Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Григорьевич Крохмалюк.
ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ
На учениях побежденных не бывает, и всё же капитан Клюев, недавно назначенный командиром мотострелкового батальона, вряд ли чувствовал себя в тот день победителем. Собрав офицеров для постановки очередной задачи, руководитель учения провел краткий разбор их действий на прошедшем этапе. Самой суровой критике подверглись действия молодого комбата. Признаться, было за что. Батальон не выдержал сроков прохождения контрольных рубежей, в результате вынужден был принять встречный бой на открытой равнине, которая насквозь простреливалась ракетно-артиллерийским огнем с земли и с вертолетов огневой поддержки «противника».
– Считайте – вы потеряли подразделение, – жестко говорил полковник. – А ведь до успеха вам не хватило каких-нибудь пяти минут. Окажись вы на лесистой гряде чуточку раньше, ваш «противник» находился бы в том незавидном положении, в какое попали вы сами. Пять минут решали исход боя, вы же только на последней переправе потеряли лишний час!
Комбат слушал молча, лишь опущенный взгляд да жарко горящее лицо говорили о том, какие чувства пережил он, пока шел разбор. После совещания, не выдержав, обратился к руководителю учения:
– Товарищ полковник, я понимаю, что бой мы проиграли и уже тем виноваты. Но уверяю вас, люди батальона сделали всё возможное для выполнения поставленной задачи. Время мы потеряли только из-за саперов. Они обязаны были наладить переправу ещё до выхода батальона к реке, а начали работу лишь на глазах. Вот мы и ждали, пока они развернутся.
– С саперов будет свой спрос, – отрезал полковник. – Вы же подумайте хорошенько, где могли наверстать упущенное, да потолкуйте об этом с офицерами батальона. После учений я сам приду к вам на разбор.
Капитан смутился, попросил разрешения идти, и тут прозвучал негромкий голос седовласого генерала, который присутствовал на совещании. Он внимательно слушал офицеров, но сам лишь теперь вступил в разговор:
– Товарищ капитан, я наблюдал за действиями вашего батальона и готов подтвердить: экипажи боевых машин у вас действительно обучены неплохо, да и слаженность их на поле заметна. Но вот вы, положа руку на сердце, готовы сказать уверенно, что как командир сделали всё возможное, чтобы вырвать победу в бою?
Генерал спрашивал доброжелательно, самим тоном приглашая к серьезной самооценке, может быть, поэтому комбат замялся с ответом. Помолчав, он смущенно сказал:
– Вы, товарищ генерал, задали слишком трудный вопрос.
– А война, дорогой мой, простых вопросов не ставит. Да и учения – тоже. Если, конечно, видишь в них не просто тактическую игру и каждый свой шаг меряешь ценой человеческих жизней, которые наверняка будут потеряны, если ты, командир, где-то просчитаешься или вовремя не развернешься. Подойдите-ка ближе. – Генерал пригласил молодого собеседника к карте, разложенной на походном столе. Офицеры, находившиеся в просторной штабной палатке, непроизвольно подались ближе – всем хотелось послушать генерал-майора Рязанского, за плечами которого был не только опыт многих учений, но и Великая Отечественная война. Он закончил её в Берлине начальником штаба прославленного гвардейского механизированного корпуса. Уловив общую заинтересованность, генерал сделал широкий приглашающий жест:
– Подходите, не стесняйтесь. Давайте поможем комбату разобраться в ситуации. Глядишь, и найдется выход из положения, в котором он оказался на переправе… Итак, батальон подошел к реке ровно в восемь часов, как ему и было предписано. Надо полагать, комбату стало известно о том, что переправа не наведена, несколько раньше?
– Так точно. Примерно за четверть часа мне об этом доложил командир дозора головной роты.
– Значит, ещё на марше вы получили пятнадцать минут для оценки неожиданной ситуации и принятия решения. Как же вы воспользовались этим временем?
Капитан не сразу справился с замешательством, неуверенно произнес:
– По условиям задачи мы должны были переправляться по наведенному мосту.
– По условиям задачи. Вам ли не знать, что в боевой обстановке условия могут измениться в любую минуту? Представьте: саперное подразделение попало на марше под удар авиации и выполнить свою задачу оказалось вообще не в состоянии. Вы скажете: такой вводной не поступало. Но почему обязательно надо ожидать её? Вы же не школяр, вы – командир батальона.
Капитан покраснел, виновато ответил:
– Я бы и не стал ждать вводной, но когда мы вышли к реке, саперы уже начали работу.
