Вор во ржи

Итак, что мне было известно об Антее Ландау? Ну, я знал, что она — литературный агент. Она занималась этим уже полвека и все это время снимала апартаменты в «Паддингтоне», где читала рукописи, вела свои дела по почте и по телефону и встречалась со странным клиентом. В последние годы она жила затворницей и очень редко выходила на люди. А благодаря моему небольшому трюку с конвертом я также знал номер ее апартаментов. Если она мне нужна — мне нужен номер 602.

Но лично она мне не нужна. Мне нужен ее номер, и мне нужно, чтобы он был пуст.

Некоторые воры-домушники не имеют ничего против присутствия хозяев в доме, который они намерены посетить. Один мой знакомый никогда не шел на дело, не убедившись, что хозяева дома и спят крепким сном. Таким образом, объяснял он, можно не беспокоиться о том, что они внезапно нагрянут и застукают тебя на месте преступления. Мы оба в этот момент находились на государственном попечении, так что его совет следовало воспринимать соответственно. (Он был вполне приятным парнем, разве что не слишком разговорчивым, но публика, с которой встречаешься в тюрьме, в основном весьма придурковатая и подлая, так что я был рад расстаться и с ним, и с самим учреждением. Когда меня выпускали условно-досрочно, то предупредили о нежелательности контактов с известными криминальными элементами, хотя мне лично можно было бы об этом и не говорить.)

Я лично предпочитаю наносить визиты, когда дома никого нет. Допускаю, вы скажете, что я нелюдим по натуре. Бывали случаи, когда я по ошибке или по необходимости попадал в дома, хозяева которых спали сладким сном, но, признаться, терпеть не могу ходить на цыпочках. Я никогда не произвожу много шума и всегда стараюсь оставить помещение в том же порядке, в каком и нашел его, но, пока я там, мне нравится чувствовать себя как дома. А можете ли вы себя так почувствовать, если кто-нибудь спит в соседней комнате?

Но, возможно, у меня не будет выбора. Насколько я знаю, Антея Ландау почти не выходит. В конце концов, именно ее репутация домоседки вынудила меня выложить шесть сотен баксов за ключ от комнаты. Если бы я обнаружил, что она куда-то выходит в течение дня, я предпочел бы рискнуть посоревноваться со службой охраны отеля. Поздним утром или в середине дня проскользнуть мимо портье труда не составляет. Существует множество военных хитростей, применяемых экспромтом и предназначенных для того, чтобы прикинуться невидимкой или, наоборот, сделать вид, что ты имеешь полное право находиться здесь. Я мог бы представиться курьером, которому назначена встреча с клиентом, или просто войти с официальным видом, держа в руках солидную папку для бумаг.

Единственное, чего нельзя делать, — это таиться. Крадешься — и весь мир крадется за тобой, и очень скоро длинная рука закона протягивается и хватает тебя за шиворот. Но если ты выглядишь так, словно делаешь именно то, что тебе и положено делать, — о-о, тут тебе с удовольствием выдадут ключи от парадной двери и шифр от сейфа.

Меня научил всему этому мой дядюшка Гай. Человек безукоризненной репутации, Гай как-то возвращался домой из деловой поездки и вдруг обратил внимание на большую светящуюся рекламу авиакомпании, которая висела над стойкой регистрации билетов. (Это была компания «Брэниф», так что, сами понимаете, это произошло не неделю назад. Я тогда еще учился в школе. Кто в то время был президентом — говорить не буду.)

Его сын, мой кузен Шелдон, собирал вывески и украшал ими свою комнату. Помню одну — компании «Плантаторы Арахисы», со старым Мистером Арахисом, подпирающим стену с улыбкой, достойной пера Стивена Кинга. (В Западной Африке, полагаю, его звали бы Мистер Земляной Орех.) А на той вывеске был изображен самолет и пальма, она рекламировала рейсы «Брэнифа» на Карибы, и дядя Гай решил, что она будет здорово смотреться в комнате Шелли.

Итак, он зашел за угол, к месту регистрации своего рейса, поставил на пол чемодан, снял пиджак и закатал рукава рубашки. Потом вернулся к стойке «Брэнифа», держа в руке блокнот. Там стояла очередь, но он прошел к самому ее началу, где молодая женщина проверяла билеты и выдавала посадочные талоны.

— Эта вывеска? — требовательно спросил он.

Она посмотрела непонимающе, или переспросила, или запнулась. Неважно.

— Я говорю, — повторил дядюшка, показывая пальцем, — эта, что ли, вывеска?

— Кажется, да.

— Я тоже так думаю, — решил дядюшка.

