: «Ты придешь туда?» Говорит он: «Да!» «Приходи скорей!» Для влюбленных он, Этот берег Вэй. От тебя — пион, И тебе — пион.

Песни царства Ци

«Слышишь? Поёт…» (1)

«Слышишь? Поет петух на заре. Уже придворные на дворе». «Какие придворные? Ночь на дворе. Самое время петь мошкаре». «Смотри! На востоке солнце встает. Уже во дворе толпится народ». «Какое там солнце! Спит весь народ. Луна выходит на небосвод». «Поет мошкара в тумане ночном». «Как сладко нам лежать вдвоем! Идут придворные на прием. В опалу мы с тобой попадем».

«Ещё на Востоке…» (5)

Еще на востоке полночный мрак. Одеться хоть бы кое-как! Нет, промедление не к добру, Когда тебя требуют ко двору. Еще на востоке не брезжит рассвет. Ты второпях кое-как одет. Князю медлительность не по нутру. Придворного требуют ко двору. Ивы ломаешь, бежишь бегом. Мчишься, как бешеный, напролом. Пускай темнотою окутан восток. Не раньше срока, значит, не в срок.

Песни царства Вэй

«Мыши, не ешьте наше зерно!..» (7)

1 Мыши, не ешьте наше зерно! Три года ели вы наше пшено. Так объедаться, мыши, грешно. Вы не уйдете? Что ж, решено! Нам остается только одно. Если нам счастья здесь не дано, В другой далекой стране оно. Там правда ждет нас давным-давно. 2 Мыши, не ешьте наше зерно! Мы без пшеницы — в который раз! Так объедаться, мыши, грешно. Снова пропал наш зимний запас. Нам остается только одно. Если совесть вам не указ, Мы переселимся в добрый час. Где-то ждет справедливость нас. 3 Мыши, не ешьте наше зерно! Всюду раздолье вашим зубам. Так объедаться, мыши, грешно. Не прокормить вас нашим хлебам! Нам остается только одно: Не наниматься к таким господам. Мы будем рады новым местам. Плакать нам не придется там.

Песни царства Тан

«В горах карагач растёт…» (2)

1 В горах карагач растет. Вязы — среди болот. Наряды неношеные твои Пылятся который год. Добрые кони в конюшнях твоих Других заждались господ. И все это после смерти твоей Получит какой-нибудь мот. 2 Сумах вырастает в горах. Терновник в болоте зачах. Твои покои не помнят гостей. Народ — на других дворах. Пока барабаны твои молчат При запертых дверях. Получит все после смерти твоей Какой-нибудь вертопрах. 3 Холм сумахом богат. Дикий внизу виноград. Яств не жалей, вина не жалей! Цитры твои молчат. Продлил бы за полночь дни твои Их полнозвучный лад. Другой распахнет после смерти твоей Двери твоих палат.

Песни царства Цинь

«Желтым пташкам порхать…» (6)

1 Желтым пташкам порхать хорошо. Зеленые ветви — отрадный кров. Кто с государем в последний путь? Цзы-Цзюйя янь-си, боец из бойцов.[413] Он в битве стоил ста храбрецов. В сраженье враг от него бежал, А перед могилой он сам задрожал. Синее небо! Закон твой суров. Неумолима твоя высота. Могила все еще не сыта. Живыми закапываем смельчаков. Каждый из них нам дороже ста. 2 Желтым пташкам порхать хорошо Среди зеленых древесных вершин. Кто с государем в последний путь? Чжун-хан, богатырь, Чжун-хан, исполин. Он стоил сотни в битве один. В сраженье враг от него бежал, А перед могилой он сам задрожал. Синее небо! Закон твой суров. Неумолима твоя высота. Могила все еще не сыта. Живыми закапываем смельчаков. Каждый из них нам дороже ста. 3 Желтым пташкам порхать хорошо. Вокруг тернового вьются куста. Кто с государем в последний путь? Чжэнь-ху, чья совесть навеки чиста. Один он стоил в битве ста. В сраженье враг от него бежал, А перед могилой он сам задрожал. Синее небо! Закон твой суров. Неумолима твоя высота. Могила все еще не сыта. Живыми закапываем смельчаков. Каждый из них нам дороже ста.

