Особое задание

У большой хаты – два автоматчика. Вызвали адъютанта. Тот, выслушав, пригласил за собой. В лицо брызнул яркий свет (видимо, от походной электростанции). В просторной комнате за большим столом сидели три генерала, перед каждым лежала карта. Они о чём-то громко разговаривали. «Кто из них командир корпуса?» – пронеслось в голове. Спрашивать неудобно. Попытался определить сам. Один из них, сидевший прямо передо мной, с выразительными чертами лица и чуть косым разрезом глаз, выделялся своей осанкой. Я принял его за командира, сделал шаг вперед и, приложив руку к шапке, начал было докладывать, но он кивнул на сидящего боком ко мне худощавого генерала. Тот задумчиво рассматривал карту, медленно потирая щеку. После моих слов «товарищ генерал» он поднял голову, повернулся ко мне и спокойно выслушал. Запомнились серые усталые глаза, гладко причесанные волосы. Ордена Ленина и Красного Знамени, медаль «XX лет РККА» и орден Суворова II степени в соседстве с гвардейским знаком подсказали мне, что это генерал-майор танковых войск Скворцов – наш командир корпуса.

Пока я докладывал комкору о цели прибытия и передавал пакет, генерал, к которому я обратился вначале (это был заместитель командира корпуса генерал-майор танковых войск Ермаков), рассмеялся приглушенным баском и, нагнувшись к соседу, негромко произнес: «И где Борисенко такого откопал? Ну чистый Швейк». Генерал Скворцов после этих слов взглянул на меня и, сдерживая улыбку, углубился в боевое донесение. Потом весело хлопнул ладонью по колену, восклицая: «Молодец! Молодец Кривопиша!… Вы, Иван Прохорович, – к Ермакову, – знаете пулеметчика Летуту?» – «Никак нет». – «Жаль! – Обращаясь ко мне: – Вы тоже были с Кривопишей?» – «Так точно!» – «Ну, знаете ли, Иван Прохорович, Швейк постарался бы оказаться подальше от такого «сабантуя». – Затем подошел ко мне, протянул руку: – Спасибо за добрую весть. Идите к адъютанту, там подождете. Вам будет поручено ответственное задание: вывести противотанкистов на позиции двенадцатой гвардейской мехбригады. Подробности сообщит генерал Шабаров. До свидания». Я четко (так мне, по крайней мере, казалось) повернулся кругом и вышел. С разрешения адъютанта дозвонился до оперативного дежурного своей бригады и доложил о вручении пакета. Потом поинтересовался, нельзя ли накормить членов моего экипажа. «Сейчас дам команду», – обещал адъютант.

Минут через пятнадцать вышел начальник штаба корпуса генерал Шабаров, придирчиво осмотрел меня и приказал отправиться в оперативный отдел.

Знакомство моё с офицерами оперативного отдела прошло быстро и просто. Видимо, потому, что надо мной взял своеобразное шефство капитан Ивашкин. В прошлом он был офицером связи нашей бригады и сохранил к ней самое доброе отношение. Пожимая руку капитану Брагеру, старшим лейтенантам Усачеву и Костриковой, я чувствовал, что с этой минуты становлюсь для них своим человеком. Запомнились ордена и медали у Брагера и Костриковой.

Представили меня и заместителям начальника оперативного отдела майорам Москвину, Гостеву и Лупикову, которые горячо обсуждали какой-то вопрос. Ивашкин шепнул: «Опытные оперативные работники». Впрочем, это было видно и по наградам, и по нашивкам за ранения.

Пока я ждал и получал документы, в отдел пришел генерал-майор танковых войск Шабаров в сопровождении невысокого круглолицего майора. Все встали, но генерал тотчас жестом приказал сесть. «Начальник разведки корпуса майор Богомаз, – заговорил он, – кратко проинформирует вас о противнике и его намерениях».

– Здесь надо бы несколько пояснить ту обстановку, которую, видимо, докладывал майор Богомаз, – снова прокомментировал генерал-майор Рязанский. – К тому времени корпус вышел на тылы сто шестой, сто восьмой и триста двадцатой пехотных дивизий одиннадцатого армейского корпуса гитлеровцев, оборонявших правый берег Днепра на фронте Новогеоргиевск, Чигирин. Во избежание их разгрома противник на рубеже Крюков, Глинск начал свертывать оборону и спешно отводить войска на запад, организовав сильное тыловое охранение. К Новогеоргиевску подошли части пятьдесят третьей армии. Быстрое овладение Чигирином, задуманное вначале, могло привести к отсечению и уничтожению лишь части сил одиннадцатого армейского корпуса…

Когда Богомаз закончил доклад и ответил на вопросы, генерал спросил: «Кто желает сделать вывод по обстановке?» После короткой паузы встала Кострикова: «Разрешите мне?» Я с интересом смотрел на эту синеглазую блондинку в сбитой на затылок ушанке. На правой щеке её – глубокий шрам. Позже я узнал, что в бою под Прохоровкой, где она была военфельдшером 54-го гвардейского танкового полка, осколком мины её тяжело ранило в лицо. Она лишь недавно вернулась в корпус из московского госпиталя. Говоря, она по-мужски отсекала рукой каждую фразу.

«Иван Васильевич! – Это генералу-то. – Из доклада майора Богомаза я поняла, что наш корпус, да и сосед из пятьдесят третьей армии, уцепили одиннадцатый корпус фашистов за хвост. – Послышался смех. – Честь для нашего гвардейского корпуса, откровенно говоря, небольшая и незавидная. – Смех умолк. – По-моему, фашистов следует уцепить, извините, за морду, а это можно сделать, если мы быстро обойдем их и будем наступать далеко западнее Чигирина».

Генерал Шабаров, сдерживая улыбку, ответил: «Евгения Сергеевна, мне кажется, что вам в образной форме удалось выразить смысл очевидного вывода. Подумайте-ка над этим все». Затем он подозвал корпусного инженера подполковника Кимаковского и меня. Кимаковский получил задание лично проверить готовность моста в овраге и пропустить через него противотанковый дивизион и батарею СУ-85. Мне приказал через час явиться в распоряжение капитана Неверова – командира дивизиона (указал точку на карте) и вывести колонну на западную окраину Иванковцев.

От ОД (оперативного дежурного) позвонил майору Кривопише, сообщил о времени выезда из штаба корпуса. Капитан Ивашкин организовал для меня ужин, за которым рассказал об офицерах оперативного отдела, просил, без стеснения обращаться за помощью. Меня охватывало теплое чувство к нему и его товарищам. Среди неуюта войны, на новом для тебя пути нет ничего дороже, чем братское отношение людей, о существовании которых ещё вчера не подозревал. Исчезло ощущение неопределенности моих обязанностей, я уже чувствовал себя живой нитью, связывающей два важных оперативных звена, олицетворенных в близких мне людях. Теперь я знал: не посмею, не смогу быть плохим офицером связи.