После этого снял ее с креплений, причем девушка даже прервала свою работу, чтобы помочь ему. Сунув ее под мышку, он вернулся к тому месту, где оставил пиджак и чемодан. Их никто не тронул, как он и предполагал. (Сам человек честный, дядюшка Гай априори считал честными всех окружающих, причем ему очень редко приходилось сожалеть об этом.) Он уложил вывеску в чемодан, опустил рукава рубашки, подтянул галстук, надел пиджак и сел ждать объявления на посадку.

Вывеска действительно пришлась очень кстати в комнате моего кузена, и даже когда Шелли подрос и сменил Мистера Арахиса и его друзей на вкладыши из «Плейбоя», «Брэниф» остался на месте. Шелли сказал, что он очень даже на месте, потому что нетрудно представить под этой пальмой телок с бокалом пиньи колады, демонстрирующих шикарный загар. Можно даже представить их в качестве стюардесс «Брэнифа», предлагающих вам на выбор кофе, чай, молоко и все остальное.

Да, это было много лет назад. Шелли уже стал доктором, и теперь у него в приемной висит реклама его страховой медицинской компании, и никому на свете не придет в голову ее стибрить. Дядюшка Гай вышел на пенсию и живет в Помпано-Бич, штат Флорида, стрижет купоны, играет в гольф и добавляет марки в свою коллекцию. Я всегда, когда воровал коллекции марок, вспоминал про дядюшку Гая. Он коллекционирует Британское Содружество, и время от времени на протяжении всех этих лет мне приходило в голову, что ему пригодятся какие-нибудь редкие марки Викторианской эпохи или особо ценные времен Эдуарда VII, и тогда я посылал их ему вместе с запиской, что нашел их между страниц старинного издания «Мартина Чезлвитта». Если Гай и подозревал, что у марок менее добропорядочное происхождение, то он слишком благородный джентльмен, чтобы заговорить об этом, и слишком страстный коллекционер, чтобы отослать их обратно.

Я — единственная черная овца в семье и порой задумываюсь, почему так вышло. С такими выдающимися образцами нравственности как со стороны Роденбарров, так и со стороны Гримзов откуда у меня врожденная склонность прибирать к рукам все, что плохо лежит?

Неправильный ген, думается мне иногда. Сумасшедшая хромосома. Но потом я вспоминаю дядюшку Гая, и меня опять одолевают сомнения. Посмотреть на его жизнь — честнейший бизнесмен, высоконравственный и законопослушный. Но однажды в аэропорту он продемонстрировал изобретательность махинатора и смелость вора-домушника. Кто знает, кем бы он стал, если бы жизненные обстоятельства ранее не развернули его в ином направлении?

Вряд ли у него открылся бы мой прирожденный талант к замкам. Это дар. Но любой человек при минимальной тренировке способен освоить абсолютно все, что необходимо знать про замки и про то, как их обходить.

Если Гай управляется с пинцетом для марок, он вполне мог освоить и отмычки. А Шелли, который стал хирургом, безусловно способен приложить те же самые навыки к произведениям Рэбсона и Сигела. Все мои родственники, соверши они однажды крутой поворот налево, могли двинуться в неправильном направлении. И если бы они избрали своим ремеслом грабежи, уверен, они бы вполне преуспели в этой области.

Но вместо этого все они вели образцовый образ жизни, а я готовился вломиться в гостиничный номер к пожилой леди.

Вот и думайте.

Антея Ландау числилась в «Желтых страницах», в разделе «литературные агенты». У меня был городской номер ее телефона, и я уже набрал почти все цифры, как рука сама надавила на рычаг. Если я позвоню по ее личному номеру, мой вызов будет зафиксирован, а мне это нужно?

Я набрал 7, потом 602. Прослушав шесть длинных гудков, я положил трубку.

Неужели это так легко? Неужели мне так повезло? Неужели она действительно куда-то ушла — поужинать, или в театр, или на встречу со старым другом?

В принципе это возможно. Конверт, который я для нее оставил, исчез, из чего можно сделать вывод, что она могла спуститься и забрать его. (С той же долей вероятности можно сделать вывод, что Карл или кто-то другой из персонала отеля отнес почту к ней в номер — вполне естественно оказать знаменитой затворнице такую услугу.)

Хотя, даже если она сама взяла почту, это еще не означает, что она не вернулась сразу же к себе в номер. Но сейчас она не отвечает на телефонный звонок, а это о чем-то говорит, не так ли?