Песни царства Бинь

Месяцеслов (1) («Никнет в месяце седьмом звезда огня…»)

1 Никнет в месяце седьмом звезда огня. На девятый месяц шуба нам нужна. Непогода в первом месяце страшна. Холод лютый будет в месяце втором. Без одежды теплой мы не проживем. В третьем месяце пахать уже пора. На четвертый месяц в поле мы с утра. Пашем южные поля мы допоздна. В поле пахарю обед несет жена. Нам весной смотритель спуску не дает, И на пахоту выходит весь народ. 2 Никнет в месяце седьмом звезда огня. На девятый месяц шуба нам нужна. Всей земле тепло, когда придет весна. Иволга поет весною там и тут. Девушки с корзинками по тропе идут. Листья с шелковицы дружно рвут они. Все длиннее эти солнечные дни. Белизною на ветру полынь блестит. Растревоженная девушка грустит. Видно, скоро в дом чужой войдет она, Молодому господину отдана. 3 Никнет в месяце седьмом звезда огня, Тростники густые в месяце восьмом. В месяц шелкопряда топоры возьмем! Чтобы шелковица разрослась пышней, Обрубают ветки лишние на ней. В месяце седьмом кричит сорокопут. В месяце восьмом у нас в селеньях ткут. Краска черная и желтая — для нас. Ярко-красная приятнее для глаз. Ткани лучшие покрасим в красный цвет, Чтобы княжич наш нарядней был одет! 4 На четвертый месяц травам расцветать, В пятом месяце цикадам стрекотать. В месяце восьмом зерном народ богат. Будет в месяце десятом листопад. В первом месяце охотимся в лесу. Барсука добуду, кошку и лису. Теплый мех я господину принесу. Снова быть облаве в месяце втором. Состязаться нам в искусстве боевом. Князь — хозяин всем убитым кабанам. Только поросята остаются нам. 5 В пятом месяце кузнечик прыг да скок. На шестой крылами шевелит сверчок. В месяце седьмом сверчок среди полей, В месяце восьмом — под крышею твоей, В месяце девятом — около дверей, Чтобы на десятый месяц — под кровать. Время северные окна закрывать, Дыры затыкать и двери шпаклевать, Крыс выкуривать и дома зимовать. Старый год уже закончится вот-вот. Возвращаемся домой под Новый год. 6 Вишен в месяце шестом себе нарвем. Поедим бобов мы в месяце седьмом. Финики поспеют в месяце восьмом, На десятый месяц рис в полях мы жнем, Чтоб весною дедов угостить вином, Чтобы жить подольше старикам седым, Дыни в месяце седьмом всегда едим. Тыквы поспевают в месяце восьмом. Семя конопляное в девятом соберем. Запасли растопки, натаскали дров. Будет сыт хозяин, будет он здоров. 7 В месяце девятом трамбуем огород.[414] На току хорошем целее умолот. Урожай в десятом принесут поля. Рис, бобы, пшеница, просо, конопля… Много всяких злаков нам дает земля. Урожай собрали. Близится зима. Приводить в порядок надо нам дома. Травы рвать придется нам теперь с утра. На витье веревок остаются вечера. Залатать бы нашу крышу поскорей! Только снег растает — вновь паши да сей! 8 В месяце втором колоть мы будем лед. Йонг-йонг-йонг, — звенит он, йонг-йонг-йонг, — поет. А на третий заготовим лед мы впрок. На четвертый месяц наступает срок В жертву принести барана и чеснок. В месяце девятом лист уже поблек. В месяце десятом расчищаем ток. И на празднике вином наполнен рог. Пьем вино из рога за глотком глоток, Чтобы нам не ведать горестей и бед, Чтобы жить на свете десять тысяч лет.