– И тем не менее вы видели: саперы опоздали, со своей задачей в срок не справились. Почему же вы выполнение своей собственной задачи поставили в зависимость от их действий, следовали предписанию, которое было уже явно нарушено – пусть и не по вашей вине? У вас же вездеходные, плавающие машины, – неужели так и не возникла мысль форсировать реку с ходу, не ожидая наведения моста?
– Мелькала такая мысль, товарищ генерал. Но ведь форсирование вплавь тоже требует разведки и подготовки маршрута, а берега там ненадежные. Я и решил, что вплавь мы ничего не выиграем, зато часть машин можем посадить в трясине. Если б знал, что саперы целый час провозятся с переправой!
– Командир обязан предвидеть. И он сумеет быть готовым ко всему, если заранее рассчитывает не на лучшее, а на худшее из того, что может произойти. Это, во-первых. А во-вторых, надо хорошо знать не только свои возможности. Вот для себя вы сразу учли сложность берегов и сделали самый легкий выбор – подождать в надежде на саперов. Но разве те же берега не осложняют работу саперного подразделения? Почему вы об этом не подумали? А если подумали и просчитались – тоже плохо. – Генерал оглядел офицеров и негромко продолжал: – Я прошел многие испытания, и вы уж мне поверьте: война не признает «чистых» танкистов, артиллеристов, мотострелков, инженеров, штабистов, связистов и даже «чистых» авиаторов. Офицеру переднего края, особенно общевойсковому офицеру, приходится выступать во многих лицах, а уж разведчиком, сапером, связистом, ремонтником, санитаром, водителем ему надо держаться на уровне профессионала. Чем больше знает и умеет командир, тем увереннее он в обстановке боя, а значит, тем безошибочнее его действия. Вообще, должен сказать, профессия наша особая. Вести людей в бой, через смерть, к победе – это, я вам скажу, ответственность огромная. Раз уж ты взвалил её на себя, будь в своём деле академиком. И неважно, сколько звездочек при этом на твоих погонах, больших или малых… Но мы отвлеклись, вернемся к переправе. Итак, если бы комбат безошибочно определил время, необходимое саперам на устройство моста, он, вероятно, решился бы поискать свой путь на другой берег. Решились бы, товарищ капитан? Только честно.
Молодой офицер смущенно улыбнулся:
– Возможно, товарищ генерал. Во всяком случае, попытаться не мешало.
– Вот! – генерал прихлопнул карту ладонью. – Вот именно – попытаться вам следовало сразу, как только обнаружилось, что мост не готов. И попытку должен был предпринять тот самый командир дозора, который первым вышел к реке. Вы не отважились даже на малый риск и, возможно, упустили свой победный шанс.
– А если бы машина застряла?
– И что из того? У вас же их не две и не три. Оставить на ней водителя, остальных – пересадить на другие. Смотрите: даже по карте видно, что в двух километрах от переправы рельеф берегов совсем иной. А что два километра для ваших машин! Послать одну роту в обход, пусть бы она даже воспользовалась переправой соседа, а затем вернулась на маршрут батальона, захватила выгодный рубеж и удерживала до вашего подхода с главными силами. Вот вам второй шанс, который вы не реализовали.
На обветренном лице молодого комбата выступили розовые пятна, он неуверенно спросил:
– Но, товарищ генерал, как мог я самовольно изменить маршрут движения хотя бы одной роты батальона? Взять на себя такую ответственность…
– Эх, дорогой мой капитан, – вздохнул генерал, – своим вопросом вы себя с головой выдаете: учения, мол, они и есть учения, стоит ли брать на себя лишнее? Действуй, как тебе заранее предписано, и что бы там ни случилось – головы не снимут. Куда хуже, если своё придумаешь, да не дай бог что случится. А на войне, брат, ответственностью командира определяется исход боя. Там голову клади, за любую ниточку хватайся, а бой выигрывай. Попытайтесь свои действия с этой точки зрения оценить. Учения ещё не кончились – так что желаю вам трудных ситуаций.
Комбат ушел озадаченный. Генерал медленно складывал карту. Кто-то из офицеров штаба заметил:
– Молодой. Хватки маловато, решительности – тоже. Жизнь научит.
