Вор во ржи

— Нет, если мне придется спешить. В ином случае — безусловно, они отдадут мне деньги, если верну старину Падди в хорошем состоянии.

— Я не это имела в виду.

— Не это?

— Не совсем. Я имела в виду — сможешь ли ты с ним расстаться? У меня самой в детстве был такой мишка, и я никогда не рассталась бы с ним ни за полсотни, ни за пять сотен. Он был моим маленьким другом.

— У меня тоже хороший медведь, — заметил я, — но трагедии расставания я как-то не предполагаю. У нас не было достаточно времени, чтобы сблизиться, и если все пройдет хорошо, меня не будет там раньше, чем мы успеем друг к другу глубоко привязаться.

— Как знать.

— Ты сомневаешься?

— Мне хватило десяти секунд, чтобы влюбиться в своего паддингтонского мишку, Берн. Конечно, я тогда была моложе. Теперь я так быстро не привязываюсь.

— Ты стала старше.

— Правильно.

— Опытнее. Более зрелой.

— Разумеется.

— Сколько тебе потребовалось, чтобы втюриться в Эрику?

— Около десяти секунд, — честно призналась она. — Но это другое. Мне достаточно было только посмотреть на нее. Она красавица. Правда, Берни?

— Она очень симпатичная.

— Ты бы и сам мог за ней приударить, верно?

— Нет, — ответил я. — По вполне понятным причинам. Но если рассмотреть этот вопрос гипотетически — почему бы и нет? Она привлекательная женщина.

— Красота — лишь внешность, — глубокомысленно заметила Кэролайн. — Но по-моему, если ты не рентгенолог, этого достаточно. Берн, ты все время меня разглядываешь. Весь вечер украдкой бросаешь на меня взгляды — и вот опять.

— Извини.

— Может, тебе еще выпить? Хотя не уверена, что это хорошая мысль.

— Я тоже. Кэролайн, у тебя изменилась внешность. Вот почему я тебя разглядываю.

— Думаю, дело в прическе.

— Мне тоже поначалу так показалось, но есть что-то еще. В чем дело?

— Тебе померещилось, Берн.

— Губная помада, — сказал я. — Кэролайн, ты стала пользоваться помадой!

— Не так громко! Что с тобой, Берн?

— Извини, но…

— А если я закричу: «Эй, Берн, откуда эти румяна и накрашенные ресницы?» Ты же понимаешь, что через секунду весь зал будет на тебя пялиться.

— Я же сказал — извини. Ты просто застала меня врасплох, вот и все.

— Да, это было настоящее нападение из засады. Мы просидели с тобой целый час, а я только сейчас подкралась и накинулась на тебя.

— Помада, — повторил я.

— Ну хватит, Берн. Тоже мне событие.

— Длинные волосы и помада.

— Не длинные волосы. Длиннее — вот и все. А помады совсем чуть-чуть, только для цвета.

— А для чего все остальные ею пользуются? Для того она и предназначена — усиливать цвет.

— Согласна. Только не будем раздувать из этого дело федерального значения, ладно?

— Губная помада, — продолжал изумляться я. — Мой лучший друг превращается в накрашенную лесбиянку.

— Берн…

— Прощай, «Л. Л. Бин», здравствуй, «Виктори Сикретс».

— Тоже мне секреты. Знаешь, сколько каталогов они рассылают ежемесячно? На мне они деньги не сделают, Берн. Все, что мне у них нравится, — картинки разглядывать.

— Придется поверить на слово.

— Знаешь, мой шкаф уж точно не забит фланелевыми рубашками. Я никогда не косила под мужика. А блейзер со слаксами еще не делают меня активной лесбиянкой, верно?

— Безусловно.

— И я всего лишь слегка коснулась губ помадой. Ты целый час сидел напротив и ничего не заметил.

— Я заметил, — возразил я. — Только никак не мог понять, что именно.

— В этом и смысл. Это не вульгарно. Легкий намек.

— На женственность.

