Особое задание

Командир роты привел к нам нового механика-водителя – старшего сержанта Безуглова с орденами Отечественной войны II степени и Красной Звезды на груди. Откровенно говоря, у меня гора с плеч свалилась. Что там скрывать – я до сих пор всё же побаивался. Не боя и не смерти – о ней как-то не думалось; боялся, что наш танк отстанет в атаке. А это хуже всего: ведь могут подумать – струсили. Теперь же я ничего не боюсь. Хороший водитель в бою – половина успеха, если не больше. А разве плохому дадут два боевых ордена? Вон как уверенно осмотрел машину, похлопал по броне, улыбается: «Необстрелянная, матушка. Ничего, мы её сейчас обкатаем… по фашистским косточкам».

Слушаем приказ: «Захватить село Рублевка, обороняемое арьергардом 384-й пехотной дивизии немцев, и быть готовыми к форсированию реки Ингулец западнее села Зеленое».

Кажется, я так и не заметил; когда начался бой. По-моему, в танке воевать не страшно. Мотор ревет, как всегда, тряска нам привычна. Пуль и осколков не слышишь, разрывы еле доносятся. Всё как на учении…

Мгновенная, слепящая вспышка – и прямо перед танком ударил черный фонтан. Машина, качнувшись в сторону, проносится сквозь дым и комья падающей грязи. На окраине села – частые огненные сполохи. Внезапно понимаю: стреляют немцы. В нас стреляют. Торопливо даю целеуказания наводчику Хабибулину, и танковая пушка тотчас отзывается коротким ударом. Ещё выстрел… еще… У плетня, где сверкнул огонь фашистского орудия, в пламени разрыва мелькнули обломки. «Молодец, Хабибулин! Так их!…»

Влетаем в село, несемся по улице мимо разбитых орудий, брошенных повозок, убитых и раненых немцев. У околицы – короткая остановка. Слышим доклад командира роты по радио о взятии села. В ответ – распоряжение: «Немедленно идти на Зеленое».

В это время гитлеровцы, видимо, предполагали, что наступательный порыв советских танкистов иссякает, и пытались остановить наше продвижение. По западному берегу Ингульца спешно закреплялись подразделения 384-й пехотной дивизии немцев.

Нельзя было терять ни одного часа. Подразделения 55-го гвардейского танкового полка спешно стягивались в район Зеленого, чтобы мощным ударом взломать вражескую оборону и развить наступление в направлении сел Ново-Петровка, Шаровка. Это было тем более важно, что ожидался подход сильных вражеских резервов, для которых оборона своих войск по берегу реки могла послужить лучшим исходным рубежом для нанесения контрудара.

…В Зеленом, когда шли на рекогносцировку, мне очень хотелось поделиться с офицерами впечатлениями об атаке. Но все они молчаливы и сосредоточенны. Только Титский взглянул в глаза, улыбнулся и подмигнул. Значит, доволен. Действуй мы неправильно – обязательно выговорил бы. Задачу он нам объяснил в деталях.

Атака – в 7.00. Исходные позиции – в лощине, в полукилометре от берега. Занять к 6.40. Реку форсируем во время короткого огневого налета нашей артиллерии на позиции противника. Указал броды. С выходом на правый берег боевой порядок – линия. Направление – на деревню Спасово. Сигнал атаки по радио – «Волна».

Ротный хорошо сделал, что вместе с командирами взводов взял на рекогносцировку командиров головных танков и механиков-водителей. Мы с Безугловым проползли почти до уреза воды. Ширина реки метров сорок, глубина брода более полуметра. Я рассказал водителю о случае на Ворскле, он спокойно улыбнулся: «Не бойся, командир, все коврики в танке будут сухие». Я знаю: это не пустая похвальба. Видел его в бою. Классно работает…

На исходные позиции вышли вовремя. Забрезжил серый, мутный рассвет. Гитлеровцы бросали осветительные ракеты, но в поднявшемся от реки тумане это, скорее, мешало видеть. Так что мы сосредоточились для атаки незамеченными…

Внезапно дрогнули земля и воздух, над головой зашелестели снаряды, и стена разрывов взметнулась на правом берегу Ингульца. Почти одновременно – сигнал «Заводи!». Лощину заволокло дымом из выхлопных труб танков. Ловлю в наушниках слово «Волна».

В зеркале реки мечутся отражения разрывов. Танк ровно и сильно режет воду скошенной грудью. На противоположном берегу Безуглов прибавляет газ – стремительно идем на разрывы своих снарядов. Стена бушующего огня и стали совсем рядом. Однако такое чувство, что свои не могут поразить. Огневой вал внезапно отпрянул, вспышки разрывов из сумерек выхватывают мечущиеся фигуры. Бьем по ним из пулеметов – и вперед, вперед!…

Светает. Рассеивается туман. Видно Спасово. С окраин села зло хлещут пулеметы и противотанковые орудия. Их нащупывает наша артиллерия. Мы присоединяемся к ней, но огонь врага не ослабевает. С поразительной отчетливостью запоминаю каждую огневую точку, почти безошибочно угадываю время вражеского выстрела. Ни с чем не сравнимо это длящееся лишь мгновение жуткое ожидание удара, за которым следует вспышка торжества: «Промазал, гад!» Немцы явно нервничают. Однако и нам не просто «доставать» закопанные в землю вражеские орудия.

Командир приказывает роте по радио: «Обойти и атаковать Спасово с юга». На полном ходу ведя огонь, врываемся в село и выходим на его западную окраину. Что значит маневр! Рядом становится танк соседней роты. В люке по пояс – командир. Совсем молодой, в черной блестящей куртке, на голове шлем с ларингофонами. Он доволен: захватил радиостанцию. Два фашиста подняли руки, а радистка-немка застрелилась. Жаль, не знаю немецкого языка, а то спросил бы у гитлеровцев, какие новости.

– Новости у немецких связистов действительно были, – сказал генерал Рязанский. – Важные новости и, прямо скажем, неприятные для полка, бригады и всего нашего корпуса. Фашисты только что приняли радиограмму о подходе крупных танковых сил, брошенных на помощь их пехотной дивизии, доживавшей последние часы. Но докладывать об этой радиограмме немецким радистам пришлось не своим, а нашим офицерам. Разница, конечно, существенная. Части корпуса, продолжая наступление, готовились отразить контрудар.