В пункт встречи с командиром противотанкового дивизиона и самоходной батареи я прибыл до срока. Назначил наблюдателей и сам внимательно слушал тишину ночи. Уловив шум моторов, приказал Бигельдинову включить стоп-сигнал. Вскоре подошла головная машина, из щели её замаскированной фары едва пробивался темно-синий свет. Офицер в шинели и плащ-накидке, назвавшийся капитаном Неверовым, спросил, знаю ли я маршрут. Утвердительный ответ удовлетворил его. Марш прошел довольно быстро, так как саперы успели уже не только соорудить мост, но и «подлатать» дорогу. На западной окраине Иванковцев колонну встретил начальник артиллерии бригады гвардии майор Шаповалов, он и повел дивизион и самоходную батарею на огневые позиции.

Вошли в высокий, густой лес. Разбитая дорога с глубокими колеями. Незастывшая густая грязь. Темень. Сильный ветер со снегом. Через час движения майор Шаповалов остановил колонну и приказал рассредоточить орудия на просеке в полной боевой готовности. Затем я вместе с другими офицерами выехал на командный пункт бригады, располагавшийся на опушке леса.

На КП, несмотря на поздний час, шла напряженная работа. В большой палатке, вокруг макета местности, собрались офицеры штаба бригады, командиры танковых, мотострелковых и минометного батальонов. Ждали прибытия командира 24-й гвардейской танковой бригады. Полковник Борисенко нетерпеливо поглядывал на часы – время очень дорого. «Что-то запаздывает Вениамин Павлович!» – «Ещё пять минут», – ответил майор Бочинский, однако Борисенко не успокаивался. Наконец послышался рокот мотора, лязг гусениц, а через минуту в палатку вошли трое танкистов в кожаных куртках и шлемах. Первый – это был командир танковой бригады, любимец корпуса гвардии полковник Рязанцев, – подошел к Борисенко и, чуть улыбнувшись, певуче заговорил: «Заждались, Григорий Яковлевич? Я был уверен, что вы используете эту ночку для атаки. Чувствую – не ошибся. Мы тоже готовы. Осталось только согласовать…»

Майор Кривопиша пригласил двух других танкистов садиться, и один из них – командир танка комбрига гвардии лейтенант Хазипов устроился рядом со мной. Мы тотчас познакомились, и он стал рассказывать мне о последних боях под Медеревом. Глаза его разгорелись, когда он рассказывал, как танковая рота под командованием старшего лейтенанта Иксара, ведя разведку, обнаружила в движении одиннадцать «тигров». Иксар пристроился им в хвост и, когда «тигры», одолевая подъем, стали хорошими мишенями, скомандовал: «Огонь!» Буквально за полминуты два «тигра» были сожжены и два разбиты. Рота не потеряла ни одной машины. Назип (так звали моего нового знакомца) смеялся и потирал руки, вспоминая этот бой…

– Пока лейтенанты знакомились и беседовали о боях, был принят план совместного наступления, – пояснил Рязанский. – Сводился он к тому, чтобы силами мотострелковых батальонов при поддержке танков и артиллерии овладеть опорным пунктом гитлеровцев – селом Вершацы, что в десяти километрах южнее Чигирина. Если гитлеровцы контратакуют танками, стремясь отсечь войска, захватившие село, – встретить их огнем артдивизиона гвардии капитана Деревянко и батареи противотанкового дивизиона Неверова. Связав фашистов таким образом, нанести сильный фланговый удар танками двадцать четвертой бригады, разгромить отступающего противника и на его плечах ворваться в Чигирин с юго-востока. В то же время танковый полк (тот самый, где начинал фронтовую службу Овчаренко) вместе с мотострелками, самоходной батареей СУ-восемьдесят пять и двумя батареями противотанкового дивизиона должен обойти Чигирин с запада. Это было особенно важно потому, что город с юга прикрывался сильными оборонительными позициями фашистов и атака могла захлебнуться.

Прощаясь, начальник политотдела 24-й бригады гвардии капитан Сербиченко и Хазипов пригласили Кривопишу и меня побывать у них в гостях. Мы согласились, и я с сожалением подумал, что едва ли у нас выпадет для этого время. С сожалением потому, что мне очень понравился Назип.

Часа за полтора до рассвета вся наша оперативная группа во главе с комбригом вышла на НП, спрятанный в самой кромке леса. Разбушевался ветер, он пронизывал меня до костей. Телефонисты поеживались над аппаратами в своих плащ-палатках. Пока вся радиосвязь – на прием. Гитлеровцы реже стали бросать осветительные ракеты, полагая, видимо, что опасное для нападения время ночи миновало. Майора Кривопишу то и дело вызывали к телефону – части бригады докладывали о готовности к атаке.

По телефонным проводам и радио улетела долгожданная команда, прошло томительных двадцать минут, но ничего не изменилось в расстилавшемся перед нами черном пространстве. «Режим» фашистских ракетчиков и дежурных пулеметчиков всё тот же. Нервничает полковник Михайленко. Наконец он обращается к комбригу: «Разрешите запросить комбатов, в чем дело». – «Не надо! Молчат – значит, всё идет нормально». Внезапно поведение немцев резко изменилось. В районе села Вершацы вспыхнули десятки осветительных ракет. Но бросали их гитлеровцы не в сторону фронта, а на фланги и даже в тыл своего расположения. Фейерверк быстро разросся, и вскоре над всем пространством от села Вершацы до Чигирина заполыхал трепетный, мертвенно-бледный свет. До нас донеслись удары орудий, пулеметная стрельба, разрывы мин. В Вершацах вспыхнули пожары. Командиры батальонов доложили, что им удалось внезапно окружить село и теперь они очищают его от гитлеровцев.

Наступило хмурое декабрьское утро. Последние фашисты, оборонявшие село, сдались в плен. Батальоны перестраивались для наступления на Чигирин. Вот прошли на запад танки нашего полка.

Предупреждение комбрига сбылось: на наш первый успех гитлеровцы ответили сильным огневым налетом и контратакой тридцати танков с пехотой. Вступили в бой артиллеристы капитана Деревянко. Они хорошо изучили повадки гитлеровских танкистов, знали, где у них в боевых порядках находятся командирские машины, и сосредоточенным огнем взводов, а иногда и батарей выбивали их в первую очередь. Немецкие солдаты – нечего греха таить – дерутся хорошо, но до тех пор, пока слышат своих офицеров. Стоит их голосам умолкнуть, как гитлеровцы теряют самообладание. Бить их тогда легче.

После первых залпов у гитлеровцев загорелись три танка. Когда гитлеровцы приблизились к позиции артиллеристов, по ним был дан залп дивизиона «катюш». Танки скрылись в смерче огня, дыма и грязи. Пехота противника побежала назад, танкисты тоже остановились, неловко развертываясь фронтом на восток, откуда их атаковали гвардейцы нашей 24-й танковой бригады. Таким образом, гитлеровцы подставили борта своих машин артиллеристам, и на поле поминутно вспыхивали новые факелы. Поняв наконец, в какую западню они попали, гитлеровцы спешно отошли, потеряв более половины машин.