— На юность, — парировала она. — Будь я подростком, мне бы этого не требовалось, но я уже в том возрасте, когда природе следует немного помочь. Не смотри на меня так, Берн.

— Как?

— Так. Ну ладно, черт побери. Это была идея Эрики. Теперь ты счастлив?

— Я давно счастлив.

— Она лесбиянка, знающая толк в губной помаде, — пояснила Кэролайн. — А я против этого никогда ничего не имела, Берн, ни в философском, ни в эстетическом смысле. Мне нравятся лесбиянки с губной помадой. Мне кажется, они страстные. — Она пожала плечами. — Я просто не думала, что стану одной из них, вот и все. Не думала, что гожусь для этого.

— Но теперь передумала?

— Эрика считает, это от низкой самооценки и неуверенности в собственной внешности. Она думает, что более женственная прическа и капелька губной помады изменят мое представление о себе, и, по-моему, она права. Как бы то ни было, я ей нравлюсь в таком виде.

— С результатом не могу спорить.

— Так я и думала.

— И ты выглядишь очень мило. Должен сказать, очень хотелось бы увидеть тебя в платье.

— Прекрати, Берн.

— Например, с глубоким декольте и кружевной отделкой. Это всегда очень мило. Или в пейзанской блузке с большим круглым вырезом, в цыганском стиле. Это тебе пойдет.

Она сделала круглые глаза.

— Или дирндль,[4] — продолжал я. — Кстати, а как выглядит дирндль?

— Для меня это выглядит типографской опечаткой. Не знаю, что это такое, и не собираюсь узнавать. Мы не могли бы поговорить о чем-нибудь еще, Берн?

— Серьги, — предложил я. — Большие золотые кольца хорошо будут смотреться с пейзанской блузкой, но не знаю, подойдут ли они к дирндлю?

— Давай дальше, Берн. Что бы нам еще обсудить? Колготки? Высокие каблуки?

— И духи! — воскликнул я, выпрямился и потянул носом воздух. — Ты пользуешься духами.

— Это одеколон, — сказала она. — У меня на работе уже несколько лет стоит бутылка. Иногда я после работы побрызгаюсь немного, чтобы перебить запах псины.

— Ну надо же.

— Не делай такое лицо. Знаешь, даже не могу передать, какое удовольствие я получила от нашей беседы, и очень рада, что ты позволил мне угостить тебя парой рюмок. Ты действительно немного расслабился, хотя я и выпила их сама.

— Да, но…

— Но все хорошее быстро кончается, — продолжила она, — в том числе и наша блестящая беседа. Пора расходиться. У меня позднее свидание с прекрасной женщиной. А у тебя свидание с медведем.

Глава 3

Поскольку я пропустил ланч, можно сказать, что мне пришлось принять две двойные порции ржаного виски на голодный желудок. Спасибо Кэролайн, их эффекта я не почувствовал. И все же меня не оставляла мысль, что неплохо было бы что-нибудь перехватить, и на обратном пути в «Паддингтон» я заглянул в одно местечко с западноафриканской кухней, которое давно намеревался посетить. Я заказал тушеные овощи с земляными орехами, потому что это звучало весьма экзотично, но лишь пока я не обнаружил, что «земляной орех» — просто другое название нашего старого доброго арахиса. Тем не менее вкус был экзотический, а официанты — дружелюбные. Я заказал бокал сока баобаба, что звучало еще более экзотично, чем земляные орехи, но только не спрашивайте меня, каков он на вкус, потому что у них его не оказалось. Пришлось взять лимонад, и у него был вкус лимонада.

Остальной путь до отеля я проделал пешком и в вестибюле не увидел никого из старых друзей, если не считать портье за конторкой — того же самого парня, который оформлял меня почти восемь часов назад. Я подошел взять ключ и вскользь заметил, что у него, похоже, очень длинная смена.

— С полудня до полуночи, — ответил он. — Я должен был смениться в восемь, но у Паулы сегодня концерт. Она — фокусник и сегодня вечером выступает в клубе холостяков.

— Фокусник в клубе холостяков?

