Вор во ржи

Из этого я сделал вывод, что освещение в номере выключено, а чтобы перепроверить себя, заглянул в замочную скважину. Свет не горит, на телефонные звонки никто не отвечает, ну и что с того? Либо ее нет, либо она крепко спит. Либо она была в ванной, когда я звонил, а теперь сидит в темноте наедине с воспоминаниями об авторах, которых она открыла, и издателях, которых надула.

Труби отбой, потребовал внутренний голос. Руби концы, сматывай удочки. Поднимай якорь, подбирай задницу и сваливай, пока не поздно.

Я внимательно выслушал этот слабенький призыв и уловил в нем отголоски здравого смысла. Почему бы к нему не прислушаться?

Почему? Антея Ландау подождет. Она никуда не денется, равно как и ее собрание писем. Почему бы не переждать ночь?

Почему? — вскинулся другой внутренний голос. Я тебе объясню почему. Потому что именно так все и начинается — с откладывания элементарного ограбления. Дальше, да будет тебе известно, однажды солнечным утром ты не откроешь свою книжную лавку, не желая сидеть в такой день в магазине. Или пойдет дождь, и тебе не захочется выходить из дому. Промедление — вор времени, больше того — это опасная привычка, как и самооправдание, и, если дать им палец, они всю руку отхватят, а далее, да будет тебе известно, ты начнешь пить перед ночной работой, без подготовки вламываться в чужое жилье и промышлять по мелочам в отелях без обслуги и, разумеется, без плюшевых мишек.

Вам кажется, что я преувеличиваю? Пусть это останется на вашей совести. Моя никогда не знала чувства меры и не училась искусству легкого отношения к миру. Это беспокойная совесть с пронзительным внутренним голосом, и я опасаюсь велеть ей заткнуться.

Я постучал, не слишком громко, в дверь номера Антеи Ландау. Ответа не последовало, и я постучал еще раз. Снова не дождавшись никакой реакции, я быстро огляделся по сторонам. Ни Айзис, слава богу, ни кого другого я не увидел.

Я мог бы попробовать ключ от собственной двери. Дубликаты существуют всегда — в отеле с тысячью комнат не бывает тысячи различных ключей, — но я решил не тратить лишние секунды. Мои отмычки сработали почти так же быстро.

Дверь на бесшумных петлях открылась легко. В номере было темно и тихо. Я проскользнул внутрь, прикрыл дверь за собой и постоял некоторое время, давая глазам привыкнуть к темноте. Полагаю, они привыкли, но сказать наверняка было трудно, потому что я все равно ничего не видел. Вероятно, в номере были глухие шторы, и, вероятно, она их задернула, и, вероятно, моль их еще не прогрызла, потому что единственный свет, который я видел, исходил из узкой щели под дверью.

Я достал карманный фонарик и обвел тонким лучом комнату, начиная с двери, через которую только что вошел. С удовольствием обнаружил свободно висящую дверную цепочку — еще одно подтверждение тому, что я в номере один. Она бы наверняка накинула ее, запирая дверь изнутри, и это могло бы отправить меня на всю ночь в номер 415. (Нельзя сказать, что дверная цепочка — серьезная преграда. Физически сильный вор может сорвать ее ударом плеча или перекусить мощными кусачками; искусный вор умеет преодолевать все запоры, не нанося им вреда и не оставляя следов.)

У меня в заднем кармане была припасена пара пластиковых перчаток, и я натянул их, прежде чем к чему-либо прикоснуться. Потом повернул ручку замка, накинул цепочку и внимательно огляделся — насколько позволял свет карманного фонарика. Номер представлял собой сочетание кабинета с гостиной. Две стены были заставлены книжными полками, у третьей стояли шкафы с документами. Книжные полки высились до потолка, а над шкафами я разглядел несколько десятков фотографий и писем в простых черных рамочках.

Вот здесь, стало быть, и вела свои дела Антея Ландау. Я мог представить ее за столом, дымящую (пепельница была забита окурками), пьющую кофе («Оставь меня в покое» — гласила надпись на трехсотграммовой кружке) и ведущую бесконечные телефонные переговоры. Я мог вообразить ее и в кресле эпохи королевы Анны — с подголовником. Вот она сидит под сильной лампой для чтения, положив ноги на мягкую скамеечку, и перелистывает рукописи. В том числе, как я полагал, и ранние произведения Гулливера Фэйрберна — от его потрясающего дебюта «Ничей ребенок» до последней книги, которую она представляла, — «Дар жертвенности».