…Туман совсем рассеялся. Сквозь облака часто просвечивает солнце. Полковая разведка ушла в направлении Ново-Петровки, мы движемся следом в предбоевом порядке. Титский, указывая на группу точек на горизонте, кричит по радио: «Мессеры!» Захлопнуты люки. «Мессеры» снизились и ударили по танкам из малокалиберных пушек. На нашем пути вспыхнула серия оранжевых султанов – сигнальные дымшашки.

Титский кричит: «Жди «юнкерсов».

Они застигли нас близ Ново-Петровки. Десятка два самолетов, поблескивая плоскостями, построились в круг и начали бомбометание с пикирования. Безуглов ведет машину галсами – это намного уменьшает вероятность прямого попадания авиабомбы в танк. Командир роты повторяет прежний маневр: обходим село с юга и наносим удар по его западной окраине. Обстановка необычная. Нас атакуют с воздуха, мы атакуем врага на земле. От разрывов авиабомб танк резко вздрагивает всем своим железным телом, продолжая стремительно идти вперед. Огонь ведем непрерывно. Село все ближе и ближе. Сотня метров до крайних домов… полсотни… Страшенный толчок – и танк занесло в сторону. Повернув башню, стреляем по убегающим фашистам. Безуглов выскочил наружу, докладывает: «Разбиты ленивец и ведущее колесо…»

«Юнкерсы» ушли. Рота заняла Ново-Петровку. Узнаем, что сильно повреждена машина лейтенанта Бурова и сам он тяжело ранен. Будто впервые, осматриваем свой танк. На броне множество вмятин от крупных и мелких осколков авиабомб. Следов от артиллерийских снарядов нет. Пока нет… Если заменить ленивец и ведущее колесо, танк будет в порядке. Титский сказал: «Сейчас подойдет танк второго взвода и отбуксирует тебя в сад. Узнаешь, где машина Бурова, и, если она действительно здорово разбита, снимешь с нее ленивец и ведущее колесо. Может, летучка подойдет – поможет. Я буду во втором взводе…»

Осматриваемся. Снова появились «мессеры». Ходят вдоль улиц и бьют зажигательными по соломенным крышам. Вспыхнуло несколько домов. На пригорке перед селом вижу машину Бурова. Около неё – табунок лошадей. Его расстреливают два «мессера». Лошади, вместо того чтобы разбежаться в разные стороны, сбиваются плотнее. Глупые – жалко их. Рядом, в поле у дороги, горит скирда. Из нее «мессеры» выгнали два танка, и сейчас они маневрируют по полю.

Наконец подошел танк и отбуксировал нашу машину в сельский сад. Нам передали приказание Титского: после ремонта догонять роту в направлении Шаровки. Предупредили: в Ново-Петровку могут нагрянуть немцы, а потому «ушей не вешать, держать их на макушке».

Машину Бурова притащили сюда же. Образовался сборный пункт аварийных машин (СПАМ), где я оказался старшим. Для начала посадил в башни дежурных наблюдателей. Лобовые пулеметы и автоматы – под рукой. К восстановлению танка приступили уже в сумерках. Несмотря на поздний час, появились местные жители. Почти каждый принес молоко. После ужина как мертвые засыпаем под охраной дежурных.

На рассвете перехватили летучку. В ней – техник и два слесаря Быстро закипела работа. Однако скоро дело застопорилось. Нас буквально взяли в плен жители села. Каждый чем-нибудь угощает: разглядывает машину, ордена и гвардейский значок Бурова, расспрашивают, рассказывают о себе, плачут и смеются. Не прогонишь ведь людей, и потолковать с ними надо бы, а у нас работа стоит. И вдруг кого-то осенило: «Ребята, дадим слово Москве!»

Мигом включили рацию, открыли затвор пушки, вложили в казенник наушники, опустили ствол. У дульного среза, как у репродуктора, стояла толпа людей и, затаив дыхание, слушала последние известия и музыку из Москвы. Теперь мы работаем спокойно…

К концу дня машина на ходу. Уезжая, ремонтники сказали, что нам следует подождать машины с боеприпасами и горючим, идущие в полк. Они появятся с наступлением темноты.

Ждать пришлось недолго. Во главе небольшой, но весьма огнеопасной колонны мы двинулись по следам полка. Всю ночь шли проселками, перетаскивая тяжело груженные машины через овраги и речушки На рассвете увидели металлическую вышку ветряка в совхозе «Шаровка». Близ совхоза повстречали довольно странную колонну людей. Остановились. Нестройные ряды, изнуренные лица, потрепанная одежда. Спрашиваю: «Кто такие?» Из переднего ряда ответили: «Ваши танкисты освободили из плена. Идем в Зеленое». Проходят мимо, смотрят на нас, улыбаются виновато и горько. Это заметили и мои парни. «Видать, им неловко в глаза-то смотреть», – сказал Хабибулин. «Почему?» – спрашиваю. «Да как же, товарищ младший лейтенант! Присягу принимали, оружие в руках держали, и вдруг нате – плен!» В душе я согласился с Хабибулиным. Никогда, ни при каких обстоятельствах не поднял бы перед врагом руки. Лучше смерть! Вспомнилась мать, её «благословляю». Не могу себя представить, чтобы когда-нибудь услышала, что её сын сдался в плен или струсил. Война есть война. Всё может случиться. Всё, кроме этого.

Перед тем как тронуться, крикнул вслед колонне: «Рассредоточьтесь. Дистанции возьмите метров двести, иначе вас «мессеры» расстреляют!»

Совхоз наполовину разбит, наполовину сожжен. Под высокими пирамидальными тополями ремонтируют подбитые танки. Подбежал техник-лейтенант: «Давай скорее с боеприпасами и одним бензовозом к железной дороге, в Шаровку, полк там!»