– Жизнь? – Генерал Рязанский глянул на собеседника, на минуту задумался. – Жизнь, дорогой мой, не всегда учит тому, чему надо бы. С кем ведь поведешься. Вот вы сказали «молодой». А молодому только и дерзать. И парень ведь неглупый, и батальон сколотил, что надо, чего бы, кажется, ходить с оглядочкой? Набрался, значит, от иных премудрых пескарей. Предписано тебе идти по мостику – вот и сиди, не высовывайся, жди, когда его наведут. Бой-то все равно условный. На войне там и рядовой необстрелянный не забывал первой заповеди: упредил – победил. У нас в корпусе, случалось, и двадцатилетние командовали батальонами. Конечно, опыта не хватало, знаний, обжигались в боях, но вот такого, чтобы командир сложа руки поджидал, когда ему кто-то путь-дорожку проложит, ей-богу, не упомню.
– Александр Павлович, – спросили мы Рязанского, – говорят, на войне хватало одного боя, чтобы солдат или офицер по-настоящему возмужал, стал воином без оговорок.
Генерал ответил не сразу.
– Случалось и такое. Конечно, не у всех боевое становление происходит одинаково, но испытание опасностью иных людей и в самом деле преображает. Это случается не только на войне. Могу засвидетельствовать со всей ответственностью: от боя к бою цена командиру и рядовому бойцу росла. В гвардии у нас поэтому существовал закон: в первом бою рядом с необстрелянным солдатом обязательно должен идти бывалый фронтовик. И офицеров мы расставляли так, чтобы новички сразу находили себе опору среди ветеранов частей.
Мы попросили Александра Павловича рассказать о своем боевом крещении, он улыбнулся:
– Долго вспоминать. Да и боюсь сфальшивить. Когда рассказываешь о себе многим людям сразу, невольно хочется выглядеть молодцом, и сам не заметишь, как присочинишь да приукрасишь всякую историю. Я вам лучше кое-что почитать дам. – Генерал раскрыл полевую сумку и осторожно достал несколько ученических тетрадок в поблеклых, стертых обложках. – Вот это писалось для себя, для памяти. Тут всё честнее, откровеннее, чем в ином устном рассказе.
– Что это?
– Записки лейтенанта. Да-да, фронтовые записки лейтенанта. Нет, не мои… Сорок лет храню, иногда перечитываю. Раньше они мне просто напоминали имена товарищей, дела наши фронтовые, а вот теперь, перед выездом на учения, стал перелистывать тетрадки и оставить дома не смог. Наверное, не только мне и моим однополчанам-фронтовикам они ещё могут послужить. В них как раз, по-моему, есть ответ на ваш вопрос: каким образом вчерашние мальчишки-школьники в считанные дни мужали под огнем. Автор этих записок лейтенант Геннадий Овчаренко из числа таких мальчишек.
Воспользовавшись временным затишьем на учениях, мы до самой темноты разбирали на пожелтевшей бумаге торопливые, прерывистые строчки, выведенные где чернилами, где карандашом. Видно, не всегда писались они за столом и, конечно, не в тиши уютной квартиры.
Разговор об истории тетрадей генерал Рязанский продолжил лишь на другой день, в машине, когда ехали в мотострелковую часть, где служил тот самый молодой комбат, чьи действия накануне подверглись строгому разбору. За стеклом кабины мелькали суровые картины армейского полигона, может быть, поэтому рассказ генерала так живо воскрешал в нашем воображении образ последних дней минувшей войны.
…Первое мая сорок пятого года – разгар Берлинской операции. Весеннее солнце утопает в дыму жесточайшего сражения, разгоревшегося между 5-м гвардейским механизированным Зимовниковским корпусом и пятидесятитысячной группировкой гитлеровцев. Фашисты бешено атакуют, стремясь прорвать фронт корпуса и уйти на запад. Бой идет в долине реки Ниплиц, между селением Цаухвитц и городком Беелитц, что в тридцати пяти километрах к югу от Берлина.
Корпус дерется на два фронта, потому что приходится одновременно отражать удары частей двенадцатой армии гитлеровцев под командованием генерала Венка, вызванной на помощь окруженному гарнизону вражеской столицы.
В критический час в район боевых действий корпуса прибыл командующий 4-й гвардейской танковой армией гвардии генерал-полковник Лелюшенко. Прибыл не один. С ним полк «катюш», самоходно-артиллерийская бригада и бригада армейских саперов. По просьбе командарма в воздух для поддержки зимовниковцев был поднят гвардейский штурмовой авиационный корпус гвардии генерал-лейтенанта авиации Рязанова. Небо и земля стонали от непрерывного рева моторов, грохота артиллерии, треска очередей, заглушаемого гулкими разрывами фаустпатронов. Воздух поминутно полосовали огненные стрелы «катюш».