Должен признаться, меня пробрала дрожь. Впрочем, со мной так всегда бывает, когда я оказываюсь в чьем-то жилище или на рабочем месте, преодолев все приспособления, предназначенные, чтобы не допустить меня туда. Кражи дают возможность оплачивать жилье и кошачий корм для Раффлса, но я никогда не рассматривал их лишь как способ заработать на жизнь. Это — призвание. Та дрожь, которую я впервые испытал подростком, пробираясь к соседской маслобойке, так до конца и не прошла, и я каждый раз испытываю тот же восторг, когда совершаю кражу со взломом. Я прирожденный вор, хвала Господу, и мне это нравится. Всегда нравилось, и боюсь, в дальнейшем ничего не изменится.

Но эта комната вызвала бы у меня дрожь, даже если бы я посетил ее на вполне законных основаниях, если бы сама знаменитость распахнула передо мной дверь. «Ничей ребенок» произвел на меня неизгладимое, восторженное впечатление — как на каждого замкнутого и полуобразованного американского подростка. Разумеется, главный герой романа, страдающий Арчер Мэйнуоринг, оказался моим лучшим другом, с которым просто не довелось встретиться раньше, и всю свою историю он рассказывал, обращаясь непосредственно ко мне.

Именно здесь, в этой комнате, гораздо более молодая тогда Антея Ландау прочитала первые страницы «Ничьего ребенка» и сразу же разглядела появление нового и значительного таланта в американской художественной литературе. Она в один присест проглотила книгу, сделав лишь паузу, чтобы позвонить издателю и сообщить, что нашла нечто такое, что ему необходимо прочитать.

Остальное — это история публикации, но все началось здесь, в этой комнате.

В этой насквозь прокуренной комнате. Сейчас так много людей бросают курить, это развлечение запрещено в таком большом количестве общественных и частных заведений, что я уже практически отвык от табачного дыма. Конечно, я ощущаю дымок чьей-нибудь сигареты на улице, да и в «Бам Рэп» всегда найдется несколько курящих, но здесь совсем другое дело. Антея Ландау закурила, войдя в эту комнату, и похоже, с тех пор не выпускала сигарету изо рта. Разумеется, она никогда не выходила на лестничную площадку. Она сидела в номере и дымила как паровоз.

Если бы я, не дай бог, еще раз встретился с Айзис Готье, ей бы не удалось раздуть ноздри и заявить, что я некурящий. Трудно сказать, насколько моя одежда уже пропиталась табачным дымом (тем более пока я здесь), но маловероятно, что на ней это никак не скажется.

Наряду с табаком в комнате пахло еще чем-то. Запах был иным, но в чем-то схожим, я чувствовал его, но не мог точно определить.

Однако зачем я стою тут и принюхиваюсь, как собака, высунувшая голову в окно автомобиля? Профессиональное возбуждение, согласен, но ты получишь куда меньше удовольствия, если тебя застукают на месте преступления.

Я прошел прямо к верхнему ящику второго шкафа с папками, помеченному буквами У — Ф. Он оказался не заперт. Держа фонарик в одной руке, другой я принялся перебирать папки. Там оказалось еще несколько пухлых папок на букву У — Уилсон, Джей Фостер, и Уинсли, Оливер, а далее пошли по порядку — Фадимэн, Гордон П., Файнер, Джулиан. Если это писатели, подумал я, то не слишком удачливые. Такие фамилии мне не попадались. Далее появился Фармер, Роберт Крэйн, об этом я слышал и даже выложил одну его книжку на прилавок. Если никто не купил или не стибрил ее — она до сих пор там лежит.

Я продолжал искать — в надежде на то, что Фэйрберн, Гулливер, присутствует здесь, хотя, может, не совсем на своем месте, но его не оказалось, и я даже не сильно удивился. Ничто не достается легко, не так ли?

Я собирался приступить к более тщательным розыскам папки Гулли Фэйрберна, но сначала сделал то, что надо было сделать с самого начала, до того, как лезть в шкаф. Я направился к спальне — убедиться, что действительно один в номере.