Направляю танк по проселку к домикам около железнодорожного полотна. Напоминаю башенному стрелку, чтобы внимательно следил за воздухом, а сам напряженно смотрю вперед. За башней танка стоит офицер, назначенный в полк. Пушка и пулемет заряжены. Башенный стрелок показывает рукой вверх и закрывает свой люк, куда успел нырнуть и наш пассажир. Навстречу, резко снижаясь, идет «рама». «Полный газ, атакует «рама»!» – кричу по ТПУ Безуглову. Мгновенно переходим на высшую скорость, галсируя, ныряем под «раму». Бомбы ложатся сзади. В воздухе кувыркается задний мост бензовоза…

Подлетаем к домикам у железной дороги. Испуганно смотрит на нас местный житель. «Где Шаровка?» – «Девять километров на север по железной дороге!» – «Когда здесь были немцы?» – «Минут пятнадцать назад с той стороны насыпи подходили три немецких танка!»

Вперед, в Шаровку! Только тронулись – рядом с танком рвется легкая бомба, другая… Над нами, на высоте не более пятидесяти метров, шестерка «мессеров». Несемся по полю на бешеной скорости. Смотрю на очередной атакующий самолет. Вот он открывает огонь, прячу голову. «Мессер» стреляет и проносится над танком, чуть не задевая его брюхом. Поднимаю голову и жду атаки следующего. Впереди – лесозащитная полоса. Но что это мелькает вдоль борта слева? Палец! Палец вылез из гусеницы! «Все – к машине! Механик, запасной палец, выколотку, кувалду!» На ходу соскакиваю и, когда перебитый палец оказывается под ленивцем, останавливаю машину. Несколько ударов кувалдой – и палец заменен. Снова несемся к лесополосе. Сокрушив пяток деревьев, останавливаемся. «Мессеры» бросили нас, видимо, потеряли. На минуту заглушив двигатель, услышали сильный бой в стороне Шаровки. Недалеко от лесополосы – сгоревший немецкий танк «Т-IV». Ещё дымится, в борту видны пробоины. Наши поработали.

Через несколько минут мы были в Шаровке. НП командира полка я нашел на окраине села, у переезда через железную дорогу. Доложил о прибытии гвардии подполковнику Журавлеву. «Скорее в роту! – распорядился тот. – Через полчаса она уйдет в боевую разведку».

Лейтенант Титский, явно довольный моим возвращением, приказал двигать в свой взвод, которым теперь вместо выбывшего по ранению лейтенанта Бурова командовал лейтенант Филимонов-второй. Он встретил добродушной улыбкой, тряхнул мою руку и, нажимая на «о», сказал: «От-то хорошо. Люблю, когда взвод укомплектован по штату. Воевать веселей». Небольшого роста, круглолицый, с большими серыми глазами, неторопливый в движениях, новый командир взвода мне очень нравился. Весь его внешний вид – от улыбки в глазах до сияния ордена Красного Знамени на груди – выдавал уверенного в себе, по-деловому храброго, опытного офицера. С таким можно смело идти в бой.

Филимонов вызвал командиров экипажей и механиков-водителей, отдал боевой приказ. Нам предстояло провести разведку боем в направлении села Митрофановка, установить группировку и принадлежность подразделений врага на этом направлении.

Шли в колонне быстро, но осторожно. Местность сильно пересеченная. Это нам на руку. Вскоре от дозора поступило донесение: впереди развертывается в предбоевой порядок рота пехоты на бронетранспортерах с артиллерией. Гвардии лейтенант Титский решает немедленно атаковать. С некоторых пор у меня появилась привычка спрашивать себя: почему командир решает так или этак? Вот и сейчас, подумав, в душе одобряю Титского. Во встречном бою надо бить первым. Иначе тебя побьют.

Рота разделилась. Наш взвод охватывает противника справа, второй и третий – слева. Филимонов, таясь в лощине, заросшей кустарником, повел танки на рубеж атаки. Налетевшие «мессеры» не обнаружили нашего движения, но на пути второго и третьего взводов сбросили дымовые шашки. Фашистская батарея противотанковых орудий из-за скатов высоты открыла огонь. Титский бросил роту в атаку, чтобы взять батарею в клещи. Мы выскочили из лощины в полукилометре от вражеских орудий, которые били по танкам второго и третьего взводов. Один танк горел. Перед фронтом и на флангах батареи суетилась пехота. Мы ударили залпом, сразу накрыв огневую позицию фашистов. Два орудия стали разворачиваться в нашу сторону, но было поздно. На позицию ворвался танк Филимонова, и почти в это самое время Безуглов протаранил одно из орудий. Помню резкий удар, орудийный ствол, задравшийся в небо оглоблей, как бы отдаленный яростный вскрик, мелькнувшие фигуры бегущих немцев… Пулемет захлебывался длинным, злым клекотом. Слева на позицию влетели танки третьего взвода. Батарея уже не существовала. Разбиты были её тягачи и два бронетранспортера пехоты. Один бронетранспортер захватили исправным вместе с раненым водителем. Тут только заметили, что вблизи позиции батареи стоял ещё один наш танк. Это была машина командира роты с тяжелыми повреждениями от попадания бронебойного снаряда.

Лейтенанта Титского вытащили из машины в бессознательном состоянии. Филимонов принял командование ротой. Тем временем наблюдатели доложили о появлении перед фронтом роты двух групп танков противника. Филимонов доложил обстановку командиру полка, и тот приказал с боем отходить к железной дороге. Справа и слева от нас уже слышалась сильная стрельба. Вскоре и мы увидели фашистские танки, шедшие в боевом порядке. Над нами зашумел целый рой бронебойных снарядов, но огонь гитлеровских танкистов нам вреда не причинял. Враги атаковали в лоб. Впереди шли четыре «тигра». Филимонов скомандовал: «Огонь!» – и мы дали залп. Я отчетливо видел вспышки от ударов снарядов по танкам, но приличное расстояние и мощная лобовая броня спасли «тигры». Однако приблизиться они не посмели и ушли в укрытие. Затащив пленных гитлеровцев в бронетранспортер, взяв его и танк Титского на буксир, рота, огрызаясь огнем, отошла к железной дороге и заняла позицию, указанную командиром полка. Мы быстро расчистили сектор обстрела, поставили танк за насыпью железной дороги так, чтобы над ней возвышался лишь ствол пушки. Копали укрытие для танка.