Возможно, это говорит о том, что она спит крепким сном. Еще нет девяти вечера, и большинству моих знакомых пока рановато отправляться на боковую, но откуда мне знать режим Антеи Ландау? Может, она задремала? Может, она спит вечером и потом всю ночь бодрствует? У пожилых людей сон обычно некрепкий, и телефонный звонок может его нарушить, но кто рискнет утверждать, что она не отправилась в объятия Морфея, проглотив коктейль «Смирнофф Айс» с секоналом, и теперь спит так крепко, что ее и землетрясение не разбудит?

Может, она была в ванной, когда звонил телефон, и просто не успела взять трубку? Вдруг она смотрит телевизор и никогда не отвечает на телефонные звонки во время «Сайнфелда»?[5]

А если попробовать еще раз? Я потянулся к телефону, но вовремя остановился, убрав руку на колени, пока она не натворила глупостей. Я позвонил один раз, и никто не ответил. Я что, хочу провести в отеле трое оплаченных суток? Я что, хочу получить какую-то гарантию, что ее нет в номере и я могу проникнуть туда и выйти незамеченным? Если мне нужны гарантии — я выбрал не тот бизнес.

Пора приступать к работе.

Глава 4

В «Паддингтоне» была единственная пожарная лестница, и на двери, через которую можно туда попасть, висела табличка, извещавшая, что дверь открывается в одну сторону. То есть гости отеля могут выйти, но обратно вернуться можно только через вестибюль.

Ну и ладно.

Я вышел на лестницу и поднялся на два пролета. На площадке пятого этажа я обнаружил вмонтированный в стену пожарный кран с массивным тусклым медным наконечником и подумал, что место для него выбрано как нельзя лучше, потому что лестница провоняла табаком. Очевидно, кое-кто из персонала отеля усвоил привычку устраивать перекур на площадках, и, будь тут горючие материалы, они бы давно уже полыхали. Но здесь не было ничего, кроме металлической лестницы и оштукатуренных стен, если не считать самого пожарного крана, но вам ведь не случалось слышать, чтобы пожарные краны воспламенялись?

На шестом этаже я приложил ухо к двери. Не уловив ни звука, кроме стука собственного сердца, я достал инструменты и приступил к работе. Собственно, работы никакой не было. Я просто воткнул стальную пружинку между дверной рамой и язычком замка, вышел в холл шестого этажа, излучая всеми порами спокойствие и уверенность в себе, и тут же наткнулся на оценивающий взгляд особы, ждущей лифт.

— Добрый вечер, — сказала она.

— Добрый вечер.

Хм, таким он и был — до этого момента. При обычных обстоятельствах подобная встреча ничуть бы его не испортила. Высокая стройная женщина с кожей цвета кофе с большим количеством сливок и сахара. Высокий лоб, тонкий длинный нос, выдающиеся скулы и заостренный подбородок. Волосы заплетены в тугие косички, что мне обычно кажется вульгарным, но в данном случае выглядело вполне симпатично. Она была одета в то, что вы, вероятно, назвали бы жилетом без пуговиц, — поверх того, что вы, безусловно, назовете юбкой и блузкой. Жилет был алым, блузка — канареечно-желтой, а юбка — ярко-синей. Сочетание цветов могло бы показаться кричащим, но почему-то не казалось. На самом деле в этой цветовой гамме было что-то обнадеживающе знакомое, хотя я и не мог сообразить, что именно.

— Похоже, мы не встречались, — проговорила она. — Меня зовут Айзис Готье.

— Джеффри Питерс.

Черт побери, подумал я. Я ошибаюсь уже второй раз подряд. Я же Питер Джеффрис, а не Джеффри Питерс. Почему я никак не запомню такой пустяк, как собственные имя и фамилия?

— Могу поклясться, — продолжала она, — что вы только что вышли из двери, которая ведет на лестницу.

— Серьезно?

— Да.

Я-то помнил, что сегодня днем видел ее в вестибюле, и для этого мне не понадобилось смотреть на нее дважды. Забыл, во что она была одета тогда, но уверен, во что-то менее яркое, чем сейчас. И тогда я не обратил внимания на ее глаза. Теперь я заметил, что они васильково-голубые, что означало либо контактные линзы, либо генетическую аномалию. В любом случае эффект потрясающий. Таких потрясающих женщин я не встречал уже много лет и только молил Бога, чтобы пришел лифт и унес ее к чертовой матери из моей жизни.

— А эти двери закрываются автоматически, — продолжала она. — Их можно открыть только из холла, но не со стороны лестницы.

— Готье, — задумчиво протянул я. — Это ведь французская фамилия, если не ошибаюсь?

— Совершенно верно.