Дверь спальни оказалась приоткрыта на несколько дюймов. Я толкнул ее и вошел внутрь. Шторы тут тоже были плотно задернуты, и при выключенном фонарике здесь было темно, как в брюхе коровы. Воздух насквозь пропитан застоявшимся табачным дымом.

Запах дыма перебивал все остальные запахи — постели, пудры и одеколона. И еще чувствовался тот, другой запах, причем сильнее, чем в кабинете. Я сморщил нос, но мне все еще никак не удавалось его идентифицировать.

Может, папка Фэйрберна лежит на ночном столике. Желание, несомненно, отец мысли: мне хотелось поскорее схватить ее и убраться куда подальше, но похоже, на это мало надежды. Может, Ландау сидит в постели с чашкой горячего шоколада, размышляя над письмами от ее самого знаменитого клиента. Может, она тешит себя воспоминаниями либо мечтает, сколько денег ей принесут эти письма.

Я был совершенно уверен, что в спальне никого нет — я не слышал дыхания, не чувствовал присутствия другого человека, но тем не менее, включая фонарик, прикрыл его ладонью.

И тут же выключил, увидев на подушке голову в обрамлении светлых волос.

Я замер и затаил дыхание, пытаясь уловить какой-нибудь звук, означающий, что я потревожил ее сон. Но ничего не услышал и на цыпочках, стараясь не произвести ни малейшего шума, попятился в кабинет. Если папка лежит на ночном столике — а я этого не заметил, равно как и самого ночного столика, — если она там, то пусть там и остается. В мои планы не входило будить женщину. Если она откроет глаза и увидит меня, это может напугать ее до смерти. А если она закричит, это может напугать до смерти меня.

В кабинете я решил обследовать письменный стол. У стола было семь ящиков: по три в каждой тумбе и один посередине. Я открывал их один за другим, пока не наткнулся на запертый. Ящик, который стоит запирать, обычно оказывается тем самым, который стоит отпереть.

Замки в письменных столах никогда не были проблемой. Чуть сложнее при недостаточном освещении и если работаешь в перчатках, стараясь не произвести никакого шума, но тем не менее работа элементарная.

Я очень надеялся, что там не окажется пистолета. Оружие, если его ищешь, чаще всего оказывается в запертых ящиках письменных столов. Таким образом, первый шаг хозяина при самозащите — это вспомнить, куда он положил ключ.

Я никогда не любил оружие, и особенно не люблю то, которое можно найти в письменных столах. Оно лежит там для того, чтобы люди могли стрелять в грабителей, а против этого я протестую. Мне неприятна даже сама мысль об этом.

Я открыл ящик и не нашел пистолета, но и папки Фэйрберна тоже там не было. Если бы я располагал неограниченным временем, то запер бы его снова, но сейчас я этого делать не стал. Я открывал и закрывал другие ящики, бегло заглядывал внутрь, не находил Фэйрберна, впрочем, пистолетов тоже не находил, и…

Порох.

Вот чем здесь пахло. Порох, кордит — назовите как угодно. Здесь пахло так, как пахнет в помещении, где стреляли. Теперь я чувствовал этот запах совершенно отчетливо, в спальне пахло сильнее, я не слышал ее дыхания, а судя по тому, как она курит, дыхание у нее должно быть довольно шумным, и…

Я вернулся в спальню. Больше думая о быстроте, нежели о скрытности, подошел прямо к кровати. Дыхания по-прежнему не было слышно, а на таком расстоянии это означает, что его попросту нет.

Я протянул руку и прикоснулся ко лбу.

Она была мертва. Она была холоднее, чем полагается живому человеку, но все еще не комнатной температуры. Умерла она совсем недавно, но, во всяком случае, раньше, чем я положил руку ей на лоб. Если бы она пролежала здесь долго, в этом маленьком помещении я бы почувствовал запах не только табачного и порохового дыма.

А что я тебе говорил? — вскинулся внутренний голос. Разве я не говорил: труби отбой? Не предлагал сматывать удочки? Ты меня послушал? Ты хоть когда-нибудь меня слушаешь?

Я уже слушал, но не внутренний голос. Я слушал звуки, которые доносились из коридора. Я слышал шум шагов, причем его производило множество ног, страдающих плоскостопием. Еще я слышал голоса. Я слышал мужские голоса и стук в двери номеров. Я не мог разобрать, что они говорят, но сомневаюсь, что мне хотелось бы это услышать.

А вот кто-то уже стучит в мою дверь — ну, в дверь мисс Ландау — и громко кричит «полиция!» и «откройте!». Я догадался, что это полиция, и открывать дверь мне хотелось меньше всего на свете.

Раздвинув шторы, я выглянул в окно. Пожарной лестницы нет, улица лежит далеко внизу.

Я услышал поворот ключа в замке — универсального ключа, которым пользуются сотрудники отеля. К тому моменту, как дверь приоткрылась, я уже был в спальне. Цепочка задержала их, пока я путался в занавесках. Я распахнул окно, и — слава Богу и святому Дисмасу[7] — здесь была пожарная лестница.

Я выбрался на нее и захлопнул за собой окно на мгновение раньше, чем они ворвались в номер.

Глава 5

Пребывание мое на пожарной лестнице было недолгим. Я только пропустил освещенные окна на пятом и четвертом этажах. Освещенная комната не обязательно означает присутствие людей, но мне не хотелось тратить время на более тщательную проверку. Спускаясь дальше, я нашел наконец темную комнату на третьем этаже. Окно оказалось закрыто, но не заперто. Я открыл его, перебрался через подоконник и плотно закрыл за собой.

Задернув шторы, я включил свет и некоторое время постоял, переводя дыхание. Номер был занят — либо женщиной, либо мужчиной-трансвеститом, судя по набору косметики на подзеркальном столике. Кто бы это ни был, он явно отправился хорошо провести вечер в городе. Если внезапный приступ ностальгии не погонит ее прямиком в аэропорт, рано или поздно она вернется. Следовательно, я не могу оставаться здесь вечно, но на данный момент я в полной безопасности.

В полной безопасности и в чужом жилище. В таких обстоятельствах моя вторая натура обязательно начинает осматриваться в поисках чего-нибудь стибрить. Я нелегально проник в чужое помещение. Я там, где мне быть не полагается. Но если я уже здесь, почему бы что-нибудь не прихватить?

Например, серьги с ожерельем.

Если мне не положено их брать, какого черта они валяются на самом виду? То есть они лежали в шкатулке размером с ладонь, которая была засунута под трусы и лифчики во втором ящике гардероба. Ну, может, это и не означает «на самом виду», но все же…

В каждой сережке красовался рубин весом в карат, обрамленный алмазной крошкой. Рубины в ожерелье были крупнее, на глаз — по три или четыре карата. Вокруг них было, разумеется, множество искусственных рубинов, а я не имел ни ювелирной лупы, ни времени, чтобы рассмотреть их повнимательней, но на первый взгляд это была стоящая вещь. Хороший цвет, без явных включений. И оправа из золота… Как минимум, восемнадцать или даже двадцать два карата.

Если бы это была фальшивка, они бы были крупнее. Да и кто вставляет фальшивые рубины в оправу из чистого золота? Мне они показались настоящими, а если так, то стоимость их была вполне достаточной, чтобы занести сегодняшний вечер в колонку со знаком плюс.

В конце концов, я вложился в проект. Я отдал более шестисот долларов за свой номер. Письма Гулли Фэйрберна исчезли. Кто-то опередил меня в этом проекте и, чтобы завладеть ими, убил женщину. У меня выдался тяжелый вечер, и он еще не закончился, так почему же не воспользоваться возможностью получить хоть небольшую прибыль?

Однако мне еще предстояло пройти через вестибюль, заполненный копами. Я — зарегистрированный гость, и, по существу, нет ничего подозрительного в том, что я положу свой ключ на стойку и выйду из вестибюля. Мои пожитки могут остаться в 415-м, пока не придет горничная убирать номер и не унесет их. Вероятно, наряду с трусами и носками там останутся и отпечатки моих пальцев, но что из этого? Никому в голову не придет проверять пустой номер на наличие отпечатков. С учетом достаточно безалаберного ведения хозяйства в «Паддингтоне» они могли бы собрать обширную коллекцию, начиная со Стивена Крейна.