Подошел Филимонов. Осмотрел позицию, усмехнувшись, спросил: «Ты не забыл, что окопы нужны для того, чтобы лучше бить врага, а не прятаться от него? – Помолчав немного, сказал: – Командир похвалил за бой и в особенности за пленных…»

На допросе мы установили, что захваченные ротой пленные были из мотострелкового полка танковой дивизии «Адольф Гитлер». Старые знакомые. С этой дивизией бригада дралась под Прохоровкой. Была там такая высота – 252,2 – около самой железной дороги, которую оборонял 55-й полк. Восемь атак отбили танкисты, но высоту не отдали. Десятка три фашистских танков сгорело перед позициями полка, которым тогда командовал храбрый танкист подполковник Гольдберг. Погиб он под Белгородом, и полк жестоко отомстил врагу за смерть командира.

Теперь гитлеровцы, по словам пленных, получили приказ любой ценой сбросить русских в Днепр. На помощь им пришли свежие силы из Западной Европы. Части и соединения корпуса приготовились к ожесточенным боям.

Титский умер. Его тело отправляли в тыл для захоронения Я побежал проститься. Он лежал у дороги на брезенте, одетый в танкистскую куртку. Руки сложены на груди, шлем снят. Густые пряди черных волос шевелил ветер. Лицо его точно мраморное. На переносице и на лбу залегли морщинки, и казалось, он всё ещё озабочен исходом той, последней атаки. В бою от жизни до смерти один миг, и порой смерть, как скульптор, запечатлевает на лице человека мгновение напряженной и страстной жизни.

Я снял шлем и молча постоял около Титского. Странно, мне хотелось, чтобы он лежал в цветах. Оглянувшись на посадку около железной дороги, я увидел среди побуревшей травы запоздалый осенний цветок, похожий на красную гвоздику, сорвал и положил его на грудь Титскому. Прощай, командир!…

Перед нами, по опушке лесозащитной полосы, заняли позицию мотострелки переброшенной сюда 11-й гвардейской механизированной бригады. Слева, в полукилометре, стал почти на открытую позицию артиллерийский дивизион нашей бригады. Об этом дивизионе рассказывали, что он славно сражался на Курской дуге, под Белгородом и Харьковом. Командует этим дивизионом гвардии капитан Деревянко. Небольшого роста, хорошо сложенный, стремительный в движениях, он почему-то представляется мне похожим на партизана Отечественной войны 1812 года Дениса Давыдова, хотя я не помню его портрета.

…Трое суток шли очень тяжелые бои с противником, силы которого в танках, пехоте и авиации во много раз превышали наши. Порою мы насчитывали перед фронтом своей роты десятки фашистских танков. Несколько раз они врывались в боевые порядки нашей мотопехоты, но сломить её сопротивление не могли, и она отсекала, прижимала к земле и уничтожала гитлеровскую пехоту, нередко сама переходя в контратаки. Офицеры-политработники, парторги, комсорги рот и батальонов с автоматами и противотанковыми гранатами сражались в передовых цепях.

Часто атаковала вражеская авиация, но в отличие от предыдущих дней в воздухе появилось много наших самолетов – истребителей и бомбардировщиков. То и дело вспыхивали групповые воздушные бои.

Гитлеровские танки шли в атаку только после ударов авиации. Тактика немцев поразительно монотонна. Впереди – группы «тигров», за ними – танки «Т-IV». Попадая под сильный огонь, «тигры» уходили в укрытия и вызывали авиацию для новых ударов, иногда пытались атаковать в другом направлении.

29 октября более двадцати немецких танков попытались обойти наш левый фланг, но напоролись на артиллеристов Деревянко. Сильнейший бой продолжался около часа. Двенадцать горящих факелов у противника и шесть разбитых орудий в артдивизионе. В разгар этого поединка по флангу гитлеровцев ударили танкисты 54-го гвардейского танкового полка, и враги откатились за железную дорогу. От воздушных налетов полыхали пожары в Шаровке, Митрофановке и Аджамке. Над полем боя висели тучи дыма.

30 октября поступил приказ отойти за Ингулец. Авиация противника буквально висела над нами. Близ Дубовки наши зенитчики сбили за день около десятка самолетов. Мы ловили спускавшихся на парашютах гитлеровских летчиков. Один «мессер» упал недалеко, причем было видно, что летчик в кабине. Подошли на танке поближе. Самолет горел. Я решил вытащить летчика из кабины или хотя бы снять с него сумку с картами и документами. Но едва сделал несколько шагов, как весь самолет внезапно охватило пламя.

К исходу дня мы отошли за Ингулец и заняли оборону по окраине села Недай-Вода. Установили контакт с соседями. Оказалось, что справа от нас – пехотинцы из армии генерала Шумилова, а левее – подразделения корпуса генерала Руссиянова.

Враг между тем наседал. Примерно три десятка гитлеровских танков «Т-IV» пытались форсировать Ингулец у села Недай-Вода. Два из них тотчас загорелись от наших выстрелов, но остальные открыли сильный ответный огонь, продолжая движение к реке. Было время, когда казалось, что враги вот-вот ворвутся в село Недай-Вода. Однако за нашей спиной раздался залп дивизиона РС, и гитлеровские танки поглотила стена разрывов. Когда завеса из дыма и пыли рассеялась, вражеские машины были уже далеко. Они отошли, не выдержав. У реки горели еще два танка.

В пылу боя я не заметил, что осколок впился мне в щеку. Лишь после отхода гитлеровских танков Безуглов сказал мне о ране, финским ножом извлек осколок, наложил повязку. Но, видно, во время этой операции в рану попала инфекция, и скоро мое лицо распухло так, что почти закрылись глаза. На следующий день полк был отведен в район села Зеленого для передышки и пополнения. Подполковник Журавлев приказал мне отправиться в полковой медпункт, где я пробыл двое суток. В эти дни мне исполнилось 18 лет.