— Был такой писатель, Теофиль Готье. «Мадемуазель де Мопен». Был у него такой роман. Неужели родственник?

— Конечно, — кивнула она. — Кому-нибудь. Но не мне. Как вам удалось попасть сюда с лестницы, мистер Джеффрис?

— Я выходил, — сообщил я, — а чтобы дверь не захлопнулась, заложил язычок куском бумаги.

— И эта бумажка до сих пор торчит в замке?

— Нет, сейчас я ее вынул, чтобы дверь функционировала как положено.

— Вы предусмотрительны, — тепло улыбнулась она.

Зубы у нее были ослепительно белые, губы полные… Кстати, я еще не упоминал ее голос — низкий, с легкой хрипотцой? Она была почти само совершенство, но мне не терпелось с ней распрощаться.

— А почему, — логично продолжила Айзис, — вам захотелось воспользоваться лестницей, мистер Джеффрис?

— Оставим формальности, — предложил я. — Зовите меня просто Питер.

«А вы зовите меня Айзис», — полагалось бы ответить ей. Но она лишь повторила свой вопрос. По крайней мере, к этому моменту я придумал ответ.

— Покурить захотелось, — заявил я. — У меня в комнате курить нельзя, нарушать правила я не хотел и решил подымить на лестнице.

— Вот чего мне не хватало, — заметила она. — Сигареты. Не угостите, Питер?

— К сожалению, последнюю выкурил.

— Какая жалость. Полагаю, вы курите очень легкие.

К чему это она?

— Видите ли, от вас совершенно не пахнет табаком.

— Неужели?

— Поэтому я не думаю, что вы вышли на лестницу ради сигареты. — Она потянула носом. — На самом деле я вообще сомневаюсь, что вы в последние годы брали в рот сигарету.

— Вы меня поймали, — обезоруживающе улыбнулся я.

Обезоружить ее оказалось ничуть не легче, чем отряд мичиганской милиции.[6]

— Безусловно, — согласилась она, — но на чем? Что вы делали на лестнице, мистер Джеффрис?

Черт побери, подумал я. Мы снова вернулись к «мистеру Джеффрису» — а ведь только что почти перешли на «ты».

— Шел в гости к одному человеку, — признался я.

— Да?

— К человеку, который живет на другом этаже. Я хотел пройти незаметно, потому что моему другу не хотелось бы, чтобы кто-то узнал об этом визите.

— Поэтому вы воспользовались лестницей.

— Да.

— Потому что, если бы вы воспользовались лифтом…

— Карл мог бы увидеть меня на экране камеры наблюдения.

— Вряд ли. А даже если бы увидел?

— Или я мог столкнуться с кем-нибудь в лифте.

— Вместо этого вы столкнулись со мной.

— Это да.

— В холле.

— Да. — Ожидающей этого проклятого лифта, добавил я про себя, который, очевидно, сломался, потому что в ином случае где его черти носят?

— И как зовут вашего друга?

— Этого я не могу сказать.

— Что ж, хорошо, — согласилась она. — Вы джентльмен, а это редкость в наши дни. Мужчина или женщина?

— Мне казалось, это вполне очевидно, — ответил я. — Вы только что назвали меня джентльменом, я назвал вам свое имя. Следовательно, я, разумеется, мужчина… О-о, вы имели в виду моего друга?

— Вы сообразительны.

— Мой друг — женщина, — признался я. — Но боюсь, это все, что я готов сообщить вам. А вот и ваш лифт.

— И вовремя, — ответила она, не делая ни малейшего движения в его сторону. — Иногда приходится ждать вечность. А она постоянно живет здесь? Или временно?

— А какое это для вас имеет значение?

— Она, должно быть, из постоянных. Иначе вы бы сняли один номер. И вероятно, она живет одна, не то вы бы встречались не у нее, а у вас в номере.

— Позвольте задать вам один вопрос, — произнес я.

— Один вы уже задали. Вы спросили, имеет ли для меня значение, постоянная жительница отеля ваша подруга или нет. Полагаю, никакого.

— Тогда второй вопрос. Чем вы занимаетесь? Мне кажется, из вас вышел бы хороший частный детектив, приди вам в голову такая мысль.

— Никогда об этом не задумывалась. Но мысль интересная. Спокойной ночи, Питер. — Наконец она вошла в лифт, и двери закрылись.

На мой вопрос она так и не ответила, и я до сих пор не знаю, чем она занимается и чем вообще дышит. Но по крайней мере мы снова почти перешли на «ты».

Ни малейшего лучика света не пробивалось из-под двери номера 602.