– Среди такой вот кутерьмы, – рассказывал генерал, – мне запомнилось, как в окоп на командном пункте вошел офицер связи гвардии капитан Брагер. Видя, что командарм слушает доклад командира корпуса, гвардии генерал-майора танковых войск Ермакова, капитан подошел ко мне и доложил о передаче боевого распоряжения командиру 12-й гвардейской механизированной бригады Герою Советского Союза гвардии полковнику Борисенко. Капитан нанес на карту положение бригады и лишь потом кратко сообщил: посланный на рассвете на КП бригады офицер связи лейтенант Овчаренко пакет с боевым распоряжением вручил вовремя, несмотря на тяжелое ранение, полученное в схватке с разведчиками противника…
Лейтенанта Овчаренко я увидел несколько позже, когда его отправляли в госпиталь. Он узнал меня и попросил достать из полевой сумки тетради и фотографии. Потом через силу улыбнулся: «Прочтите. Может быть, пригодится когда-нибудь…» Унесли его в полубессознательном состоянии…
– В те, последние дни войны, – продолжал Александр Павлович, – мне, начальнику штаба корпуса, было не до записок, и я спрятал их понадежнее, чтобы не затерялись. В первые послевоенные месяцы забот тоже хватало. Записки я посмотрел, они показались мне любопытными, но война была ещё так свежа в памяти, что подробности её мы помнили без блокнотов и тетрадок. Поначалу след Овчаренко затерялся в госпиталях, потом я услышал, что он жив. Встретились мы через много лет после войны, и я сказал Геннадию, что тетради его уцелели. Он улыбнулся и ответил: я, мол, писать мемуары не думаю, так что оставьте у себя, вам они больше пригодятся. Он знал, что я работаю над книгой «В огне танковых сражений» – о боевом пути 5-го механизированного корпуса, того самого, Зимовниковского, в котором мы с ним служили. Книгу я написал научно-историческую, поэтому использовать в ней «свободные» записки лейтенанта не удалось. А жаль будет, если они не увидят света.
Мы согласились с генералом, посмотрев записи в старых тетрадях до конца. Александр Павлович помог нам уточнить наименования воинских частей и соединений, районы боев, фамилии старших офицеров и генералов. По соображениям военной тайны лейтенант Овчаренко либо зашифровывал их, либо просто опускал. При подготовке к печати его записок мы также использовали комментарии генерала Рязанского. Они в основном касаются общей обстановки на участке боевых действий корпуса. По понятным причинам лейтенант не мог знать всего, даже будучи уже офицером связи. Нам кажется, что эти отступления помогут читателю лучше понять события, о которых повествует автор записок.
…Родился я в городе Георгиевске Ставропольского края. К началу войны жил на станции Прохладной, здесь окончил восьмой класс, стал комсомольцем. Уже тогда решил: буду военным. Враги грозили нам отовсюду.
В нашей школе, как, впрочем, и во всякой другой, почти каждый старшеклассник состоял в Обществе содействия обороне, авиационному и химическому строительству – Осоавиахиме. Я к тому же в последний год был избран председателем такого кружка – значит, обязан пример подавать в изучении военного дела. Мы знакомились с устройством моторов и стрелкового оружия – от винтовки до пулемета, учились стрелять, метать гранаты, изучали основы противовоздушной и противохимической защиты, усиленно занимались спортом, участвовали в военных играх, военизированных походах и эстафетах. Ещё школьники, мы уже понимали важность подготовки к защите Родины. К тому же в мире становилось всё тревожнее.
На Востоке японские самураи немного поутихли, после того как их отколотили на Халхин-Голе, зато на Западе война придвинулась к самой нашей границе: фашистская Германия захватила Польшу, а затем разгромила Францию. По существу, вся Западная Европа находилась в руках Гитлера. Куда теперь фашисты направят свой удар?
Каждый комсомолец и член Осоавиахима считал делом личной чести сдать зачет по основам военно-технических знаний и нормативы «Готов к ПВХО», завоевать значки ГТО и «Ворошиловский стрелок». Конечно, в нашем городке не было таких возможностей, как в крупных центрах, где при советах Осоавиахима действовали аэроклубы, готовились парашютисты, связисты, водители машин и другие специалисты для армии и флота. Однако и наш кружок давал немало. Я, например, уже мог обращаться с пулеметом, довольно метко стрелял из винтовки, далеко и точно бросал гранаты. Если бы знал тогда, как скоро всё это мне пригодится, вероятно, занимался бы ещё старательнее.