3 ноября в небольшой рощице у Зеленого были собраны все офицеры бригады. Многие в бинтах, с повязками. Здесь я впервые увидел командира бригады – гвардии полковника Борисенко. Звание Героя Советского Союза ему присвоили еще в 1939 году за доблесть в боях на Халхин-Голе, где он командовал танковым батальоном. За бои под Прохоровкой Борисенко был награжден орденом Суворова II степени. Высокого роста, худощавый, улыбчивый, комбриг подкупал простотой в обращении с подчиненными.

Выступление гвардии полковника Борисенко было посвящено разбору боевых действий частей бригады в последних числах октября. Оказывается, гитлеровское командование сосредоточило большие силы против 5-й гвардейской и нашей танковой армий, наступавших на кировоградском и криворожском направлениях. Контрударом фашисты рассчитывали сбросить наши войска в Днепр и восстановить своё положение на всем правом берегу Днепра. Однако план врага был сорван. Немцам удалось продвинуться лишь до Ингульца, и то ценой огромных потерь.

Комбриг особо отметил боевые дела нашего полка и артиллеристов капитана Деревянко. В заключение гвардии полковник приказал через два дня быть в полной готовности к новым боям.

Эта беседа открыла мне очень многое. Я не только услышал обстоятельный разбор наших тактических действий, но и словно приподнялся, увидел много дальше того, что до сих пор мне открывалось из танка. Я понял, что впервые участвовал в одном из крупных сражений Великой Отечественной.

«Швейк постарался бы оказаться подальше…»

«Товарищ гвардии младший лейтенант! Вас вызывает командир полка!» – доложил мне башенный стрелок с танка подполковника Журавлева. «Зачем?» – «Не могу знать!» Солдат запыхался – видно, бежал. Значит, дело срочное.

Наскоро вытерев ветошью замасленные руки (я как раз проверял танковую пушку), надел шинель, подтянул потуже ремень и побежал к командиру. Он стоял недалеко от своего танка, отдавая распоряжения начальнику штаба. Выждав, когда подполковник закончит разговор, доложил о прибытии. Он протянул мне руку, внимательно посмотрел в лицо. Вид у меня, наверное, был настороженный, и в глазах командира мелькнула улыбка. Но заговорил он серьезно: «Вот что, дорогой товарищ. Пойдешь в штаб полка, получишь предписание и сегодня же явишься в распоряжение начальника штаба бригады. Рекомендуем тебя на должность офицера связи. Звонил комбриг и приказал, чтобы я выделил хорошего, сообразительного офицера. Остановились на тебе».

У меня екнуло сердце, я готов был умолять командира изменить выбор, но он сделал категоричный жест, как бы напомнив, что приказы не обсуждаются. Затем взглянул на мою шинель, покрытую пятнами солярки и солидола, и приказал: «Сходите к заместителю по тылу и передайте, чтобы вам выдали обмундирование поновее». Это официальное «вам» не оставляло никакой надежды. Проглотив горький комок, я ответил: «Слушаюсь!» – и повернулся кругом…

Когда доложил о своем новом назначении Филимонову, тот улыбнулся, дружески похлопал по плечу: «От-то хорошо. На виду у начальства – короче путь в генералы! А если без шуток – дело ответственное. Поддержи марку танкиста да нас не забывай».

Мы обнялись. Не без грусти попрощался с Безугловым, Семеряковым и Хабибулиным, взял вещевой мешок с парой белья, пайкой хлеба, пачкой галет да банкой тушенки и пошел к замполиту. Впервые узнал, как тяжело расставаться с людьми, с которыми в одном танке ходил в бой.

Выдали мне шинель-маломерку – полы выше колен – и шапку-ушанку, которую без усилий можно было натянуть на ведущее колесо тридцатьчетверки. В штабе получил предписание. Помощник начальника штаба шепнул на ухо: «Торопись, есть работа».

Штаб бригады находился в двух километрах, и через полчаса я был в его расположении. У шлагбаума – часовой и регулировщик. Направили к машине начальника штаба. В невысокой роще рассредоточение стояли в окопах замаскированные «виллисы», несколько броневиков «БА-12», «студебеккеры» с утепленными будками (по-солдатски – «коломбины»), пикапы с тентами и другие машины. Около будок – пары автоматчиков. Часовой прочитал мое предписание и сказал: «Начальника штаба нет. Здесь его заместитель майор Кривопиша».

Представился. Приземистый, широкий в плечах, майор Кривопиша протянул руку, как давно знакомому. «Сейчас готовимся к маршу. Времени у меня нет. Отыщите старшего лейтенанта Фесака, пусть ознакомит вас с обязанностями офицера связи бригады. На марше будете со мной. Задачи вам будут ставить командир, начальник штаба бригады и я. Всё».

Старший лейтенант Фесак объяснил мои обязанности, сообщил звания и фамилии должностных лиц в бригаде и корпусе, с которыми имеет дело офицер связи. Предупредил, чтобы я всё это держал в голове, ничего не записывал.

С наступлением темноты бригада свернулась в колонну и подошла к исходному пункту. Выдали горячий ужин, чай и сухой паек. Приказано в каждой машине иметь дежурных наблюдателей за сигналами командиров. Свет запрещен. Только внутри крытых командирских и штабных машин при чтении карт и документов можно пользоваться карманными фонариками. С началом марша майор Кривопиша сообщил, что бригада готовится войти в прорыв в направлении Константиновка, Чигирин. Рубеж ввода на линии железной дороги Кременчуг – Александрия. Утомленный событиями этого дня, я уснул, сидя в машине, и открыл глаза только утром, разбуженный резким торможением.