— Она выступает ню.

— О-о.

— Она заменяла меня, когда я ходил на пробы, и я рад оказать ей ответную услугу. Впрочем, хочется надеяться, что она появится до полуночи, иначе придется торчать здесь до четырех, пока не придет Ричард.

— А завтра вы опять с полудня?

Он кивнул, подался вперед и оперся локтем о стойку. В нем была какая-то мягкость, бескостность, которая напомнила мне Пластикового человека из комиксов.

— Да, но я закончу в восемь, так что все не так уж плохо. — Он нахмурил брови. — Я помню, вы на четвертом этаже, но забыл, в каком номере.

— Четыре-пятнадцать.

— Это небольшой номер. Надеюсь, все в порядке?

— Да, конечно.

— Может, через день-другой смогу предложить вам что-нибудь попросторнее.

— Не стоит беспокоиться. Я собираюсь пробыть здесь всего пару суток.

— Вот то же самое говорил я себе двадцать лет назад, — заметил портье и пригладил пальцем бровь. — И с тех пор так тут и застрял. Я прожил здесь лет семь, и в какой-то момент мистеру Олифанту понадобился кто-нибудь, чтобы сидеть за стойкой, а он как раз проявил невероятное великодушие, когда я задолжал ему за номер за три или четыре месяца. Так вот я и сел и продолжаю сидеть, если время позволяет. Видите ли, я актер.

Он уже упоминал о пробах, так что последнее заявление не удивило меня. Заодно оно объясняло периодически всплывающий английский акцент.

— Меня зовут Карл Пилсбери, — решил представиться он. — Вы могли видеть меня на сцене.

— То-то я думаю — мне знакомо ваше лицо.

Он назвал несколько пьес, в которых играл, — все за пределами Бродвея, затем сказал, что я вряд ли мог их посмотреть, поскольку меня не было в городе.

— Но вы могли видеть меня по телевизору, — предположил он. — Пару лет назад я сыграл служащего авиакомпании в рекламе экседрина. И у меня было несколько небольших ролей в сериале «Закон и порядок». Знаете, как говорится, «не бывает маленьких ролей, бывают маленькие гонорары».

— Смешно, — сказал я.

— Вы находите? Это я сам придумал, и мне нравится, но, кажется, не все смысл улавливают. С этим можно было выходить на сцену. У меня был свой номер, с которым я пытался выступать в комедийных клубах, и материал был хороший, но мне, признаться, часто казалось, что получалось как-то плоско. Наверное, я не особенно смешон. Смешон по-своему, но не так, чтобы все животики надорвали.

Смешон по-своему — это точно. Я поддерживал разговор, время от времени вставляя несколько слов, большего от меня и не требовалось, все остальное он взял на себя. Он многое рассказал о себе — достаточно, чтобы развеять всяческие сомнения, если у меня таковые и были, что он действительно работал актером, но заодно поведал кое-что и об отеле, о том, как здесь живется и работается — словно в большой любящей семье, хотя и не совсем нормальной, учитывая наличие чокнутых тетушек и эксцентричных дядюшек.

Он заставил меня задуматься, не стать ли мне тоже постоянным клиентом отеля, продлив мои три дня на несколько десятилетий. Может, я тоже приду к тому, чтобы при случае сесть за столик регистратора и рассказывать постояльцам, что рассматриваю это лишь как временное пристанище в ожидании часа, когда мне привалит настоящая работа — ограбление со взломом.

К моменту нашего расставания я знал об отеле «Паддингтон» даже больше необходимого, а о Карле Пилсбери — куда больше, чем нужно. Он пожелал мне спокойной ночи, а я пожелал ему, чтобы смена пришла вовремя, после чего взял свой ключ и направился к лифту.

Как я заметил, в ящике под номером 602 лилового конверта больше не было.

Номер я нашел таким же, каким оставил, с медвежонком на каминной полке. Я кивнул ему, не будучи готов вступить в беседу с этим созданием, но и не имея сил полностью его игнорировать.