Война пришла внезапно и грозно – как туча в солнечный день. Чувствуя себя достаточно подготовленным и крепким, я в первый же день войны послал заявление в ростовскую спецшколу ВВС, однако то ли не было приема, то ли возраст мой подвел – ответа я не получил. Наступил сентябрь, и мне пришлось продолжать учебу в девятом классе. В свободное время вместе с другими комсомольцами школы работал в вагоноремонтном депо. Конечно, бесплатно. Зимой мы, старшеклассники, строили линию укреплений в степи, помогали военруку школы проводить занятия, записались в истребительный батальон и в батальон по борьбе с диверсантами. Словом, жили по-военному, но всё же это не фронт!…
Летом сорок второго фашисты устремились на Кавказ. С десятком друзей я отправился к командиру батальона курсантов Полтавского танко-технического училища, который при поддержке бронепоезда оборонял станцию. Попросили зачислить нас в батальон. Командир отказал: «молоды».
Позиции курсантов атаковали тридцать танков и пехота на бронетранспортерах. 25 августа гитлеровцы ворвались в город. Почти весь батальон был отрезан фашистами от моста через реку Малку, и к ночи подступы к мосту защищал единственный взвод курсантов под командованием техника-лейтенанта Бобрикова. Тогда-то мы снова пробрались к курсантам, и нашу просьбу удовлетворили. Мне вручили самозарядную винтовку Горюнова, два десятка патронов, две гранаты, и назначили меня третьим номером к пулемету с обязанностью иметь снаряженными три диска. Вот когда я оценил все то, что дал мне осоавиахимовский кружок!
Таким сильным я не чувствовал себя никогда прежде. Мальчишкой столько раз мечтал о буденовке с огромной красной звездой, о горячем скакуне, о клинке, зажатом в руке. Пусть всё вышло иначе – я не жалел. Глянул бы на меня мой любимый Павка Корчагин – сразу понял бы, что я тоже не боюсь ни врагов, ни смерти, готов пойти на всё за нашу Советскую Родину.
Во взводе было восемнадцать курсантов. Мы держали оборону в центре железнодорожного поселка. В подворотнях больших домов занимали позиции истребители танков с противотанковыми ружьями и стрелки. Наш пулемет – посередине улицы, за брошенным колесным трактором. На станции беспокойно курсировал бронепоезд, ведя почти непрерывную дуэль с вражеской батареей. Гитлеровцев мы ждали со стороны Прохладного, однако в сумерках из здания кооператива, находившегося позади наших огневых точек, вдруг ударил автомат. Стреляли по трактору с расстояния меньше ста метров. Сверкали трассирующие пули, с резким визгом разлетались осколки. Однако били фашисты неточно. Это спасло нас и оставило время уяснить азы солдатской тактики: никогда не устраивать огневых позиций вблизи хорошо видимых ориентиров.
После небольшого замешательства загремели наши ответные выстрелы. Паники, на которую фашисты, видно, рассчитывали, не возникло. Чья-то пуля нашла цель, и совсем близко мы услышали душераздирающий вопль. Я никогда раньше не слышал такого крика, и в первый миг волосы зашевелились на моей голове. Нервы у гитлеровцев, вероятно, не выдержали, они куда-то исчезли, бросив на произвол судьбы своего стонущего собрата.
По приказу командира взвода мы заняли круговую оборону в ближнем квартале, провели несколько вылазок, чтобы очистить от фашистов свой тыл. А на рассвете взвод получил приказ отойти за реку Малку. Потом ещё два дня батальон держал оборону на восточном берегу Малки под минометным обстрелом. Здесь мы получили приказ выбить фашистов из железнодорожного поселка и со станции Прохладной.
Помню, как тщательно запасался боеприпасами. Пулемет – машина прожорливая. И всё же, кроме подсумков, ухитрился подвесить на ремень своих штатских брюк две противотанковые и четыре ручные гранаты… Почти к самому поселку подъехали на машинах, спешились и пошли по улицам отдельными группами, прикрывая друг друга. Немцы засели на вокзале и в больших домах. Пришлось их выковыривать. Курсанты в основном чуть постарше меня, а сражались умело. Подползут поближе, метнут гранаты в окна и сами туда же бросаются – прямо в дым и пламя. Мы пулеметным огнем прикрывали их броски, стреляя из окон соседних домов. Этажи выбирали повыше – обзор лучше и стрелять удобнее. Помню, четыре фашиста, спасаясь от преследования, выскочили на крышу четырехэтажного дома. Почти одновременно там появилось несколько курсантов. Расстреляли врагов в упор.