На западе грохотала канонада. Группами в сопровождении истребителей пролетали наши бомбардировщики. Горизонт застилали клубы дыма. Выскочив наружу, около машины командира бригады я увидел начальника штаба, начальника политотдела и майора Кривопишу. Все они были чем-то озабочены. Я интуитивно почувствовал огромную ответственность этих людей за судьбу боя. Кажется, уже в тот миг я подумал, что гораздо легче драться с «тиграми» и атаковать фашистские батареи, зная поставленную тебе задачу, чем управлять массой людей и техники в неразберихе сражения, заставляя эту массу быть гибкой, целеустремленной и непобедимой

Отдав распоряжения своему заместителю полковнику Михайленко и начальнику штаба майору Бочинскому, комбриг повернулся к нам и скомандовал: «Оперативная группа, за мной!» Легко и умело вспрыгнул на танк, нырнул в командирскую башню, не закрыв люка. Место башенного стрелка занял майор Кривопиша. Мне он приказал двигаться следом на машине начальника инженерной службы капитана Фальтиса. Танк командира, ритмично позвякивая гусеницами, двинулся вперед, за ним – вся оперативная группа. Через полчаса мы были у железной дороги. Машины рассредоточено, «елочкой», поставили в укрытия. Полковник Борисенко, майор Кривопиша и начальник связи быстро пошли к небольшой высоте. На ней в траншее видны люди с биноклями и планшетами. Стоят стереотрубы. Кривопиша подал знак следовать за ним.

Незнакомый полковник (позже я узнал, что это был командир стрелковой дивизии) поздоровался с Борисенко, озабоченно сказал: «Подоспели вовремя. Мои приближаются к рубежу ввода, – он указал рукой небольшие высотки на горизонте. – Потом пятнадцатиминутный артналет, и… будем догонять вас. По крайней мере, постараемся». Он улыбнулся.

В траншее появился офицер-связист. «Вы Борисенко? – спросил он полковника. – Вас вызывает Грохотов». Я знал, что это псевдоним начальника штаба корпуса. Борисенко быстро подошел к аппарату. «Так точно! Готово!… Понял!… Есть!…» Положив трубку, взглянул на Кривопишу: «Лично передадите Михайленко команду «Вперед». Все рации – на прием и передачу. Журавлеву железную дорогу пересечь, – глянул на часы, – в десять тридцать».

Я тоже посмотрел на часы. Значит, через сорок пять минут. Успеют ли?…

Кривопиша и начальник связи побежали к танку командира. Я – следом, потому что отставать от майора не имел права. Вскоре Кривопиша приказал мне доложить комбригу: «Приказ принят. Бригада выступила». Докладывая, я сильно волновался. Это было, по сути, первое мое «задание» в новой должности. Борисенко, выслушав, молча кивнул и повел биноклем куда-то в тыл. Я догадался, что оттуда выйдут танки бригады.

В воздухе появились дополнительные патрули истребителей, некоторые из них кувыркались, как дельфины в море. Не оборачиваясь, комбриг приказал: «Передай Фальтису – пусть предупредит регулировщиков у железной дороги – бригада на подходе. Чтобы никаких пробок и заторов». Я понял, что это ко мне, и быстро выполнил приказание. Появились танки. Они шли в линии ротных колонн, оставляя в воздухе вихрящиеся клубы выхлопных газов. Когда стал слышен гул танковых моторов, Борисенко кивнул комдиву. Через несколько секунд загрохотали залпы беглого огня артиллерийских батарей. Сквозь них иногда прорывались глухие хлопки минометов, грозно взвывали реактивные снаряды. Тяжело груженные бомбардировщики журавлиными клиньями прошли на запад под охраной истребителей, и вскоре на высотках, которые указывал комдив, встала сплошная стена сине-черного дыма, прорезаемого брызжущими огнями разрывов. Я впервые видел панораму боя со стороны и был зачарован ею. Хотелось быть тем, чья воля согласовывала действия всех этих самолетов, танков, артиллерии и пехоты. Но когда машины нашего полка с десантом на броне стали грузно переваливаться через насыпь железной дороги, сердце мое защемило. Мне представилось строгое лицо подполковника Журавлева, я увидел Филимонова, прильнувшего к командирскому перископу, Безуглова, лихо работающего рычагами и педалями, Хабибулина, достающего врага из своей пушки на предельной дистанции. Мне даже показалось, что один танк, шедший особенно красиво, – бывший мой танк. Я бы, наверное, заплакал от досады, что нахожусь сейчас не в этом танке, если бы не был офицером связи.

«По местам!…» Эта команда полковника Борисенко вернула мне душевное равновесие. Через железную дорогу уже прошли артиллеристы капитана Деревянко, за ними следовали машины мотострелкового батальона майора Новикова, потом – мы.

Поле изрыто воронками. На нем кое-где сохранились немецкие указатели. У проходов через минные поля дежурят саперы. Лежат убитые. Гитлеровцы и наши вперемешку. В лощине – медпункт. Некоторые раненые идут сами, но чаще их несут санитары. Белые халаты врачей и сестер, надетые поверх шинелей, действуют успокаивающе. Для медиков как будто не существует опасности – бегают во весь рост, занятые своим делом. Понуро смотрит на наше движение группа пленных гитлеровцев.

В полукилометре от рубежа ввода в прорыв танковый полк принял боевой порядок. Слышим по радио донесение начальника разведки бригады. Это последние сведения о противнике для командиров частей. В небе – серия ракет, и артиллерия уже бьет по глубине вражеской обороны. Танки и мотопехота бригады совместно с частями стрелковой дивизии идут в атаку. Наконец долгожданное и волнующее: «Прорвали!…» С небольшой высоты видим, как наша мотопехота десантируется на танки и бригада, набирая скорость, рвется вперед. «Ну вот мы и в оперативной глубине, – говорит капитан Фальтис. – Начинается самое горячее: маневренные бои. Кого-то гитлеровцы сунут против нас?…»

– Я помню это наступление, длившееся непрерывно более суток, – сказал, комментируя записки лейтенанта, генерал Рязанский. – Было много пленных из разных дивизий – видимо, от нашего удара у гитлеровцев все перепуталось. Но к вечеру следующего дня темпы замедлились. Пехота отстала и повернула на Знаменку. На подступах к Чигирину перед нами лежало село Иванковцы, в котором, по-видимому, находились значительные силы врага. Точного представления мы о них не имели – разведка подкачала, – и танки бригады в нерешительности остановились, встретив упорное сопротивление. Доложили обстановку командиру корпуса. Он приказал: «Взять!» Мы и сами понимали: обходить село опасно: фашисты могут отрезать тылы корпуса.