Борисенко быстро повернулся к начальнику артиллерии майору Шаповалову: «Передайте Морозу – командиру дивизиона РС – огонь по мосту через реку Тясмин». Огненные трассы «катюш» пронеслись в сторону Чигирина, там, постепенно разрастаясь, поднялись разносимые ветром, багровые клубы огня и черного дыма.

Мимо НП провели в Иванковцы колонну пленных, взятых в селе Вершацы. Человек двести. Жалкое зрелище. В шинелях мышиного цвета с подоткнутыми за пояс полами, некоторые поверх шинелей натянули камуфлированные плащ-палатки. Все в ботинках. По колено налипла мокрая грязь. Летние фуражки-кепи с опущенными наушниками. Синие от холода лица. Некоторые дыханием согревают обнаженные руки. Взгляды трусливо-злобные. Смрадный запах от немытого тела, белья, обмундирования…

Кривопиша докладывает комбригу: «Танковый полк с батальонами Новикова и Петрикеева, преодолевая возрастающее сопротивление противника, ведет бой в семи километрах юго-западнее Чигирина. 24-я танковая бригада, преследуя отходящего противника, контратакована шестьюдесятью танками гитлеровцев и сейчас ведет бой с ними юго-восточнее Чигирина. Видимо, товарищ гвардии полковник, и Чигирин надо брать ночью. По ночам нам больше везет». – «Всё до поры до времени, – хмурится Борисенко. – Однако срок выполнения задачи истекает. Надо что-то придумать… Если «хозяин» согласится перекантовать Рязанцева на наш левый фланг, Чигирин к завтрашнему утру будет наш!» – «Я тоже так думаю», – ответил Кривопиша. «А вы что скажете?» – обратился Борисенко к начальнику политотдела бригады гвардии подполковнику Дмитриеву. «Видите ли, Григорий Яковлевич, Чигирин, конечно, орешек крепкий. Но раскусить его можно, если избежать фронтальных атак. Слабое место Чигирина – западная окраина, туда и бить надо. Лучше ночью – Михаил Дмитриевич прав. Меньше потерь, да и гитлеровцы ночью неуверенней себя чувствуют. Офицеры политотдела в любую минуту пойдут в батальоны готовить людей на штурм этой крепости. Тут же почти родина Богдана Хмельницкого, орденом которого награждены многие офицеры бригады. Взять город – дело нашей чести!»

Разговор командира и начальника политотдела бригады был прерван довольно шумным появлением на НП генерала Ермакова, майора Москвина и других офицеров штаба корпуса. Выслушав доклад Борисенко, Ермаков протянул ему какую-то бумагу, дал прочесть и сказал: «Свой боевой участок сегодня с наступлением темноты сдадите стрелковой дивизии. Заместитель командира дивизии со мной – познакомьтесь. К двадцати одному часу бригада должна быть готова к маршу. Вот карта-приказ». Ермаков, Борисенко и Москвин, склонясь над картой, заговорили вполголоса…

– Новый приказ, который получила бригада, был вызван самим ходом наступления, – говорил Рязанский. – Передовые части нашего соединения и соседней, пятьдесят второй армии глубоко вклинились в оборону противника, в результате в ней образовался выступ, обращенный в нашу сторону. В центре основания этого выступа оказалось историческое местечко Каменка, связанное с деятельностью декабристов. Если бы сходящимися ударами с севера и юга в направлении Каменки удалось окружить гитлеровцев, мог бы образоваться изрядный «котел». Всё зависело от быстроты действий, и бригада должна была совершить марш от села Вершацы на север в направлении Ефимовка, Заломье, Красноселье, Омельгород, лес Нерубайка, откуда нанести удар на Каменку. Навстречу нам в направлении Смела, Каменка готовились наступать соединения пятьдесят второй армии…

Услышал я лишь последние фразы Ермакова: «Обратите внимание на свой правый фланг, он открытый. За вами идет Рязанцев, остальные – левее. Донесение о выходе в район пришлете в лес Нерубайка с офицером связи. Вы бы одели его по-человечески! Всё понятно?… Будьте здоровы. Я к Рязанцеву. Адъютант, машину!»

В моей памяти сразу всплыло совещание в оперативном отделе корпуса, доклад майора Богомаза и заключительные слова генерала Шабарова: «Вам удалось в образной форме выразить напрашивающийся вывод». (Уцепить противника за «морду».) Видимо, за этим и пойдем.

Проводив Ермакова, Борисенко появился перед нами озабоченный и нетерпеливый: «Товарищ Кривопиша! Здесь будет полковник Михайленко. Остальные – в штаб. Готовьте документы на сдачу боевого участка и расчеты на марш. Да, вот что! Оденьте офицера связи как полагается. Я не люблю замечаний начальников даже по мелочам. Вы посмотрите на генерала Ермакова: он всегда в горячих местах, вечно в движении, а приедет на капэ, сбросит плащ – на нем всё блестит, точно на бал собрался. Старый кавалерист. У них строевая подготовка и внешний вид здорово были поставлены. Ермаков за это получил не одну награду от наркома».

«Я тебя еще не туда поведу»

Бригада выступила глубокой ночью. Предстояло пройти около шестидесяти километров по самым плохим дорогам. Бригадные и корпусные саперы, выделенные в отряд обеспечения движения, выступили вслед за разведкой. В авангарде бригады шел мотострелковый батальон гвардии старшего лейтенанта Ильиных, усиленный ротой танков и батареей. С ним находились замкомбрига гвардии полковник Михайленко, майор Кривопиша, капитан Фальтис, инструктор политотдела корпуса капитан Суворов. Я, по обычаю, – с Кривопишей. При начальнике штаба бригады, в главных силах, остался старший лейтенант Фесак. Во время боев на Чигиринском направлении он «температурил» и только перед маршем выписался из медсанроты.

В пути полковник Михайленко и майор Кривопиша обсуждали, как с ходу овладеть населенным пунктом Болтышка, чтобы затем проникнуть в Каменский лес. Оттуда до Каменки – три-четыре километра: условия для наступления бригады станут идеальными. «Может, опять какой-нибудь «сабантуй» придумаешь?» – спросил Михайленко. «Что ж, Роман Алексеевич, здесь они, возможно, непуганые и «сабантуй» наверняка удался бы. Однако на Болтышку ночь тратить нельзя. Ночь нужна, чтобы овладеть Каменским лесом. Об этом и комбриг твердил. Весь вопрос в том, что за противник обороняется на рубеже Ивангород, Болтышка, – ответил Кривопиша. – Боем бы прощупать, да нельзя. Командира разведроты комбриг предупредил, чтобы работал бесшумно и не дал фашистам догадаться о выходе бригады на каменское направление».