Я тоже стрелял из своей винтовки по двум бегущим гитлеровцам. После второго выстрела один точно споткнулся, засеменил, выронил, оружие, упал и пополз за угол дома. «Молодец! Открыл счет! – слышу слова командира расчета. – Только стреляй спокойнее – будет полный порядок».
Кажется, у меня тогда впервые руки задрожали. И радостно, и досадно. Уполз, гад! Однако всё же уполз, а не ушел! Успокоился, ухватил винтовку покрепче – ничего: мушка даже не колыхнется. Ну, теперь не промажу!
Поселок нам очистить не удалось. Залегли под огнем и окопались на окраине. Трое суток мы вели охоту за стрелками врага, слышали, как гитлеровцы пьяными голосами горланили «Хорста Весселя», играли на губных гармошках. Мы торжествовали, если удачные попадания снарядов нашего бронепоезда вызывали вопли гитлеровцев, и негодовали, когда очередная серия разрывов ложилась вдали от цели. В ночь на 30 августа батальон получил приказ отойти за реку Черек.
…Около школы, в которой учился, я простился с мамой. Она работала здесь учительницей. Помню, как обняла меня в последний раз и сказала: «Прощай, мой мальчик! Путь твой тяжел и опасен, но другого нет. Когда тебе будет особенно трудно, вспоминай меня, и моя любовь поможет тебе. Иди, мой милый! Ты видишь – я не плачу. Я тобой горжусь и благословляю тебя. Иди…»
Я молча прижимался к матери и казался сам себе маленьким-маленьким. Слов у меня не было. Оторвался от неё с громадным трудом и побежал догонять батальон, не оглядываясь. Боялся увидеть слезы на глазах матери, боялся сам разреветься…
За Черек немцев мы не пропустили…
Нас сменила на позициях стрелковая часть. Все танко-техническое училище было выведено в тыл и отправлено в Среднюю Азию для продолжения учебы. Таких добровольцев, как я, в батальоне было семеро. Четверо погибли, а уцелевших – меня, Виталия Мытова и Владимира Пантелеева – зачислили курсантами в училище. В день принятия присяги мне исполнилось семнадцать лет. Училище было преобразовано в танковое командное.
Дни учебы пролетели быстро. Досрочно выпустили двести офицеров-танкистов. Среди них и я. Экзамены сдал отлично. «Младший лейтенант Геннадий Овчаренко!» – по-моему, звучит неплохо, и вообще «младший лейтенант» – красивое звание.
Через несколько дней наша группа выпускников была в челябинском 7-м запасном танковом полку. Специально зашел в штаб, попросил зачислить в маршевую роту. Обещали, хотя и поинтересовались возрастом. И вот – заводской двор. Плотные ряды тридцатьчетверок. На танках новшество – командирская башня. Разрешают выбирать любую машину. Глаза разбегаются. Проходящий рабочий советует: «Бери, лейтенант, вот эту. Сам собирал – ручаюсь за неё». Поблагодарил и взял.
Обкатка маршем на восемьдесят километров, пристрелка, устранение мелких неисправностей. Едкий дым от десятков ревущих в цеху моторов. Чумазые мальчишки, догадавшиеся, что мы из маршевой роты, откуда-то тащат разные лампочки и предохранители «про запас». Заправка. Укладка боекомплекта. Не забуду, как лихо и мастерски вел заводской парнишка нашу машину по железнодорожным платформам при погрузке. Такого я не видел ни до, ни после… Уже перед самым отъездом случилась неприятность. Бегали на базар за табаком и угодили в комендатуру. Насилу выбрались к сроку.
Но вот всё позади. Последний гудок… Едем!…
Меня назначили командиром экипажа на танке ротного. Механик-водитель – сержант Девятых. Тридцать три года, бывший шофер. Тридцатьчетверку водит неважно. Плохо получаются повороты и переключение передач, особенно на подъемах и спусках. Радист – сержант Семеряков. Двадцать семь лет, рацию знает и уверен в себе. Заряжающий – младший сержант Хабибулин, двадцать пять лет, тоже бывший шофер. Все старше меня, но ребята дисциплинированные. Знают, что я был в боях, верят мне. Когда нужно, советуюсь с ними – житейского опыта у них побольше…
Полтава. Быстро сгружаемся, колонной выходим на окраину города. Белой краской на башне ставят номер и знак части. Запоминаем наименование: 55-й гвардейский танковый полк 12-й гвардейской механизированной бригады 5-го гвардейского механизированного Зимовниковского корпуса 5-й гвардейской танковой армии. Той самой армии, что в знаменитом танковом сражении под Прохоровкой разгромила железную армаду врага.