На вторые сутки наступления остановились в маленьком хуторе. Я впервые присутствовал на важном совещании штаба бригады. Речь – об Иванковцах. Атака на это село с ходу не удалась. Полковник Борисенко отчитывал начальника разведки за неточные и запоздалые данные о противнике. Затем слушали предложение начальника штаба взять Иванковцы штурмом, попросив подкреплений. Комбриг при последних словах недовольно насупился. «А вы что предлагаете, майор Кривопиша?»

Тот будто ждал вопроса, ответил твердо: «Предлагаю взять Иванковцы «сабантуем». – Кто-то хихикнул, но Борисенко лишь повел бровью, и насмешник смолк. – Вы знаете, – продолжал Кривопиша, – фрицы не любят воевать ночью. Многие уроки им впрок не пошли. Разрешите преподать ещё один?» – «Что вам для этого требуется?» – «Разведрота, мотострелковая рота капитана Головина, капитан Фальтис с десятком саперов, станковый пулеметчик сержант Летута».

«Григорий Яковлевич! – обратился к комбригу начальник политотдела подполковник Дмитриев. – Может быть, партизаны пригодятся? В соседней хате их представители ждут вашего приема!» – «Конечно, пригодятся: в таких делах для них самое раздолье».

Перед уходом майор Кривопиша кивнул в мою сторону и сказал: «Разрешите, товарищ гвардии полковник, взять с собой этого терского казака и проверить, получится из него офицер связи иди нет. Кстати, ему полезно будет узнать, что в штабе бригады занимаются не только писанием бумаг, телефонными разговорами да пуском сигнальных ракет». Борисенко улыбнулся: «Ну что же, возьмите, только в самое пекло одного не пускайте. Пусть действует вместе с капитаном Фальтисом: тот зря голову в огонь не сунет и другим не даст». Я понял, что мне предстоит серьезное испытание, и стал готовиться.

…Полночь. Отряд майора Кривопиши занял исходное положение, обойдя село и разделившись на три группы. В первой – разведрота капитана Морозова с партизанами, во второй – рота капитана Головина, с ней майор Кривопиша и несколько партизан; в третьей – саперы Фальтиса с двумя партизанами и пулеметным расчетом Летуты. Я рядом с Фальтисом. Пронизывающий ветер бьет прямо в лицо, жжет мокрым снегом. Фальтис говорит, что это хорошо. Может быть.

Вперед поползли разведчики, чтобы бесшумно снять дозор противника на высоком берегу реки. Все замерли в ожидании: удастся ли? Наконец, негромкая команда «Вперед». Значит, удалось. Спускаемся к реке. Она разделяет Иванковцы на две части. Берегом и по воде идем цепями к мосту – исходному пункту для атаки. Саперы сняли несколько досок настила с моста, чтобы воспрепятствовать движению автомашин. Потом заняли тут же позицию. По соседству устроился Летута со своим пулеметом. Партизаны скрытно повели разведчиков и стрелков к домам, где, по их сведениям, большими группами расположились гитлеровцы.

Малейшего звука в селе ждем с таким напряжением, что меня временами колотит дрожь. Впрочем, может, это от ветра? И вдруг почти одновременно прогремело несколько взрывов ручных гранат, затрещали автоматы, в трепетном свете взлетевших ракет по улицам заметались какие-то фигуры. «Сабантуй» начался.

Саперы одну за другой бросали осветительные ракеты на противоположный берег, держа на виду мост. Вот из темноты на него влетела машина с гитлеровскими солдатами. Резанул пулемет, и машина, потеряв управление, с треском ломает перила и летит в воду. Другая машина затормозила перед мостом так, что ее развернуло бортом к нам. Летута дал длинную очередь. Видимо, пуля попала в бензобак, он взорвался, и горящий бензин облил фашистов, сидевших в кузове. С дикими воплями они выпрыгивали из машины и, как живые факелы, метались по берегу. Один бросился в реку, другой катался по земле, пытаясь сбить пламя, третий, обезумев, огненным комом несся в темноте куда глаза глядят. Летута бил и бил короткими, злыми очередями, но пулемет его не в силах был заглушить нечеловеческие крики гитлеровцев… На западной окраине села вспыхнули пожары (потом я узнал, что партизаны подожгли дома и дворы полицаев). И почти одновременно с южной околицы отозвались гулкие выстрелы танков. Главные силы бригады атаковали Иванковцы.

Внезапно мы услышали топот бегущих людей. Фальтис не разрешил бросить ракету, но в отсветах пожаров мы различили большую группу гитлеровцев. Они бежали прямо на нас. «Гранаты…» – вполголоса скомандовал Фальтис. Торопливо нащупываю «лимонку», выдергиваю чеку. «Огонь!…» Швыряю гранату в сумерки, в гущу черных теней, в топот и, тяжелое дыхание многих людей. Ещё миг – и слепая, черная, враждебная волна захлестнет нашу реденькую цепь. Но тут же вспыхивают десяток слепящих огней, туго бьет в уши грохот разрывов, как бы разметав гущу чужих теней. Крики, стоны, оборвавшаяся команда на чужом языке. Передние гитлеровцы успели убежать от осколков, они совсем рядом. «Коли!» – командует Фальтис. У саперов винтовки, им в таких переделках сподручнее действовать штыком, но у меня автомат. Длинной очередью встречаю подбегающие фигуры, они исчезают, но тотчас сбоку, рядом, возникает еще одна. Догадываюсь, что не успею повернуть ствол, и наотмашь бью прикладом, целя в голову. Тупой удар, вскрик, гитлеровец, споткнувшись, катится в темноту… Больше автомат мне не пригодился. В селе ещё стреляли, а у нас было тихо…

Да, в Иванковцах перестрелка шла тогда почти до утра. Но это, по существу, был бой по очистке уже захваченного населенного пункта. Победа бригаде досталась легко, а трофеи были изрядные. Бригада захватила штабные документы 282-й пехотной дивизии, действующий узел связи, сотни три пленных, много оружия и машин. Передовой отряд бригады занял рощу севернее Иванковцев, открыв путь наступления на Чигирин.