Так что же мне делать? Вернуть рубины туда, откуда я их взял? Просто так вот бросить, и всё?

Взглянув на них в последний раз, я вздохнул и с щелчком закрыл шкатулку. Она была из тех шкатулок, что просто сами скользят к вам в карман, и разве это не символично?

Я так и понял.

Я выбрался из номера в божественно пустой коридор и миновал лифт, предпочтя спуститься по лестнице. Миновав последний пролет, я вышел через незапертую дверь в холл, полный людей, большая часть которых была в форме. Остальные, гражданские лица, любыми способами пытались задержаться в вестибюле и выяснить, из-за чего весь этот шум. Люди в форме настойчиво предлагали им отправляться по своим делам. Я лично именно так и собирался поступить, поскольку смыться отсюда и было моим первоочередным делом.

Я не прятался и не торопился. Самой вальяжной походкой, с ключом в руке, я прохожу мимо конторки, собираясь отправиться на прогулку, и…

— Это он!

Последний раз, когда я слышал этот низкий, с хрипотцой голос, он звучал одновременно раздражающе и маняще. Теперь он значительно прибавил в громкости и требовательности. А та, кому принадлежал этот голос, видение в основных цветах, находилась от меня в нескольких ярдах с выставленным вперед пальцем, и палец этот был направлен на меня.

— Это тот человек, которого я видела! — продолжала она. — Он крался по шестому этажу, он вышел с лестницы через запертую дверь и ничего не мог объяснить. Плел одну ложь за другой.

А ты вошла сегодня днем в вестибюль, мысленно произнес я, с мужчиной, который по возрасту тебе в отцы годится, хотя у меня есть основания полагать, что он тебе не отец. Но разве я что-нибудь сказал?

Ее синие глаза полыхали.

— Его зовут Питер Джеффрис! — продолжала она. — По крайней мере, так он мне представился. Хотя я сильно сомневаюсь, что это его настоящее имя.

— Но очень похожее, — подал голос Карл Пилсбери. Теперь он говорил с легким южным акцентом, которого я у него еще не слышал. Я сообразил, что он пользуется разными акцентами в зависимости от ситуации, словно играет роль. — Он зарегистрированный гость, — продолжал Карл, усилив южный выговор. — Живет в четыреста пятнадцатом номере, и зовут его Питер Джеффрис.

А ты красишь волосы, мысленно произнес я, и это совершенно очевидно. Но я разве сказал хоть слово?

— Вы оба ошибаетесь, — произнес голос, который я распознал сразу. — Это некто иной, и если он тут зарегистрировался, то это само по себе подозрительно, поскольку у него очень даже неплохое собственное жилье на Вест-Энд-авеню. Это же собственной персоной Бернард, сын миссис Роденбарр. Что с тобой, Берни? Не хочешь поздороваться?

— Привет, Рэй.

— «Привет, Рэй». Неужели ты не рад меня видеть?

— Рад.

— И ты прав. На самом деле ты, конечно, не очень рад, и я тебя понимаю, но все-таки лучше я, который знает тебя как облупленного, чем кто-то другой. Сейчас мы поедем в центр, оформим тебя как полагается, ты сможешь позвонить Уолли Хэмпфиллу и попросить его приехать и вызволить тебя, и рано или поздно мы во всем разберемся. Мы же всегда разбирались, не так ли?

— Рэй, — сказал я, — у тебя нет оснований везти меня в центр.

— Ты шутишь, Берни.

— Мисс Готье утверждает, что я недостаточно убедительно объяснил ей свое появление, — продолжал я. — Но какой закон требует от меня этого, тем более перед ней? Я же не спрашивал, что она делает на шестом этаже, так какое она имеет право спрашивать меня?

— Я там живу, — подала голос Айзис.

Мне опять почудилось что-то знакомое в цветовой гамме ее костюма, не считая того, что я видел его не так давно в коридоре шестого этажа. Я понял, в чем дело, когда взгляд мой упал на картину Хорвата над камином. Юбка у нее была такая же синяя, как шляпа мишки, жакет без застежек гармонировал с курточкой, а блузка была столь же ярко-желтая, как ботинки «веллингтон». В этом было что-то неестественное, если добавить, что цвет ее кожи не слишком отличался от медвежьего меха.