Возвращение из похода (3)

1 Воевать нас посылали на восток, И не смели возвратиться мы назад. Возвращаемся с востока мы домой. Мы в пути окружены дождливой тьмой. Как хотелось возвратиться нам назад! Дом родной увидеть каждый был бы рад. Там ты больше не в строю, ты не солдат. Надеваешь деревенский свой халат. Чуть заметно черви двигаются днем Под густыми шелковицами в тени. Днем на запад мы, усталые, ползем, Ночью спим под колесницами одни. 2 Воевать нас посылали на восток, И не смели возвратиться мы назад. Возвращаемся с востока мы домой. Мы в пути окружены дождливой тьмой. Там на крышах тыквы дикие висят. Заползли мокрицы в дом давным-давно. Паутина, будто шелк, на первый взгляд, И следов оленьих на поле полно. И мерцает огонек издалека, И не сразу узнаешь ты светляка. Не пугайся! Это добрый огонек. С ним ночами человек не одинок. 3 Воевать нас посылали на восток, И не смели возвратиться мы назад. Возвращаемся с востока мы домой. Мы в пути окружены дождливой тьмой. Цапли там на муравейниках кричат. Дома женщины вздыхают в листопад. Подметают, моют, чистят и скоблят, Затыкают в стенах дыры все подряд. Тыквы горькие на хворосте лежат. Весь валежник наш каштановый гниет. Вспомнил я: сегодня минул третий год С той поры, как мы отправились в поход. 4 Воевать нас посылали на восток, И не смели возвратиться мы назад. Возвращаемся с востока мы домой. Мы в пути окружены дождливой тьмой. Как на солнце перья иволги блестят! Сколько девушек успело подрасти! И такой же точно свадебный обряд. Дочку замуж выдает уже сосед. Кони рыжие запряжены чуть свет. И жених, как подобает, разодет. Что ж, любовь молодоженам да совет! Никому до старых дела больше нет.

Из книги «Малые оды»

Жалоба придворного (IV. 10) («Всевышний грозен…»)

1 Всевышний грозен, суров, жесток. Голод, погибель, — все от него. Смута в стране, в государстве раскол. Сильных и слабых казнит божество. Не смотрит, кто прав, а кто виноват. Пускай страдал бы только злодей. Однако столько кругом утрат, Что нет спасенья для всех людей. Всюду напасти, всюду разлад. Сегодня худо державе всей. 2 Дом Чжоу повержен, и нечем жить. Сановники скрылись, бежала знать. Никто не хочет забот моих знать. Никто при дворе не хочет служить. Ни днем, ни ночью не сыщешь слуг. Теперь впустую любой приказ. Вельможи в бегах, князьям недосуг. Безлюдно в ранний и в поздний час. Никто не делает нынче добра, И только зло постигает нас. 3 Всевышний! Где же твой вечный закон? Ни на кого положиться нельзя. Вожди ведут неизвестно куда. Только несчастья со всех сторон. И отовсюду грозит беда. Князь против князя ожесточен. Ни благочестья, ни стыда. Презрели даже небесный закон. 4 Конца не видно этой войне. Голод, разруха в нашей стране. Измучен я, государев слуга. Никто не служит со мной наравне. Что же молчите вы, господа? Если я прав, отвечайте мне! Стоит ли слушать клеветника? Или правда теперь не в цене? 5 Когда бы мне говорить красно! Неповоротлив мой бедный язык. В трудах тяжелых я жить привык. Мне благоденствовать не дано. Вновь при дворе торжествует лесть. Приносит она достаток и честь, 6 «Служить опасно», — мне говорят. Не служишь — так перед царем виноват. Служишь — так жизни своей не рад. Клянут чиновника стар и млад. Общая ненависть вместо наград. Плохо тебе и друзьям твоим. 7 Скрываться на чужбине — позор! Вы говорите, приюта вам нет, Слушайте горькую речь мою! Кровавые слезы один я лью. Когда вы бросили царский двор, Кто приютил вас в чужом краю?