Офицеры умолкли на несколько минут. Потом капитан Суворов негромко сказал: «А ведь это та самая Каменка, товарищ гвардии полковник, где начиналась история русского революционного движения. Здесь, по сути, был центр тайного Южного общества декабристов. В Каменке у Давыдова бывали Пестель, Орлов, Волконский, Муравьев-Апостол. Здесь Пушкин стихи свои читал! Да и Болтышка, о которой вы говорили, – тоже небезызвестна. В ней жил герой Отечественной войны двенадцатого года генерал Раевский. С его семьей Александр Сергеевич был по-особому дружен. В Болтышке он не раз бывал гостем Раевских. – Помолчав, капитан добавил: – На войне чаще всего не до истории. А всё же надо нам напомнить бойцам, какие святые места освобождаем». – «Надо! – отозвался Михайленко. – Вот вы мне напомнили, и я уже иначе к этой Каменке отношусь».

Задолго до рассвета бригада вошла в лес Нерубайка. Авангард в боевом порядке расположился на северной и западной опушках его. Здесь уже несколько дней находилась пехота 53-й армии. Командир авангарда старший лейтенант Ильиных обосновался рядом с КНП стрелкового батальона. Комбат охотно объяснил обстановку, сообщил, что днем хорошо видны Ивангород и Болтышка, а в пространстве между ними синеет Каменский лес. На рассвете полковник Михайленко приказал мне отыскать комбрига и сообщить ему о местонахождении авангарда. Для поездки дал свой «газик».

Задачу я выполнил довольно быстро. У машины комбрига стоял на страже «Иван Семеныч». Улыбнувшись мне как старому знакомому, он предупреждающе стукнул в дверь и сказал, чтобы я входил. Борисенко брился. «Ты, голубчик, извини, – заговорил он, – что я в таком затрапезном виде принимаю тебя. Ей-ей, времени так мало, что приходится службу и быт совмещать. Поэтому докладывай, не смущайся». Выслушав, он задал несколько вопросов, потом сказал, что через полчаса поедет с командирами частей к Ильиных на рекогносцировку и мне придется быть проводником. «А пока есть время, получи теплое обмундирование. Да попроси «Ивана Семеныча» помочь тебе. Насчет этого он дока…»

«Иван Семеныч» действительно знал толк в вещевой службе. Я моментально получил добротную ватную куртку и шаровары, сменил шинель и шапку. «Прошу прощения, товарищ гвардии лейтенант», – сказал, прощаясь со мной, «Иван Семеиыч», – у вас теперь вид настоящего фронтового офицера. Так и проситесь на фотографию…»

Через полчаса на лесной опушке командиры частей и офицеры штаба слушали доклад командира стрелкового батальона о противнике. По сведениям, гитлеровцы оборонялись отдельными опорными пунктами, устраиваясь потеплее, – в селах, деревнях, лесах. Особо комбриг заинтересовался известием о том, что между Ивангородом и Болтышкой есть не занятый войсками промежуток, где второй день население по приказу фашистов роет окопы…

«Что известно о речушке западнее Болтышки?» – спросил Борисенко. «Местные говорят – на телегах переезжают». – «Фальтис, какие средства необходимы, чтобы не застрять в пойме?» – «Колейные мосты метров по десять длиной, фашины, бревна. Танкисты могут взять на буксир артиллерийские и минометные тягачи». Борисенко долго водил биноклем, изучая видимое пространство, потом глубоко задумался, словно забыв обо всех.

«Товарищ гвардии полковник, командир корпуса!…» Поблизости, свернув с дороги, остановилась вместительная, под брезентовым тентом машина повышенной проходимости. Из нее вышли генералы Скворцов, Овчинников, подполковник Кимаковский, майоры Богомаз, Лупиков и капитан Ивашкин. Комбриг встрепенулся, быстро пошел навстречу Скворцову с рапортом. «Григорий Яковлевич, – заговорил Скворцов, – мы приехали послушать ваше решение и, если нужно, помочь. Вы готовы доложить?»

– «Так точно, готов».

Я понял, что в минуты глубокой задумчивости в голове комбрига рождался план действий, который, быть может, определит нашу ближайшую жизнь.

Действительно, замысел Борисенко тогда был одобрен. Против нашего корпуса оборонялась на широком фронте 376-я пехотная дивизия, переброшенная из Западной Европы. Противник прилагал большие усилия, чтобы удержать Кировоград, Смелу, Каменку. От этого зависела его оперативная устойчивость в борьбе за Кировоград. Мы предполагали возможность сильных контратак на левом фланге корпуса против 12-й гвардейской мехбригады со стороны Новомиргорода, что в сорока километрах к юго-западу от Каменки. Однако рассчитывали, что вражеские резервы, находящиеся там, будут скованы действиями наших войск, наступающих нам навстречу в направлении Смела, Каменка.

Решение комбрига понравилось генералу Скворцову. Оно было дерзким и хорошо рассчитанным: прорваться ночью в Каменский лес через промежуток между опорными пунктами противника. Только внезапное овладение Каменским лесом позволяло быстро захватить Каменку. Борисенко предполагал пустить впереди сильную боевую разведку, за ней – передовой отряд с задачей захватить промежуток в обороне врага и пропустить через него главные силы бригады в походном порядке. Чтобы противник не беспокоил бригаду с тыла, комбриг просил командира корпуса очистить от гитлеровцев Болтышку силами других частей, и только после того, как будет занят Каменский лес.

…Десять часов вечера. Иду в наступление на Каменский лес с разведротой. Мне приказано с выходом к лесу встретить командира передового отряда и доложить ему сведения о противнике, добытые разведкой. С нами капитан Фальтис и еще пять саперов. Каждый несет по охапке легких указок. Всем разведчикам сообщен азимут движения. Крепко подморозило, и это очень кстати: идти легко. Правда, стук сапог далеко разносится, но разведчики умеют ходить неслышно.

Гитлеровцы через каждые десять минут бросают осветительные ракеты, и нам часто приходится падать, замирая, пока в небе на парашютиках качаются трепетные огни. Один сигнальный пост оказался прямо на нашем пути и мог принести большие неприятности. Его следовало ликвидировать, не привлекая внимания соседних постов. Командир роты послал вперед пятерку разведчиков-кубанцев во главе со старшим сержантом Бурулой. Эти потомки казаков-пластунов специализировались на самой тонкой работе войны. Бесшумно снять часовых, уничтожить патрули, захватить «языка» было для них делом привычным. И всё же я замечал, как волнуется командир роты капитан Морозов. Можно пройти огни и воды, сто раз смотреть в лицо смерти, но всё равно нельзя быть спокойным, когда речь идет о выполнении боевой задачи, о жизни и смерти людей. По небу бежали облака, временами порошил снег, однако луна выглядывала то и дело, усложняя и без того трудную задачу разведчиков.