…Отдых мой был недолог. Да и трудно назвать отдыхом сон, в котором мерещились огненные разрывы гранат, горящие фигуры людей, стоны, хрип, крики. Когда оперативный дежурный коснулся моего плеча, я мгновенно вскочил, протер глаза и с изумлением увидел, что майор Кривопиша был на своем обычном месте в штабном автобусе. Судя по его виду, никакой «сабантуйной» ночи и не было. В автобусе пахло плавленым сургучом. «Очнулся? – спросил майор. – Расписывайся! Серия «К» – лично командиру корпуса. Боевое донесение комбрига. О прибытии в штаб корпуса доложишь по телефону. Оттуда привезешь документы, какие дадут в оперативном отделе. Перед выездом позвонишь. Давай карту: вот маршрут, – прочертил красным карандашом. – Рощи объезжай: в них могут быть бродячие фрицы. Бигельдинов с пикапом и два автоматчика ждут около автобуса. Всё ли понял?» – «Так точно!» – «Повтори!» Я повторил. «Правильно! – и, посмотрев на часы, кивнул: – Действуй».

Осмотрев пакет, я вышел из автобуса и сразу увидел пикап. Ко мне четко подошел шофер и доложил: «Товарищ младший лейтенант! Ифрийтор Баязит Бигельдинов прибыл в ваше распоряжение». Ефрейтор был невысок, ловок в движениях. По его акценту и чертам лица я понял, что он по национальности татарин. Синий комбинезон, видневшийся из-под аккуратной шинели, делал его похожим на кавказскую девушку в шароварах. Рядом с машиной стояли два автоматчика. Один из них, высокий блондин, лет тридцати с пышными пшеничными усами, чисто выбрит и подтянут. На нем всё тщательно подогнано – от шапки-ушанки до кирзовых сапог. Над срезом воротника гимнастерки – ослепительно белая полоска. Позже я узнал, что подворотнички он менял ежедневно, в любой обстановке. Фамилию его я, кажется, так и не узнал, потому что в штабе его все, вплоть до командира, звали «Иван Семеныч». А причина тому – особое уважение этого парня к народному артисту Козловскому, о котором он мог говорить без конца. У него был приятный лирический тенор, и он постоянно участвовал в бригадной и даже корпусной самодеятельности. «Иван Семеныч» был культурен в обращении. От «сабантуйных» дел он не отказывался, но и не напрашивался на них. Под бомбежками и обстрелами вел себя достойно.

Другой автоматчик – командир отделения младший сержант Васин, бывший тихоокеанский моряк (мотопехота бригады была укомплектована из морской пехоты Тихоокеанского флота). Рослый брюнет с волевым подбородком, бледноватый после тяжелого ранения под Богодуховом, где бригада отражала контрудар эсэсовских танковых дивизий. Он и теперь ещё прихрамывал. Васин – неизменный участник смелых операций, не раз ходил с разведчиками в тыл гитлеровцев. Имеет боевые награды. Уважает майора Кривопишу не менее, чем флотского офицера, был с ним рядом прошлой ночью. Бригаду называет «морской». В вещевом мешке носит пару тельняшек и бескозырку. При выписке из госпиталя добился, чтобы его отправили в прежнюю часть. С моряками считает возможным сравнивать только танкистов (впереди всех идут в атаку) да «рази што» артиллеристов Деревянко. Опасности, страха и другой «психологии» не признает и презирает тех, кто об этом заводит разговор. Мечтает вернуться в мотострелковый батальон, где можно, надев бескозырку, ходить в штыковую атаку на эсэсовцев, в которой ни раненых, ни пленных не бывает…

Машина у Бигельдинова содержится в порядке. Чистая. На скатах – цепи. В кузове – маты, доски разных размеров для повышения проходимости, мешочки с песком для тушения пожара, от буксовки и гололеда. Приторочены две лопаты, топор, лом. Есть запасная канистра с бензином. По бокам кузова откидные сиденья. На полу добротный трофейный брезент. Я представился «экипажу», объяснил задачу. Известие о том, что пакет надо вручить лично командиру корпуса, кажется, произвело впечатление.

Штаб корпуса находится в небольшом селе, всего в нескольких километрах от Иванковцев. По хорошей дороге – езды самая малость. Пересекая Иванковцы, мы всюду видели следы ночного боя. «Уй, что наделал гвардии майор Миша! – воскликнул Бигельдинов. Так солдаты штабных подразделений звали между собой майора Кривопишу, имя и отчество которого Михаил Дмитриевич. – Теперь фрицы на сто километров кругом ночью спать не будут».

Не доезжая совсем немного до штаба корпуса, мы уперлись в овраг с крутым спуском и подъемом, по дну которого тек широкий ручей с илистым дном. Около взвода саперов трудились над мостом, раздавленным танками, объезды годились лишь для гусеничных машин. С помощью саперов, настеливших доски, Бигельдинов лихо проскочил ручей, но на подъеме машина начала буксовать. Пришлось помогать силами «экипажа». Когда наконец выбрались из оврага, я невольно подумал: как же являться перед начальством? Сапоги, шинели и даже лица заляпаны глиной. Но это было лишь начало…

В село мы въехали не скоро. Оно насчитывало десятка полтора домов, расположенных среди невысокого леса. На опушке в окопах стояли танки и автомашины. Перед ними – окопы для ручных пулеметчиков и стрелков. На удобной позиции стояла батарея малой зенитной артиллерии с задранными в небо стволами. Вблизи домов змейками вились щели для укрытия во время авиабомбёжки. Взгляд невольно задержался на глубоких окопах, где стояли мощные радиостанции с высокими антеннами. Завывая, тарахтели движки во время работы на передачу, из полуоткрытых дверей слышались монотонные голоса радистов. Глаз отмечал аккуратные аппарели, тщательную маскировку, и мне подумалось почему-то, что жалко, наверное, покидать такое устроенное гнездо.

«Здорово охраняются», – заметил «Иван Семеныч», кивая в сторону танков, когда проверявший документы сержант пошел открывать шлагбаум.