— Из-за моего прошлого, — продолжал я, — и потому что ты никогда не мог поверить, что я коренным образом изменил образ жизни…

— Который ты не менял, — перебил Рэй, — ни на минуту.

— …ты решил, что я тут шныряю в поисках чего-нибудь стырить. Знаешь, если я о чем-то таком и думал, ты не имеешь права задерживать человека за его мысли и тащить в кутузку. Я ничего не брал, я не ношу воровских отмычек. Можешь не верить мне на слово. Можешь меня обыскать.

— Обязательно, — кивнул Рэй, — как только приедем в центр. Так что смотри, Берни.

— А когда вы это сделаете, то ничего не найдете, и это тебе нужно смотреть, Рэй. Что у тебя против меня есть? Я находился в номере отеля, где официально зарегистрировался. В чем тут преступление?

— Ты зарегистрировался под вымышленным именем.

— И что? Это было бы правонарушением, имей я намерение обмануть владельца гостиницы. Но я заплатил вперед, наличными, Рэй. Если ты не намерен платить по счетам, ты обычно не платишь вперед. Тут я чист.

— Я всегда знал, что ты мастер заливать. У тебя талант, Берни. Если бы у нас было только сообщение о потенциальном грабителе и мы бы при тебе не обнаружили ни отмычек, ни украденных вещей, я бы тебя, наверное, отпустил. Но в номере на шестом этаже — мертвая женщина, и похоже, кто-то помог ей отправиться на тот свет, а тебя видели на шестом, и как все это выглядит?

— Для меня это выглядит чистой воды совпадением, — заявил я. — Что бы там ни произошло, я не имею к этому никакого отношения. А сейчас я бы хотел отправиться домой. У тебя нет оснований меня задерживать, и я знаю свои права.

— В этом я не сомневаюсь, — кивнул Рэй. — Давно должен был выучить. Столько раз слышал… Но просто на тот случай, если у тебя вдруг заржавела память, напоминаю, как они звучат. Ты имеешь право хранить молчание. Понятно?

— Рэй, слушай…

— Значит, понятно. Ты имеешь право на адвоката. Понятно? Вижу, это тоже понятно…

Глава 6

Полагаю, я должен начать с самого начала.

А началось это неделей раньше, в такой прекрасный осенний день, о каком можно только мечтать. Нью-Йорк страдал от долгого жаркого лета, попав под сокрушительную горячую волну, но теперь волна спала, благодаря нашествию прохладного чистого воздуха из Канады — у них это, очевидно, фирменное блюдо.

В моем магазине, естественно, установлен кондиционер, так что тут не самое плохое место для существования даже в адскую жару. Но жара может отбить у покупателей желание ходить по букинистическим магазинам, даже если этот магазин предлагает вполне комфортные условия, поэтому дела мои последнюю неделю шли ни шатко ни валко.

Прохладная погода вернула книголюбов. Люди потянулись в магазин с самого открытия и время от времени даже приобретали книги. Меня это вполне устраивало, но не могу сказать, что сильно расстроился бы, если бы они этого не делали, поскольку сам я в некотором смысле отсутствовал. Я был за тысячи миль отсюда, в джунглях Венесуэлы, с бесстрашным Редмондом О'Ханлоном.

Точнее, я читал про кандиру, или рыбу-зубочистку, рыбку семейства сомовых, паразитирующую в жабрах и клоаке более крупных рыб. Я читал предыдущую книгу О'Ханлона «В глубь Борнео», и когда в очередной сумке с книгами оказалась «Снова в беде», я решил прочитать ее, прежде чем выкладывать на полку. И вот я читал ее в тишине, вполне приличествующей, как мне казалось, книжному магазину, когда мне на плечо легла чья-то рука. Я поднял голову, чтобы посмотреть на владельца руки. Им оказалась женщина — худенькая, темноволосая, лет тридцати, и ее продолговатое лицо было воплощением озабоченности.

— Не хотела вас беспокоить, — произнесла она, — но вы хорошо себя чувствуете?

— Да, — ответил я. Похоже, я не убедил ее, и даже понял почему. Я и сам ощутил, что моему голосу не хватает уверенности.

— У вас такой встревоженный вид… и даже испуганный.

— Почему вы так решили?