Мы подошли уже так близко, что дальше двигаться опасно. Лежим, ждем… В воздух взвилась очередная серия ракет, в том числе и с «нашего» поста. Значит, пока не удалось… И вдруг из темноты заговорщически мигнул огонек карманного фонаря: «точка – тире»… «точка – тире»…

«Бегом марш!» – негромко скомандовал Морозов. Саперы на бегу ставили указки. В одном из недостроенных окопов с головами, закутанными в шали, с кляпами во рту лежали два связанных гитлеровца. Горела стеариновая плошка на дне окопа. Около неё – ракетницы и целый ящик сигнальных патронов. Капитан Морозов наклонился к одному из фашистов и, пригрозив ему, чтоб не поднимал «аларм», вынул у него изо рта кляп, задал несколько вопросов на немецком языке. Однако фашист только повторял: «Я пленный, Гитлер капут».

Оставив двух разведчиков в окопе охранять пленных и пускать ракеты, Морозов повел роту к лесу. Через полчаса спустились в долину ручья. Он был покрыт льдом, который трещал и прогибался под ногами. Пробили прорубь: глубина полметра. «Пройдут?» – озабоченно спросил Морозов. «Ручей не преграда, а вот пойма… Торф», – ответил Фальтис. Обернулся ко мне: «Как ты, танкист, полагаешь?» – «Если не пускать машины по одной колее – пройдут. Даже колесные. Иначе застрянут». – «Пожалуй», – согласился Фальтис.

Саперы остались у ручья готовить броды. Лес встретил нас настороженным шумом. Высокий, густой, труднопроходимый для автотранспорта, он казался пустынным. Гитлеровцы не любили больших лесов и избегали их – боялись партизан. Почти вся бригада вошла в лес незамеченной. Только в последний миг гитлеровцы обнаружили неладное, стали усиленно освещать подступы к лесу, повели беспорядочный огонь с дальних дистанций из пулеметов и минометов, не причинивший нам существенного ущерба. Бригада оказалась в глубине вражеской обороны. Выполнив поручение, я по приказу майора Кривопиши остался в передовом отряде. Теперь его задача состояла в том, чтобы овладеть западной опушкой леса, откуда до Каменки рукой подать.

Лес прошли беспрепятственно. Первая линия вражеских окопов тянулась между селами Онишевка и Юрчиха, которые превращены в опорные пункты. Онишевку должен был штурмовать мотострелковый батальон гвардии старшего лейтенанта Ильиных, усиленный танковой ротой. Подразделения батальона сильно поредели в предыдущих боях, и теперь их усилили минометчиками, которые должны были идти в атаку в качестве стрелков. Я слышал, как один из штабных офицеров заметил: «Возьмем Онишевку, считай, Каменка в наших руках». Не случайно в батальон направился полковник Михайленко, прихватив меня в качестве офицера связи.

Я внимательно слушал решение комбата, боевые задачи подразделениям, и мне казалось, что успех атаки будет в основном зависеть от роты гвардии лейтенанта Чараева, которая наступала на левом фланге, в обход Онишевки с запада. В этой мысли я утвердился, когда полковник Михайленко решил побывать в роте. Она расположилась цепью за небольшой высоткой менее чем в полукилометре от окопов противника. По нам стреляли. Приходилось часто перебегать, падать, ползти. Перед тем как вскочить, полковник Михайленко всякий раз снимал папаху, чтобы не привлечь внимания фашистских снайперов. Можно было позавидовать его ловкости, быстроте и спокойному отношению к немецким пулям. Я уже не раз замечал эту особенную черту бывалых воинов – отсутствие всякого ухарства, очень серьезное и вместе с тем спокойное отношение к опасности. Наконец, мы очутились около лейтенанта Чараева. Он указал огневые точки гитлеровцев, объяснил порядок атаки. Михайленко слушал, спрашивал, давал советы.

«Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!…» Я не сразу сообразил, что это ко мне. Тем более я ведь только младший лейтенант. Обернувшись на зов, увидел Васина. Он улыбнулся и призывно помахал рукой. До него десятка полтора шагов, и я быстро одолел их. Лёжа, крепко пожали друг другу руки. На войне бывает достаточно свидеться раз, чтобы при следующей встрече разговаривать, как со старым другом. Васин рассказал, что добился перевода в строй и сегодня за нехваткой офицеров поведет в атаку взвод. «Правда, народу маловато, «братков» (матросов) всего пятеро. Вот со мной рядом лежит Витя Галочкин – из них. Хороший, видать, паренек…»

Наш разговор прервался внезапно. По окопам гитлеровцев разом ударили артиллерия, танки и минометы бригады. Донеслась команда лейтенанта Чараева: «Приготовиться к ат-та-ке!», тут же повторенная всеми взводными и отделенными командирами. Васин осмотрел цепь взвода, проверил гранаты, примкнул штык. «До свидания, товарищ лейтенант! Свидимся в Каменке али ещё где. А сейчас пойдем рвать фашистов на штыках! До свидания, друг!»

Батальон, поддержанный несколькими танками, дружно поднялся и беглым шагом пошел в атаку, стреляя на ходу. До окопов противника оставалось метров шестьдесят, когда гвардии лейтенант Чараев скомандовал: «Гранаты!» – и после того как их град обрушился на траншею гитлеровцев, с криком «ура» ринулся вперед, увлекая роту. Из окопов противника с криком «хох, хох» выскочили человек тридцать во главе с офицером. Однако многие тут же попрыгали назад, другие нерешительно двинулись нам навстречу. Гитлеровский офицер, видимо угадавший в Чараеве советского командира, метнул в него ручную гранату. Казалось, гибель командира роты неизбежна, но случилось невероятное. Внезапно появившийся рядом с лейтенантом сержант Галочкин в стремительном броске перехватил гранату фашиста своей грудью. Его напрягшаяся в беге фигура исчезла в блескучем разрыве, и лейтенант Чараев, невредимый, с перекошенным яростью лицом, продолжал командовать ротой. В мгновение ока перед гитлеровским офицером выросла фигура Васина. Фашист рванул пистолет из расстегнутой кобуры, но штык русской винтовки уже наискось вошел ему в грудь, показав острие из спины. Васин отпрянул, выдернул штык и сильным ударом приклада сбросил гитлеровца в окоп.

Штыковой бой длился не более минуты. На плечах бежавших врагов рота ворвалась в Онишевку и через полчаса полностью очистила её от гитлеровцев. После того как совершил подвиг сержант Галочкин, казалось, не было на свете силы, способной остановить гвардейцев. Когда утих бой, лейтенант Чараев приказал разыскать тело Галочкина и принести его в село. На виду у всей роты Чараев подошел к сержанту, опустился на колено и поцеловал его лицо. «Пока жив хоть один человек в роду Чараевых, ты будешь жить, – сказал он. – Пока существует наша рота, ты останешься в её строю».

И в этот день я не мог роптать на судьбу за то, что она сулила мне «спокойную» штабную работу. То и дело носился под пулями от мотострелков к танкистам, от танкистов к артиллеристам, передавая различные распоряжения, просьбы, сведения и помогая таким образом организовать взаимодействие.

Используя успех батальона Ильиных, к полудню главные силы бригады под прикрытием артиллерии ворвались в Каменку. Шаг за шагом, дом за домом очищали её от гитлеровцев, и к вечеру южная половина Каменки была захвачена. В темноте мотострелкам удалось в нескольких местах форсировать реку Тясмин, делившую Каменку на две части, и это решило исход боя. На другой день в Каменке не осталось ни одного фашиста. Когда танкисты и мотострелки выходили к станции, там творилось невероятное. На путях стояли бронепоезд и восемь неразгруженных эшелонов. Два из них при появлении танков пытались уйти в сторону Смелы. Пришлось открыть огонь, и тогда… лопнуло небо, раскололась земля, на километры разбросало обломки досок, вагонные колеса, рваные куски железа. У меня до сих пор болезненно звенит в ушах, когда вспоминаю эти взрывы. Эшелоны-то оказались с боеприпасами. Танкисты разбили паровоз бронепоезда, и прислуга его разбежалась. В Каменке мы разгромили и частично пленили штаб тыла 11-го армейского корпуса. Только на станции сдалось в плен свыше двухсот гитлеровцев.

«Теперь – на капэ, – сказал полковник Михайленко. – Пора и честь знать».

Вскоре мы оказались на опушке Каменского леса. Майор Кривопиша, похоже, обрадовался моему появлению. «Как раз вовремя. Погулял – и будет. Расскажешь всё потом. Службу справлять надо». Через минуту он вручил мне донесение для доставки в штаб корпуса, расположенный в лесу Нерубайка. «Обедать – в движении. К утру вернуться. Шофер – Бигельдинов. Всё». Но оказалось, ещё не всё. В тоне майора я сразу уловил недоговоренность и беспокойство. Достигли такого успеха, а он мрачен. Меня охватывало тревожное предчувствие. Здесь, в штабе, знали что-то такое, о чем не было известно в Каменке, где победа выглядела полной и прочной. Уже перед самым отъездом Кривопиша поманил меня к себе и прошептал на ухо: «Скажи генералу Шабарову, что со стороны Смелы к Каменке никто не подошел. На вызовы по радио не отвечают. Партизаны говорят, что Смела в руках гитлеровцев. Кроме генерала Шабарова, об этом никому…»

Там, где проходят войска, среди целины быстро возникают колонные пути. Выбрав один из них, мы уже в темноте прикатили в лес Нерубайка. Быстро отыскали штаб корпуса. Оперативным дежурным оказался гвардии капитан Ивашкин. Он тотчас дал ход доставленным мною документам и, пока ждали распоряжений, рассказал о местных новостях. В то время, когда наша бригада вела бой за Каменку, разведывательный батальон и комендантская рота корпуса при поддержке самоходчиков удачным маневром овладели Болтышкой. Боем руководил генерал Ермаков. Разведчики скоро ушли из села выполнять новую задачу, самоходчики тоже. В Болтышке осталась только комендантская рота. Ждали подхода стрелкового батальона. Вдруг испуганный крик: «Немцы!» Люди растерялись, увидев колонну машин. Неизвестно, чем бы всё кончилось, если бы не генерал Ермаков. «К бою!» – скомандовал он и, схватив автомат шофера, ударил очередью по кабине головной машины. Вильнув, она остановилась, преградив дорогу остальным. «Захватить машины!» – послышался властный голос генерала, и солдаты, уже опомнившиеся, в пять минут завершили дело. Захвачено было пятнадцать крытых машин и полсотни ошалевших гитлеровцев. Оказалось, это была рота связи, направленная через Болтышку в Ивангород. Гитлеровцы, как видно, ещё не представляли, что произошло в районе Каменки.

Ждать вызова пришлось недолго. У генерала Шабарова находились гвардии полковник Былич и майор Москвин. Когда я докладывал подробности овладения Каменкой, полковник Былич заинтересовался имуществом, захваченным в эшелонах и на станции. Я довольно подробно рассказал о запасах продовольствия, спирта, бензина. Удовлетворенный, полковник похвалил: «Молодец. Офицер штаба должен всё примечать». Мне стало неловко от похвалы: поинтересоваться трофеями меня заставило не сознание необходимости, не специальный расчет, а самое обыкновенное любопытство к богатству, которое нам досталось. Однако это надо учесть: «всё примечать».

Едва я сказал генералу, что хочу кое-что доложить ему лично, полковник Былич и майор Москвин молча встали и вышли.

Я передал слова Кривопиши. Генерал выслушал совершенно спокойно и, ни о чем больше не спросив, сосредоточился над картой. Потом взглянул на меня и приказал: «Будьте готовы через несколько минут к обратному пути. Доставите распоряжение командиру бригады». Я приложил руку к шапке. «Да, вот что, – остановил меня генерал. Он встал, прошелся, ещё раз внимательно посмотрел мне в лицо и попросил мою карту. Подчеркнув на ней названия нескольких населенных пунктов, сказал: – Передайте комбригу, с этих направлений следует ждать ударов противника». Возвращаясь в штаб бригады, я всё время видел перед собой карту с отмеченными пунктами. Все они были на фланге и в тылу бригады.

В течение двух суток мы удерживали Каменку, отражая контратаки. Гитлеровцы бросали в бой все новые резервы и обошли Каменку с трех сторон. В ночь на 17 декабря мы отступили в Каменский лес, уничтожив трофеи, которые не смогли использовать и вывезти в тыл. Положение особенно обострилось, когда гитлеровцы овладели Болтышкой и их разведка появилась в тылу бригады. Сообщение со штабом корпуса оборвалось. Старший лейтенант Фесак, посланный майором Кривопишей с оперативной сводкой в штаб корпуса, вернулся, доложив, что по нему стреляли. «На то и война, чтобы стрелять, – раздраженно заметил майор. – Вам не о стрельбе надо докладывать, а о выполнении задачи». Фесак вдруг заговорил тонким, злым голосом: «Вы не имеете права посылать офицера связи в лапы к врагу. Я не о себе думаю – со мной документы». Майор Кривопиша презрительно глянул на Фесака, взял пакет и протянул мне: «Надеюсь, вы понимаете, что вас посылают не в лапы к врагу, а в штаб корпуса?» – «Так точно!» – «Вы ведь терский казак и, конечно, умеете ездить на лошади?» – «Умею». – «Идите в трофейное отделение и передайте, чтобы вам выделили верховую лошадь. Выезжайте немедленно».

Я выбрал коня светло-серой масти, рассчитывая, что на фоне снега он будет не так заметен. По пути в нашем расположении видел группу партизан. На их лицах озабоченность. Миновал деревушку. Около неё, на пригорке – наша последняя застава: взвод стрелков и три самоходки СУ-152 Стволы их обращены на запад, а мой путь – на юг. На заставе проверили документы, как-то странно посмотрели на меня и пожелали успеха. Оставшись один, я отломил ветку и, похлестывая лошадь, помчался по дороге. Не проехал и полукилометра, как сзади грохнули тяжелые орудия самоходок. «В кого же стреляют?» Не сдержав любопытства, выскочил на опушку леса и сразу увидел атакующие немецкие танки. Два шли прямо на меня, видимо, обходя позицию самоходчиков. Предупредить бы ребят, но я не могу задерживаться. Да ведь не дураки же там – должны следить за флангами. Поворотив коня, отчаянно нахлестываю его по бокам, но он, испугавшись выстрелов, заартачился. Мне стало страшно. Заметят – одна очередь из пулемета, и конец. Я в те минуты старался не думать о собственной жизни, но документы!… Соскакиваю с лошади, опрометью бросаюсь в лес. И вдруг приходит на память: «Дрожишь, скелет? Ну так знай, что я тебя ещё не туда поведу». Замедляю шаг, громко смеюсь этой фразе французского маршала Тюренна, которую любил приводить наш училищный преподаватель военного искусства полковник Айновский – подвижный седенький старичок. Говорят, эту фразу часто повторял Суворов.

Тут только замечаю, что кто-то бежит следом, громко фыркая. Ба, да это же мой конь! Смеясь, говорю ему: «Выходит, тебе нужна была не хворостина, а личный пример хозяина». Вскакиваю верхом и несусь к штабу, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветви…

В штабе корпуса меня немедленно повели к майору Москвину, подробно расспросили обо всем увиденном, потом вызвал Шабаров. Выслушав и расспросив, он пригласил к себе начальника разведки майора Богомаза, а мне приказал пока отдыхать…

– В записках лейтенанта нет сведений о его возвращении в бригаду, – говорил Александр Павлович Рязанский. – Видимо, оно прошло без приключений. Но он оказался последним связным – кольцо вокруг двенадцатой гвардейской скоро окончательно замкнулось. Корпус получил приказ отойти на рубеж Михайловка, Елизаветградка, но прежде следовало вывести бригаду из окружения.

План выхода мы разрабатывали в штабе корпуса. Для деблокирующего удара у нас не оставалось свободных сил. В танковой бригаде, например, насчитывалось лишь полтора десятка машин. Поэтому расчет был на хитрость и внезапность действий, если они вообще возможны в подобных условиях. Выбрали направление, наиболее трудное для движения, где гитлеровцы меньше всего ждали появления бригады. Это – в нескольких километрах севернее того места, где бригада входила в Каменский лес. Гитлеровцы теперь усиленно караулили его. По «старому» пути намечалась ложная атака. Корпус помогал бригаде встречными ударами на обоих направлениях. Причем демонстративный удар должен быть наиболее шумным и начинаться в том случае, если выход бригады к опушке обнаружит противник.

…Ночь с 17 на 18 декабря. Состояние у всех напряженное. Мной владеет одна мысль: скорее в бой, на прорыв. Комбриг уверенно, с подчеркнутой точностью отдает распоряжения. Начальник политотдела подполковник Дмитриев доложил ему о расстановке офицеров на самых ответственных участках. Сам комбриг будет в авангарде, Дмитриев – в штабе с главными силами, Михайленко – в арьергарде, Кривопиша – на «сабантуйном» направлении – там, где обозначалась ложная атака. Комбриг приказал выстроить разведроту. Он объяснил разведчикам, что от того, насколько бесшумно они снимут боевое охранение противника, будет зависеть судьба бригады. В заключение спросил, есть ли добровольцы. Вся рота, словно по команде, шагнула вперед. Борисенко обнял ротного командира и сказал: «С вашими героями можно и не такие дела вершить! Ждите сигнала к выступлению». Затем он проинструктировал командиров батальонов, артдивизиона и отдельных рот. Тыл бригады, машины и повозки с ранеными были поставлены в середине колонны главных сил.

Глубокой ночью подошли к опушке. Падал снежок, холодно искрясь в отсветах немецких ракет. Мы знали: враг ждет нашей попытки прорваться, и оттого было особенно тревожно. Поступило донесение разведчиков: можно двигаться вперед. Не прошли и двух десятков шагов, как впереди загремела стрельба. В небе повисло сразу несколько осветительных ракет. Однако в следующую минуту вражеские ракетчики стали уделять нам минимум внимания. И не случайно. Справа Кривопиша устроил настоящий «сабантуй». Там рявкнули танковые пушки, затараторили автоматы и пулеметы, завыли мины. Со стороны леса Нерубайка ухнули орудия самоходок, их тяжелые снаряды понеслись на Болтышку. Не мудрено, что гитлеровцы не поняли, где у нас ложная атака, а где настоящая.

В темноте слышу голос комбрига: «Петрикеев, вперед!…» Батальон прорыва молча бросился в ночную атаку. В ход пошли гранаты, приклады, штыки. Минометчики и артиллеристы неистовым огнем расчищали дорогу мотострелкам и танкистам. Кольцо вражеской обороны здесь оказалось непрочным, и его быстро прорвали. На флангах сразу встали сильные заслоны, и в образовавшийся коридор устремились части бригады. А справа всё сильнее разгорался бой отвлекающей группы с противником.

Гитлеровцы поняли свою ошибку лишь тогда, когда группа Кривопиши внезапно и быстро отошла по просеке на путь основного прорыва. Фашисты яростно бросились преследовать её и попытались штурмовать «коридор». Однако им надо было совершить сложный маневр силами вдоль фронта обороны по труднопроходимой местности. А наш сильный, хорошо организованный и подвижный арьергард вместе с группой Кривопиши легко отбил атаки и так же легко оторвался затем от наседавших гитлеровцев, которые в ночном бою на незнакомой местности вели себя явно нерешительно.

Утром, когда бригада заняла новый район обороны, на командный пункт приехали командир корпуса, начальник штаба и политотдела. Они благодарили Борисенко, Дмитриева, Бочинского, Кривопишу за умелое руководство прорывом. И когда старшие офицеры обнимались, похлопывали друг друга по спине, я снова думал о том, что три дня жизни на войне – это так много… Потом командование корпуса в сопровождении комбрига и подполковника Дмитриева направилось в боевые порядки батальонов и рот. Генерал Скворцов, оказывается, хорошо знал многих младших офицеров и солдат бригады. Он сердечно благодарил их за стойкость и мастерские действия, вместе с ними смеялся над гитлеровцами, которых гвардейцы оставили с носом.

Когда пришли в роту лейтенанта Чараева, генерал Скворцов и начальник политотдела корпуса полковник Шибаев подробно расспросили очевидцев о подвиге сержанта Галочкина при наступлении на Каменку. Лейтенант Чараев доложил генералу, что Галочкин шел в атаку рядом со старшим сержантом Васиным, и того вызвали к командиру корпуса. Васин, волнуясь, сбивчиво рассказал, как Галочкин в опасную минуту бросился к командиру, пошел рядом с ним и, увидев летящую гранату, остановил её собственной грудью. «Товарищ гвардии генерал! – горячо сказал Васин. – Сержант Галочкин – настоящий геройский браток». Генерал печально и строго ответил: «Да, он герой, и мы сделаем всё для того, чтобы имя его знал весь народ»[1].

Пожав руку Васину, комкор и сопровождающие двинулись дальше, а я на несколько минут остался со старшим сержантом. «Вот и свиделись, товарищ лейтенант, вот и свиделись, – повторял он радостно, встряхивая мою руку. – Значит, поживем ещё и повоюем. Только скажите там начальству – вы к нему поближе: не любит, мол, сержант Васин сидеть в обороне. Надоела она ему в сорок первом, ох как надоела! В наступление бы опять поскорей! Так скажите об этом начальству обязательно, товарищ лейтенант…»

Была в словах этого парня лютая ненависть к войне и страстная жажда увидеть её конец. Мне всё время казалось, что у Васина, как и у многих других, есть свои, особые счеты с войной.

Обходя оборону, генерал встретился с пулеметчиком Летутой. Скворцов поблагодарил младшего сержанта за отличные действия в бою за Иванковцы, осмотрел позицию, прикинул дистанцию до ориентиров и, кажется, поразил Летуту меткостью своих замечаний. Как бы поясняя, откуда у него детальное знание пулеметного дела, сказал: «Вы знаете, в гражданскую войну я начинал службу станковым пулеметчиком. На курсах нас обучал пулеметному делу бывший унтер-офицер, Георгиевский кавалер Иван Панфилович Лузгин. На выпускном экзамене задал он мне вопрос: для чего служит спусковая тяга? Товарищ Летута, слушайте, правильно ли я тогда ответил? Спусковая тяга в пулемете системы «максим» служит для вывода шептала нижнего спуска из-под боевого взвода лодыжки». Подойдя к пулемету, он поднял крышку, вынул затвор и показал все действия. «Товарищ гвардии генерал! За этот ответ – пять», – отчеканил Летута. Скворцов улыбнулся: «Тогда я был юнцом, не старше, Григорий Яковлевич, вашего офицера связи. Сколько вам лет?» – спросил он меня «Восемнадцать!» – «Да, почти столько же. Мне было тогда семнадцать».

Побывали в танковом полку. Он стоял в двух-трех километрах от переднего края обороны, готовый контратаковать противника, если тот вклинится в нашу оборону. Комкора встретили подполковник Журавлев, майоры Загорайко и Мананников. Журавлев доложил о состоянии полка: в строю – девять танков, в текущем и среднем ремонте – шесть, требуют капитального ремонта – восемь, безвозвратные потери – девять танков. Майор Загорайко рассказывал о самоотверженности танкистов в бою, о росте числа заявлений с просьбой принять в партию и комсомол.

Я всё время искал глазами Филимонова, а сердце сжималось: жив ли? Однажды мне показалось, что около замаскированного танка мелькнула его фигура. Как раз подполковник Журавлев пригласил всех на обед, и я попросил у Борисенко разрешения сходить в «свою» роту. «Хорошо, что любишь и не забываешь танкистов, – ответил комбриг. – Полчаса хватит?» Я кивнул, и получив разрешение, побежал к танкам. Сколько радости было в нашей встрече! «От-то хорошо! – вскричал Филимонов, увидев меня, и с раскрытыми объятиями пошёл навстречу. – Безуглов тебя уже заметил среди начальства, хотел сбегать – на обед позвать, да я сказал, что ты сам придешь. Вон, гляди, они и котелок для тебя успели приготовить».

Я сердечно поздоровался с Безугловым, Хабибулиным и Семеряковым, устроился рядом с ними за импровизированным столом. Филимонов встряхнул фляжку, испытующе глядя на меня: «Может, налить?» Я отказался. «От-то правильно. Ты знаешь – мы держим на всякий случай, а сами не пьем. Пока бои – сухой закон. Может, нам через пять минут придется идти в атаку, а какой ты вояка с пьяной головой? Первым снарядом сожгут…» Заговорили о прошедших боях. В девяти атаках побывал за это время взвод. Немало гитлеровцев побили, два танка и три бронетранспортера сожгли, по бронепоезду и эшелонам в Каменке стреляли, минометов и пулеметов раздавили десятка три «Ну и самим попадало, – улыбается Филимонов. – В бою меняли ленивец и опорные катки. Гусеницы не раз летели. Девять атак в нашей жизни – большой срок. Некоторые экипажи без машин остались. Теперь вместо автоматчиков в атаку ходят. Ничего, потом танки сильнее беречь будут!… А ты как?» Коротко рассказал о том, что выпало за эти дни на мою долю. «Ну вот, а ты боялся – в штабе воевать не придется, – заметил Филимонов. – На войне, брат, всюду воюют». Пожимая на прощание руку, пригласил: «Заглядывай почаще».

Девять дней бригада держала оборону. Восстановили машины, пополнились боеприпасами, горючим и продовольствием. Удалось немножко отдохнуть и даже искупаться – кому в бане, кому в подвижной душевой. Для меня это был первый отдых после окончания училища.

– В ночь на третье января, – пояснил генерал Рязанский, – корпус сосредоточился юго-западнее железнодорожной станции Знаменка. В то время шли напряженные бои на ближних подступах к Кировограду. Гитлеровское командование именем фюрера требовало от своих войск удержания города, как одного из важных стратегических объектов. Ведь отсюда, из района Кировоград – Знаменка, проводился сильнейший контрудар, чтобы сбросить в Днепр советские войска, ворвавшиеся на Правобережную Украину…

3 января 1944 года часа за два до сумерек полковник Борисенко, взяв с собой майора Кривопишу и меня, направился на командный пункт 233-й стрелковой дивизии, занимавшей оборону на участке, куда мы выдвинулись после ночного марша. На КП уже находились многие офицеры нашего корпуса. Когда полковник Борисенко здоровался с ними, Кривопиша негромко называл мне их фамилии: командир 10-й гвардейской бригады гвардии полковник Буслаев, командир 11-й бригады полковник Бриков, только что прибывший в корпус… Вскоре приехал Скворцов с генералами и офицерами управления корпуса. Когда собравшиеся двинулись по ходу сообщения на высоту, где в траншеях виднелись стереотрубы, я понял: предстоит серьезное наступление, и сейчас командиры бригад, видимо, получат боевой приказ…

– Овчаренко не ошибся, – подтвердил Рязанский. – Корпус получил задачу вместе со стрелковой дивизией прорвать оборону противника и, развивая удар на Новомиргород, Малая Виска, отрезать противнику пути отхода из Кировограда. Двенадцатая мехбригада должна была наступать в центре боевого порядка корпуса.

Весь день 4 января я носился между штабами бригады и корпуса: возил донесения, сводки, приказы, боевые распоряжения и другие документы. Очень хотелось побывать в танковом полку, однако выкроить время так и не удалось. Только через начальника связи полка лейтенанта Паршина передал Филимонову привет. Отчего это перед новыми боями так хочется, у видеть товарищей? Может, потому, что в глубине души всё время таится вопрос, от которого никак не отделаешься: «Увидимся ли ещё?…»