Из книги «Великие оды»

«Дивную башню задумал он…» (I, 8)

1 Дивную башню задумал он. В ней соразмерность, в ней строгий закон. Народ собрался со всех сторон. Работой был народ увлечен. И не успел потемнеть небосклон, Труд всенародный был завершен. 2 Властитель вышел в свой дивный сад. Олени и лани в тени лежат, Лоснится шерстка, радуя взгляд. Птичьи перья в листве блестят. Когда властитель в своем саду, Прыгают рыбы в дивном пруду. 3 Всюду изделья искусных рук. У всякого гонга чистейший звук. На круглом озере дивный чертог. Бой барабанный слышен вокруг. 4 На круглом озере дивный чертог. Бунг, бунг, бунг, — барабаны вокруг. Из крокодиловой кожи они. Поют слепые для царских слуг.

Из книги «Гимны»

Князь Просо (I, 10) («Праматерь нашу помним…»)

1 Праматерь нашу помним и чтим, Государыню мудрую Цзянь Юань. Всевышнему угодила она. Благоразумно вступила в след, Оставленный пальцем его большим. Осилила жертвами порчу и вред. В награду за праведные дела Затяжелела и родила. Князь Просо родился на белый свет. 2 Младенец родился в положенный срок. Всевышний к матери не был жесток. Явное чудо: роды без мук. Всевышний сам роженице помог. Была за жертвы свои она Легкими родами награждена. Многое множество добрых примет! Князь Просо родился на белый свет. 3 На выгоне положили его. Корова кормит его и овца. В лес отнесли, где нет ни души. Его нашли дровосеки в глуши. Забыли зимой младенца на льду. Птицы пригрели его, как птенца. Скроются птицы среди лесов, — Князь Просо плачет, кричит без конца. Издалека — пронзительный зов. Громче не слыхано голосов. 4 Искал он пищу голодным ртом. Сначала передвигался ползком. Ходить на ногах учился потом. Впервые поле засеял он. И, словно стяги, бобы кругом. Зерно к зерну, колосок с колоском. Густеет пшеница, растет конопля. Крупные тыквы родит земля. 5 Пахать умел он, сеять умел, Очистил землю от сорняков. Желтому кладу приют готов. В земле отборные семена. Взошел посев после стольких трудов. Сначала нива была зелена. Густела, цвела, колосилась она. Пышен строй золотых колосков. Богаты колосья добрым зерном. Отныне в Тае княжеский дом. 6 Князь даровал народу хлеба. Черное просо было при нем, Черное просо с двойным зерном, Красное просо с густым колоском, Белое просо, чудесный злак. Убрал урожай он погожим днем. Зерно к зерну, изобилие благ! Жертву принес он в доме своем. 7 Как мы приносим жертву свою? Чистим и веем наше зерно. Приготовляем так мы пшено: Водой пропитывается оно. И вот оно прокипячено. Во всяком деле важен расчет. Обдумать надо все наперед. Свой запах жиру полынь придает. Духам дороги в жертву — баран. Жарим и варим под Новый год. 8 Сосуды мы наполняем едой. Благоухание — к небесам. Доволен в небе всевышний сам. Небесный радуется властелин. Благоуханье на целый свет. Князь Просо дал нам такой завет. С тех пор поныне тысячи лет Жертву приносим все, как один.

«Советники, смотрители…» (II, 1)

Советники, смотрители, рачительно служите! Надлежит заботиться о царевом жите! Волю государеву прилежно выполняйте, Чтобы все работали под вашим надзором! Не мешкайте, смотрители! Кончается весна. Дожидаться нечего. Работать пора. Как у вас посевы? Как у вас хлеба? Хороша пшеница, и ячмень хорош. Если урожаем будешь дорожить, Много-много хлеба тогда соберешь. Ниспослал всевышний нам счастливый год. Приготовьте вовремя мотыги и лопаты! Хватит всем тогда пшена, будут все богаты. Замелькают осенью повсюду серпы, Когда на работу выйдет весь народ.