Где-то постреливают зенитки, но самолетов не видно. С прибытием в гвардейскую танковую часть нас поздравляет замполит полка гвардии майор Загорайко. От него узнаем, что полк за боевые заслуги в Сталинградской битве получил наименование гвардейского. Танкисты полка доблестно сражались под Прохоровкой и в Белгородско-Харьковской операции. Теперь идем изгонять гитлеровцев с Правобережной Украины. Майор Загорайко призвал нас умножить в боях славу гвардейской танковой части. Отвечаем ему дружным «ура».
На другой день – марш из Полтавы в Новые Санжары, где расквартирован полк. Мой танк головной. На командирском месте майор Загорайко, место башенного стрелка занял командир роты. Я и Хабибулин – на броне. При выходе из Полтавы предстояло пересечь вброд Ворсклу. Майор кричит водителю: «Ну-ка, Коля, прибавь газу!» Коля перестарался и со всего маху влетел в реку. Поднятая волна по башню залила танк. Захлебываясь, Коля вывел машину на противоположный берег, но… вышла из строя рация, а с нею – танковое переговорное устройство (ТПУ), перестали работать привод поворота башни, вентилятор, освещение и подсвет прицела. Приборы показывали катастрофический разряд аккумуляторов.
Майор Загорайко и командир роты пересели в другой танк. Стараясь быть сдержанным, я объяснил механику-водителю его грубую ошибку: при входе в воду нужны плавная скорость и ровный газ. В бою такое лихачество могло привести к гибели экипажа… Двигаясь в хвосте колонны, мы на каждой остановке устраняли возникшие неисправности, однако всего исправить так и не удалось.
ТПУ вышло из строя, подавать команды водителю приходилось условными толчками ноги. На одном из спусков Коля вновь отличился: не справился с рычагами, и машина сползла в глубокий овраг, легла набок. Прибежал ротный, провел воспитательную работу, пригрозил наказанием. Но всё кончилось благополучно: танк из оврага вывели.
Спасибо тому рабочему: все-таки золотую он нам вручил машину.
Вечером в расположении полка, укрыв машины в лесочке, мы построились на опушке. С развернутым знаменем к нам вышли ветераны. Короткий митинг закончился выступлением командира полка гвардии подполковника Журавлева. У меня в глазах рябило от блеска гвардейских значков, орденов и медалей на гимнастерках у ветеранов. И радостно, и боязно было приобщаться к этой славе. Я считал себя обстрелянным бойцом, а тут сразу понял, как мне ещё далеко до этих солдат-гвардейцев. Как и тогда, перед мамой, снова я чувствовал себя мальчишкой.
После митинга формировали роты. Командиром нашей назначили гвардии лейтенанта Титского. Командиры взводов остались те же, что были в маршевой роте: лейтенант Буров, лейтенант Переверзев, лейтенант Филимонов-второй (был еще Филимонов-первый – ветеран полка).
Меня неожиданно вызвали в штаб, приказали отправляться в тыл – снова подвел мой возраст. Бегу к командиру. Настойчиво прошу оставить, упирая на то, что я уже побывал под пулями. Подполковник Журавлев и майор Загорайко внимательно выслушали меня, переглянулись. «Убедил», – сказал наконец командир… В роту я летел как на крыльях.
Всю ночь устраняли неисправности. Под утро валились с ног, зато машина в полном порядке!
Утро 17 октября. Полк идет к Днепру. Сверху на наш танк положены ящики со снарядами и две бочки горючего. Во главе колонны – танки командира, замполита, начальника штаба, крытая радийная машина с высокой антенной, затем наша рота. Грязь на дорогах непролазная, а водитель у нас хотя и старательный, да неумелый. Как на грех, встречный транспорт – потоком. Откуда шоферам знать о достоинствах нашего Коли? Как ни береглись, а все же двум грузовикам помяли кузова. Долго мне потом икалось…
В полдень – дозаправка. Подходит машина, сбрасывает бочки с топливом. Газойль грязный, быстро забивает двойной шелк фильтра и почти не идет в баки. Подбегает кто-то из начальства, приказывает заправлять без шелка. Да, это не в училище. Там бы за такую заправку голову сняли. А что поделаешь?…
Вдали открывается возвышенность – это уже правый берег Днепра. Войск становится все больше. Над местом переправы – неплотная дымовая завеса, мелькают самолеты, вспыхивают клубочки разрывов зенитных снарядов. У переправы скопление танков, самоходок, грузовиков, повозок. Однако мы идем к мосту почти без задержки. Приказано всем, кроме водителей, сойти с машин, командирам танков с помощью зрительных сигналов управлять действиями механиков-водителей на переправе.
Вывожу танк на мост. Он узкий – гусеницы едва умещаются на проезжей части. Каким-то странным, настораживающим холодом веет от свинцовой воды Днепра, от больших железных понтонов, на которых видны фигуры понтонеров, привычно работающих среди фонтанов воды, огня, осколков и пуль, когда фашистскому стервятнику удается прорваться к мосту. Гоню от себя сомнения в успехе переправы, сосредоточиваюсь на выполнении задачи. Видимо, с водителем происходит то же – танк уверенно следует за мной, безошибочно отзываясь на каждый жест. Я и не заметил, как очутились на правом берегу, около села Мишурин Рог. И лишь оказавшись в танке, оглянулся, ощутив прилив радостной силы. Видимо, это и от удачной переправы, и оттого, что мы уже за Днепром, наступаем, гоним врага с родной земли. Кажется, я тогда под гул мотора запел песню, которая так часто звенела над нашим курсантским строем:
Южная ночь наступает почти мгновенно. В сплошной темноте идем за кормовыми огнями переднего танка. Объезжая неисправную машину, садимся днищем на камни. Гусеницы скребут землю, а танк ни с места. Спасибо, соседняя машина сволакивает нас со злополучных камней. Водитель доложил, что заедает главный фрикцион. На остановке вызываю механика-регулировщика. Он тут же устранил неисправность и для проверки сам сел за рычаги. Машина словно преобразилась. Вот бы нам в экипаж такого аса!…
На танки сажают десант – по отделению автоматчиков. Нам, командирам машин, в таких случаях тоже приходится ехать на броне. Инструктирую автоматчиков, как лучше устроиться, чтобы не свалиться на ухабах, как укрыться от дождя и ветра. Автоматчики посмеиваются: «От езды на танке всегда жарко!» Пожалуй, они правы. Я и сам в этом убедился. А каково им бывает под огнем, в атаке!…
В полночь остановились в большом селе Попельнастое. Впереди по всему фронту – зарницы пушечных выстрелов, слышен грохот разрывов. Где-то справа Александрия, слева – Кривой Рог. Когда же нас введут в бой?…
Команда: «Танки в укрытие, окопаться!» Титский указывает места. Механика-водителя укладываем спать в машине – работа у него тяжелая, надо беречь силы, – а сами беремся за лопаты. Автоматчики помогают нам, и дело спорится.
Рассвет сопровождается воздушной тревогой. Несколько фашистских самолетов сбрасывают бомбы наугад. Не зря мы окапывались! Потерь нет. Когда все успокоилось, подошел мальчик из ближнего дома и показал пальцем на сарай: «Пан офицер (это мне-то!), а у нас в сарае нимец!» Вместе с радистом сняли с сеновала насмерть перепуганного фельдфебеля со знаком «За зиму 41/42 года».
Командир взвода разведки гвардии лейтенант Киселев задал ему несколько вопросов на немецком языке. Молчит. Но стоило кому-то многозначительно погладить автомат, как гитлеровец начал торопливо отвечать, и лейтенант Киселев увел его в штаб полка.
Принесли груду индивидуальных пакетов. Зачем так много? Фельдшер молча глянул на меня и ушел… Ночью – марш. Опять сижу на крыле, рядом с водителем. В темноте иногда возникают вереницы синих, желтых огней: сколько же танков движется к фронту вместе с нами? Радостно ощущать себя частицей этой огромной силы, которая вот-вот навалится на врага. Скорее бы!
Утром за большим селом Желтое принимаю сигнал командира роты: «В линию». Кажется, слышу, как застучало сердце. Танки, бешено взревев моторами, сходят с дороги и, меся раскисший чернозем, развертываются в боевой порядок. Однако это ещё не атака. За высотой командир приказывает остановиться. Орудия расчехлены. Маскируем танк ветками кустарника. Вперед уходит на разведку взвод.
На дороге – разбитые повозки, трупы лошадей. Опять легкая бомбежка, осколки, как горох, стучат по броне. Из машины-радиостанции выносят радиста…
Поделиться книгой: