Россия и Германия. Вместе или порознь? СССР Сталина и рейх Гитлера

— Сегодня мы вправе сказать этим господам: «Нашелся ли бы на свете хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу?». По залу пошел понимающий хохот, а Ленин отмахнул рукой, и во вновь наступившей тишине опять зазвучало:

— Почему же они этого не сделали? Потому что их программа была пустой программой, была вздорным мечтанием. Потому что нельзя сговориться с капиталистами и мирно их себе подчинить, особенно после четырехлетней империалистической войны. Как можно согласиться с этим капитализмом, который 20 миллионов людей перекалечил и 10 миллионов убил?… Ленин ошибся здесь в одном, потому что точной статистики потерь тогда еще не было. Капитализм убил не 10, а 26 миллионов человек, из них 13 миллионов гражданских лиц. Ни в Европе, ни в самом СССР противники нового строя ЭТИХ цифр видеть не хотели. Кто-то, как осоргины московские и парижские, просто показывал фигу в кармане. Кто-то имел более серьезные намерения. «Промпартию» профессора Рамзина не раз объявляли выдумкой ОГПУ, а расстрелянного в 1929 году горного инженера Петра Пальчинского — «невинной жертвой сталинского террора» и всего лишь «идеологом технократии». Именно так о нем пишет профессор Лорен Грэхэм. Однако Пальчинский имел возможность проводить свои идеи в жизнь еще в 1917 году, когда был товарищем министра торговли и промышленности в правительстве Керенского. И еще раньше, когда руководил капиталистическим синдикатом «Продуголь» и был тесно связан с банковскими кругами. Но вот как он «технократствовал» в 1917-м: 5 мая создано коалиционное министерство, в которое входит Пальчинский. Оно обещает контроль и даже организацию производства. 16 мая меньшевистско-эсеровский (!) Петроградский Совет требует немедленного государственного регулирования производства, и тут же министр Коновалов уходит в отставку, а Пальчинский начинает саботировать все меры контроля. В Донбассе создается катастрофическая ситуация. Не большевистская, а проправительственная газета «Новая жизнь» сообщала: «Безвыходный круг — отсутствие угля, отсутствие металла, отсутствие паровозов и подвижного состава, приостановка производства. А тем временем уголь горит, на заводах накопляется металл, когда там, где он нужен, его не получишь». Донецкий комитет через Советы солдатских и рабочих депутатов организует анкету (читатель, — всего лишь анкету!) о количестве металла. Промышленники жалуются, и товарищ министра Пальчинский запрещает «самочинные контрольные комиссии». Правительственных же комисиий этот «технократ» не назначает, зато срывает все попытки учета и регулирования. Возмущение настолько велико, что Пальчинского удаляют из правительства, обеспечив «хлебное местечко» губернатора Петрограда с доходом в 120 тысяч рублей. В качестве такового Пальчинский как раз и организовал оборону Зимнего дворца, выставил те пушки, о которых писал Сталин. Этот-то Пальчинский и стал организатором «профессорского саботажа» и вредительства. В 1926 году это был «Союз инженерных организаций», позднее образовалась «Промышленная партия». Читатель! Простое следование документам может подвести даже честного исследователя, и чтобы не ошибиться, надо не просто сопоставлять, но и постараться поставить себя на место современника той эпохи. Сталин, например, писал в служебных письмах о зарубежных организаторах вредительства и упоминал в 1930 году Петра Рябушинского. Но тот умер в 1924 году. А-а-га! Вот мы Сталина и подловили на информационном подлоге! А с ним — и чекистов-подтасовщиков! Так что это, читатель, — мы действительно имеем дело с неудачной подтасовкой ОГПУ — Объединенного Главного Политического управления, давшего «не те» сведения и «подставившего» Сталина? Но странно, ведь ОГПУ уже провело к тому времени блестящие операции «Трест» и «Синдикат-2» по внедрению своих людей в круги эмиграции. Чекисты были прекрасно осведомлены о положении дел там. Между прочим, «Трест» обеспечил тайную поездку по СССР выдающегося деятеля белого движения Шульгина. Его не арестовали, позволили вернуться в Европу, и в Берлине он издал книгу «Три столицы» о впечатлениях от Москвы, Ленинграда и Киева. Шульгин ожидал увидеть умирающую страну, а увидел «несомненное ее воскресение» и признался, что в Советской России «быстро теряешь отвращение к тамошней жизни, которое так характерно для эмигрантской психологии». Однако как же с Рябушинским? Атак, что фабрикантов Рябушинских, связанных с внешней контрреволюцией, было двое. Был, кстати, и третий эмигрант Рябушинский — ученый-аэродинамик. Так вот, второй Рябушинский (живой) в 1934 году (17 февраля, если точно) вместе с крупнейшими промышленниками-эмигрантами Гукасовым и Лианозовым приветствовал офицерский РОВС на страницах парижского монархического «Возрождения». Фамилия Рябушинских в России стала еще до революции символом бешеного богатства, а после революции — символом бешеного сопротивления Советской власти. И у Сталина явно произошло одно из тех странных смещений восприятия, которые потом так охотно используют «исто-рики»-фальсификаторы. Тут надо знать, что в 1921 году много шума наделала поездка в США деятелей так называемого Торгово-промышленного комитета, «Торгпрома», образовавшегося еще при Временном правительстве, — Рябушинского (Петра), Гукасова, Лианозова, Денисова. И как раз о них же писал Сталин, имея в виду не столько конкретных людей, сколько явление, разбираться с деталями которого у него не было ни времени, ни нужды. Ему доложили об акции Рябушинского-Гукасова-Лианозова, а он, надо полагать, не забыл поездки Рябушинского-Гукасова-Лианозова… Что ж, запутаться в трех Рябушинских и случайно перепутать Петра и Ивана — грех для главы государства невеликий. Тем более, что все три стоили один другого. Значение имело то, что «Торгпром» и другие объединения промышленников действительно существовали и пытались активно влиять на процессы в СССР. Методы при этом избирались, естественно, конспиративные, тайные. Еще в середине 1918 года представители «Торгпрома» внедрились в Московский районный комитет, в учетные комитеты при Госбанке, в Главное управление текстильной промышленности ВСНХ — Центротекстиль. Тогда ВЧК сработала оперативно, однако Рябушинский Петр в мае 1921 года с трибуны торгово-промышленного съезда в Париже заявил:

— Мы смотрим отсюда на наши фабрики, а они нас ждут, они нас зовут. И мы вернемся к ним, старые хозяева, и не допустим никакого контроля… Пальчинский остался в стране в числе тех, кто должен был эту программу подготавливать «на местах». А с кадрами у Пальчинского с Рябушинскими проблем не было. Вот сословный состав студентов российских университетов в 1914 году: детей дворян, чиновников и офицеров — более трети, детей почетных граждан и купцов — треть. Остальные — это дети мещан, цеховых, крестьян, казаков, духовенства (каждый десятый), иностранцев и «прочих». В высших технических учебных заведениях «белоподкладочники» составляли четверть, дети почетных граждан и купцов — половину. Так обстояло дело с теми, кого учили. А кто учил их еще в 1917 году? А вот кто: в университетах профессорско-преподавательский состав из потомственных и личных дворян, из чиновников и обер-офицеров составлял 56 процентов, а если сюда прибавить почетных граждан с купцами, то получится уже 64 процента. Из крестьян и казаков происходило 2,8 процента, а сыновья «врачей, юристов, художников, учителей и инженеров» профессорствовали «в размере» 4,7 процента. В технологических институтах, высших технических училищах и политехникумах выходцев из этой последней («инженерской») категории было среди преподавателей, как ни странно, еще меньше — всего 4 процента. Зато «белых» профессоров насчитывалась примерно половина (еще 15 процентов давало купечество с почетными гражданами, и пятую часть — «мещане и цеховые»). Многие из них не захотели сотрудничать с «быдлом» и вместо того, чтобы остаться в трудный час с Россией, эмигрировали. Хотя удалось это далеко не всем. Своим благополучием их прадеды, деды, отцы и они сами были обязаны народу, его поту и крови. А когда пришло время отдавать долги, они высокомерно увильнули, лишив страну большой части ее образованного слоя. Если до революции в одном лишь Лысьвенском горном округе работало 66 инженеров, то в 1924 году на всем Урале их было 91. Теперь от каждого инженера зависело намного больше, чем раньше. Он мог принести исключительную пользу, а мог и нанести серьезный вред. И здесь уж каждый выбирал свое. Кстати, любителям версий о «мифах» ОГПУ не мешает напомнить мнение знаменитого нашего правоведа Анатолия Федоровича Кони. Кони царская власть терпела лишь постольку, поскольку он был выдающимся юристом. Родившись в 1844 году, к 1917 году он успел стать членом Государственного совета, сенатором и действительным тайным советником (чин II класса), то есть штатским генералом, кавалером орденов Анны и Станислава I степени, Владимира II степени, Белого орла и Александра Невского. Это был высший класс чиновных заслуг, но после революции Кони ни минуты не сомневался, на чьей стороне его симпатии. И он предупреждал большевиков: «Вам нужна железная власть и против врагов, и против эксцессов революции, которую постепенно нужно одевать в рамки законности, и против самих себя. А сколько будет болезненных ошибок. И все же я чувствую, что в вас действительно огромные массы приходят к власти». Но не все обладали таким безоговорочным чувством Родины, как Анатолий Федорович. БЫЛИ среди специалистов и просто недалекие, растерявшиеся люди. Горный техник Краснянский весной 1927 года писал в газету «Красный шахтер» Шахтинского округа Северо-Кавказского края: «Мы не догоняем Америку, а наоборот — в противоположную сторону бежим с быстротой американского поезда, занимаемся самообманом». Это была, так сказать, «честная паника». Хотя перед наступлением (а дело шло к первой пятилетке) паникеры — явление не лучше предателей. Были, однако, и просто предатели… В марте 1928 года Северо-Кавказский крайком партии обсуждал «Шахтинское дело» о вредительстве в угольной промышленности. Шахтинский процесс, прошедший парой месяцев позже, сразу же многие недоброжелатели расценили как «очередную штуку большевиков», но председатель краевого исполкома Богданов не ошибался, когда делил старых специалистов на три группы: первый тип — связанные с буржуазией и враждебные Советской власти, второй — связавшие свою судьбу и работу с большевиками, и третий — большинство, промежуточная масса, которая свои убеждения скрывает и работает из-за хлеба. Что ж, оценка трезвая и без истерики. Главное же — верная в том смысле, что первый тип, увы, существовал не только в сводках ОГПУ. Никто на этом заседании крайкома не собирался сваливать на вредительство все грехи. Полномочный представитель ОГПУ по Северному Кавказу Евдокимов сообщил: «За 1926–1927 операционные годы несчастных случаев, происшедших на рудниках Шахтинского округа, — 6213. Неполадок у нас зарегистрировано 1733 и проходит 500 вредительских актов». Итого, вредительством объяснялся лишь каждый двенадцатый случай. И он-то, чаще всего, выдумкой не был… Ильф и Петров хорошо описали настроения «бывших» в то время. Они интервенции ждали с часу на час в уверенности, что «Запад нам поможет». «Двенадцать стульев» и «отец русской демократии» Киса Воробьянинов — это литература. А вот стенограмма со все того же заседания крайкома: «На последнем этапе они настолько обнаглели, настолько уверены, что интервенция на носу, что решили вести себя более активно по подготовке свержения Советской власти». Что ж, и это звучало убедительно. В Донбассе чекисты обнаружили у арестованного инженера Павленко записку хозяина каменноугольного рудника действительного статского советника Парамонова, помеченную «июня 2-го дня 1919 года». Было в записке вот что: «Милостивый государь Василий Петрович! В случае захвата рудника большевиками прошу Вас не оставлять предприятия, всеми мерами заботиться о сохранении шахт, машин и инвентаря»… Задумаемся, с чего бы это надо было хранить инженеру Павленко старую бумажку? Вряд ли тут надо много сомневаться! Статский советник Парамонов рассчитывал на скорое возвращение, но ожидание затянулось. Оказалось, что прежде чем свергать «Советы», надо было их расшатать. И теперь инженеру Павленко приходилось заботиться не о сохранении, а о порче «предприятия». А старая записка играла уже роль своего рода пароля, припрятанного на случай успешной интервенции. Ну действительно, читатель, не для коллекции же держал инженер Павленко этот небезопасный документ где-то в тайнике целых десять лет! Да, по мере усложнения обстановки, а она усложнялась потому, что в стране назревали новые огромные перемены, все активнее действовали не только большевики, но и наши внутренние враги. Тут могли быть частные ошибки, но в общем ошибиться было нельзя. С 25 ноября по 7 декабря 1930 года в Москве прошел открытый судебный процесс «Промышленной партии». Судили людей, в СССР видных. Профессора Калинников и Ларичев были членами президиума Госплана СССР, профессор Рамзин — директором Теплотехнического института. По «торгпромовской» традиции не обошлось без крупных руководителей из Оргтекстиля ВСНХ. Подсудимые не раз бывали в заграничных командировках, и возможностей для контактов со старыми знакомыми из эмиграции у них хватало. Главной на процессе была тема возможной интервенции. Профессор Рамзин говорил:

— Нашей основной ставкой была ставка на интервенцию против Советского Союза, ибо лишь интервенция признавалась верным и быстрым способом совершения контрреволюционного переворота… Да, без интервенции рассчитывать на переворот не приходилось — так же, как без переворота интервенция была обречена еще до ее начала. Имущие классы Антанты, особенно Франции, страстно желали падения Советской власти, но народные массы Франции и Англии в поход на Москву не пошли бы. Оставалось одно: действовать руками Польши, Румынии, прибалтийских лимитрофов и силой белой эмиграции. И вот такой вариант был вполне реален, потому что каждый возможный участник интервенции был у Антанты в кармане. Кроме того, у каждого были и свои планы в СССР. Мировой экономический кризис 1929 года ударил по Польше очень больно, и война могла здесь «спустить пар» (не говоря уже о Киеве — сладкой мечте белополяков). Румыны постоянно опасались утраты оккупированной ими Бессарабии, и тоже поддержали бы интервенцию с охотой. Лимитрофы большого значения не имели, но были бы не лишними. О настроении же офицерской эмиграции можно и не говорить. То есть шанс был. Но обязательно при серьезном внутреннем заговоре. Так что ОГПУ никак не могло выдумать его уже потому, что тут чекистов явно опережали спецслужбы Запада. Рамзин признавался:

— От прямого технического вредительства центр быстро пошел к «плановому» вредительству, которое сводилось к таким способам планирования отдельных отраслей народного хозяйства, которые искусственно замедляли бы темп экономического развития страны, создавали диспропорцию между отдельными участками народного хозяйства… Читатель! Это говорилось в конце 1930 года, всего через год после начала первой пятилетки. Еще не время было подсчитывать ее успехи и просчеты, и у Сталина не было необходимости объяснять неудачи вредительством. Совсем не с руки было Сталину с Молотовым и расхолаживать народ якобы «выдуманными» в ОГПУ показаниями о том, что в пятилетний план, мол, уже при его создании были заложены «мины» планового вредительства. Ведь первой мыслью при этом было бы: «А надо ли выполнять такой план?». Остается один вывод: Рамзин говорил правду. Есть один документ, который комментаторы-фальсификаторы приводят как обвиняющий Сталина: мол, вот как он придумывал «показания», которые следовало получать у арестованных по делу несуществующей-де «Промпартии». Но это письмо Сталина председателю ОГПУ Менжинскому как раз внятно показывает, что «Промпартия» была реальностью, а показания ее руководителей не изобретали в сталинском кабинете. Описание деятельности Рамзина и его коллег (стенограмма процесса плюс материалы, приобщенные к делу) составило приличную книгу и было издано в Москве в 1931 году. Материалы следствия были, естественно, вообще многотомными. И за этой массой показаний и деталей могло легко ускользнуть основное — политический момент. Тянуть с процессом не позволяла обстановка, а следствие разрасталось. Чекистам были важнее конкретные детали внутреннего заговора, но Сталина как политика, как ответственного вождя страны, интересовали, естественно, не столько явки, сколько общий замысел. С мыслью о необходимости такого подхода к следствию Сталин и писал: «Тов. Менжинский! Письмо от 2/Х и материалы получил. Показания Рамзина очень интересны. По-моему, самое интересное в его показаниях — это вопрос об интервенции вообще и, особенно, вопрос о сроке интервенции. Выходит, что предполагали интервенцию 1930 г., но отложили на 1931 или даже на 1932 г. Это очень вероятно и важно. Это тем более важно, что исходит от первоисточника, от группы Рябушинского; Гукасова, Денисова, Нобеля, представляющих самую сильную социально-экономическую группу из всех существующих в СССР и в эмиграции группировок, самую сильную как в смысле капитала, так и в смысле связей с французским и английским правительством. Может показаться, что «Промпартия» представляет главную силу. Но это не верно. Главная сила — Торгпром. «Промпартия» — мальчики на побегушках у Торгпрома. Тем более интересны сведения о сроке интервенции, исходящие от Торгпрома. А вопрос об интервенции вообще, о сроке интервенции, в особенности, представляет, как известно, для нас первостепенный интерес. Отсюда мои предложения: а) сделать одним из важных узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки «Промпартии», и, особенно Рамзина, вопрос об интервенции и сроке интервенции…; б) привлечь к делу Ларичева и других членов ЦК «Промпартии» и допросить их строжайше о том же. Если показания Рамзина получат подтверждение и конкретизацию в показаниях других обвиняемых, то это будет серьезным успехом ОГПУ, так как полученный таким образом материал мы сделаем достоянием рабочих всех стран, проведем широчайшую кампанию против интервенционистов и добьемся того, что парализуем, подорвем попытки к интервенции на ближайшие 1–2 года, что для нас немаловажно. Понятно? Привет! И. Сталин». ВСЕ В ЭТОМ письме говорит о честной убежденности Сталина в виновности обвиняемых, причем в виновности, подтверждаемой ими самими. Видно и то, что показания не «выбиты», а именно получены следствием. Рамзин рассказывал о том, что действительно было. Заговоры старых специалистов были, потому что существовали внешние силы, прямо заинтересованные в них. Рябушинские, Пальчинские и Рамзины еще со времен «бывшей» жизни сидели за одними столами и дышали одной атмосферой. Некогда все они были единомышленниками. Прошло десять лет, и одни порвали былые связи, а другие их сохранили. Известный книжный график Евгений Кибрик еще молодым парнем в 1936 году проиллюстрировал знаменитого «Кола Брюньона» Ромена Роллана. На Всемирной выставке в Париже в 1937 году эти иллюстрации получили серебряную медаль. Однако в его воспоминаниях есть одна «иллюстрация», сути которой не уловил даже сам автор. Весной 1931 года он приехал с творческой агитационной бригадой ЦК ВЛКСМ на строительство Бобриковского химического комбината на Валдайской возвышенности. Голая серая равнина, ветер, угрюмый пейзаж с недостроенными газгольдерами. Москвичей встретил комсомольский секретарь строительства, маленький веселый черный парень с оторванными кистями рук. Раздвоенные кости предплечья — и для еды, и для письма, и для «рукопожатия». А для борьбы за советскую химию — сердце. Вот этот секретарь и рассказал: проект составлен так, что заводы еще строятся, а электростанция для них уже сдана. Стройплощадку под Соцгородок химиков вырубили подчистую, и до ближайшего деревца — три километра. Это были не просчеты, а метод работы коллег Рамзина. Они закладывали в проекты цехов дорогие мраморные полы, а в ответ на недоумение отвечали, что, мол, новый труженик должен работать во дворцах. Где-то хватало ума заменить мрамор на цемент, а кое-где и проходило. Это был действительно «профессорский» класс работы. Против жизни, против России пошло, правда, меньшинство специалистов — примерно один из дюжины. Но под подозрением оказывались и остальные одиннадцать. Кто-то из них оказался и под арестом. Причину этого хорошо понимал Неру. Заключенному, ему казалось бы, следовало быть на стороне «репрессируемых». А он писал юной Индире Ганди вот что: «Есть старая русская пословица: «У страха глаза велики». Она удивительно верна независимо от того, идет ли речь о младенцах, или же о странах и обществах. Нервы у большевиков всегда напряжены, и глаза у них расширяются при малейшей провокации, ибо империалистические страны всячески стараются уничтожить коммунизм, затевая с этой целью всевозможные маневры и интриги. У большевиков достаточно часто имелись основания для беспокойства, и даже внутри страны им приходилось сталкиваться с многочисленными попытками саботажа». Да, глухая, а то и открытая злоба царских, буржуазных специалистов на Советскую власть родилась в один день с Советской Россией. И сразу же приняла формы прямой гнусности. Чего стоила одна забастовка, провозглашенная Пироговским обществом! Великий хирург в гробу, наверное, переворачивался, глядя как порочат его имя те, кому сама профессия предписывала сострадать. А врачи Москвы и Петрограда забастовали уже 22 ноября 1917 года — через пол-месяца после Октябрьской революции. И врачами саботаж не ограничивался. Поэтому не приходится удивляться, что осенью 1929 года прошла чистка Академии наук СССР. Примерно сотню (из примерно полутора тысяч) сотрудников уволили, некоторых арестовали. Среди уволенных далеко не все были учеными, и эту чистку никак нельзя было сравнить с увольнением более сотни университетских профессоров царским министром просвещения Кассо за семнадцать лет до этого — в 1911 году. Запомним и еще одну деталь. Даже в 1936 году далеко не все академики голосовали за исключение из Академии эмигрировавших химиков Ипатьева и Чичибабина. Эти двое, став выдающимися мастерами своего дела, так и не стали русскими патриотами. Такие как они и представляли остатки того «белоподкладочного» слоя, который всегда помнил о своем дворянстве больше, чем о долге перед народом Родины. Даже выдающийся русский математик Николай Лузин, которому наука в СССР обязана многим, еще в тридцатые годы две трети своих работ публиковал на… французском языке. Кончилось тем, что ему мягко намекнули: мол, ваши идеи, академик, не станут менее привлекательными, если будут становиться известными миру на языке родных осин. Да, каждый выбирал свое, и получал свое. В 1926 году в первом томе первого издания Большой Советской энциклопедии в статье «Академия наук СССР» говорилось: «Если сравнить характер работы А. при ее основании с той, которую делает А. со времен революции, то нас поразит, как велико их сходство. Причина этого понятна: в начале XVIII века Россия начала входить своей культурой и цивилизацией в состав европейских стран, теперь наш Союз вступил в совершенно новую жизнь уже в мировом масштабе, объединяя в себе Запад и Восток» Это написал непременный секретарь Академии наук еще с царских времен Сергей Федорович Ольденбург, крупнейший востоковед. Вот уж кого — если бы заговоры «выдумывали в ЧК», а не организовывали в подполье, — надо было «сватать» ОГПУ на роль главы заговорщиков! До революции — член Государственного Совета Российской империи и один из лидеров кадетов, то есть партии крупной буржуазии. После февраля 1917 года — член Временного правительства. Однако Сергей Федорович спокойно работал, в 1932 году страна отметила пятидесятилетие его научной деятельности. В 1939 году (через пять лет после смерти Ольденбурга) очередной, 43-й том БСЭ посвятил ему доброжелательную статью. Вспомним еще о двух судьбах, которые история соединила интересным образом на рабочем столе Ленина в конце 1918 года. 6 декабря в телеграмме Самарскому губисполкому и Самарской ЧК он предписывает «немедленно освободить Ризенкампфа, ограничиться в случае крайней необходимости домашним арестом». Профессор Ризенкампф был начальником экспедиции по ирригации Туркестанского края, задержанной в Самаре по подозрению в контрреволюционных намерениях. Следствие шло до конца февраля 1919 года, после чего арестованных освободили. Ризенкампф был потом техническим директором управления ирригационных работ ВСНХ, преподавал, работал главным инженером управления Волго-Дона, в 1941 — 1942 годах был членом технического совета Наркомата речного флота СССР и умер в пятьдесят семь лет в 1943 году. А за два дня до телеграммы в Самару Ленин отправляет телеграмму в Питер Зиновьеву, где предлагает амнистировать уже известного нам Пальчинского — мол, просят за него: ученый-де и писатель. Пальчинского выпустили. Чем он кончил, уже говорилось. Судьба же профессора Рамзина оказалась промежуточной. Осужденный на расстрел, он был помилован. Вначале занимался научной работой в заключении, потом его освободили. Рамзин был действительно крупным ученым, получил орден Ленина и Сталинскую премию, но «промпартийные» страницы своей жизни он написал все-таки сам… А СОВЕТСКИЙ СОЮЗ, перелистнув эти страницы, писал уже новые. Тут было еще много ошибок, помарок, перечеркиваний, корявостей и клякс. Но их, эти страницы, где летопись перемежали репортажи, минутное смешивалось с вечным, а наивное с новаторским, читал уже весь мир. Равнодушных или снисходительных к началу 1930-х не осталось. И друзья и враги все лучше понимали, что это, похоже, всерьез. И все чаще и те, и другие тревожились и задумывались, хотя и по разным причинам. Сорокачетырехлетний смуглый индиец, сидящий на жестком табурете в душной тюремной камере, был другом. Шесть лет назад, в 1927 году, вместе с отцом Мотилалом Неру, тоже крупным деятелем индийского освободительного движения, он впервые приехал в Советский Союз, и тогда написал: «Советская революция намного продвинула вперед человеческое общество и зажгла яркое пламя, которое невозможно потушить. Она заложила фундамент той новой цивилизации, к которой может двигаться мир». Теперь, летом 1933 года, он записывал в тетрадь, лежащую перед ним на столе: «Появление нацистского правительства в Германии означает, однако, что у России появился новый и крайне агрессивный враг. Сейчас, правда, этот враг не в состоянии причинить России много прямого зла, но в перспективе он представляет собой великую опасность. В области международных отношений Советская Россия вела себя в очень значительной степени как удовлетворенная держава, избегающая всяких ссор и старающаяся сохранить мир во что бы то ни стало. Это — национальная политика строительства социализма в одной стране и избегания всяких внешних осложнений. Ясно одно: пятилетний план совершенно изменил лицо России». Не юный, но полный желания борьбы, с рано поседевшими висками, узник отложил ручку и задумался. Потом перелистнул тетрадь и начал перечитывать написанное утром: «В прошлом случалось, что страны концентрировали все свои силы на решении какой-то важной задачи, но это бывало только в военное время. Советская Россия впервые в истории сконцентрировала всю энергию народа на мирном созидании, а не на разрушении. Но лишения были велики, и часто казалось, что весь грандиозный план рухнет. Многие видные большевики полагали, что напряжение и лишения должны быть смягчены. Не так думал Сталин. Непреклонно и молчаливо продолжал он проводить намеченную линию. Он казался железным воплощением неотвратимого рока, движущегося вперед к предначертанной цели». Неру сказал красиво, но если бы Сталин прочел эти строки, он улыбнулся бы. На втором году второй пятилетки, в июле 1934 года, английский фантаст Уэллс задал ему вопрос:

— Мистер Сталин, вряд ли кто-то лучше вас знает, что такое революция, и притом на практике. Восстают ли массы сами? Или истина в том, что все революции делаются меньшинством? Сталин отрицающе махнул ладонью и ответил:

— Да, для революции требуется ведущее меньшинство. Но самое талантливое, преданное и энергичное меньшинство будет беспомощно, если не опирается на хотя бы пассивную поддержку миллионов людей. Уэллс явно не ожидал такого трезвого ответа и удивился:

— Хотя бы пассивную, говорите вы? Может быть, подсознательную?

— Частично и на полуинстинктивную, полусознательную, но без поддержки миллионов меньшинство бессильно. Они говорили еще долго, а потом Уэллс сказал:

— Я еще не могу оценить многого, потому что приехал только вчера. Но я видел уже счастливые лица здоровых людей. Контраст по сравнению с 1920 годом поразительный. Сталин поморщился и недовольно буркнул:

— Можно было б сделать и больше, если бы мы, большевики, были поумнее. В ГЕРМАНИИ ко времени этой беседы уже более года во главе страны и народа стоял Адольф Гитлер. Но для того, чтобы это стало фактом социальной и политической жизни Германии, как фюреру, так и самим немцам пришлось проделать непростой путь длиной в десять лет, если считать от провалившегося «Пивного путча» 1923 года — первого действия Гитлера, сделавшего его национально известным. Да, путь от пивного зала «Бюргербрайкелле» к Третьему рейху был хотя и непрост, но интересен. В Германии пусть иначе, чем в России, жизнь тоже начинала набирать новые обороты, закручивая какие-то тоже ранее небывалые процессы…

ГЛАВА 8 Германия: путь к Третьему рейху

СТАЛИН ответил так Уэллсу не рисуясь. Он вообще был чужд рисовки и позы. В СССР действительно можно было сделать и больше. Однако и так уже было сделано немало. Главное же — в нем было покончено с властью Капитала. В Европе и в Германии она сохранилась. И рассчитывать на какие-либо реальные перспективы европейской революции не приходилось, в том числе и в Германии. 29 июня 1929 года уже больной Чичерин писал Сталину: «Ложная информация из Китая повела к нашим колоссальным ошибкам 1927 года… Механически пережевывающие заученные мнимореволюционные формулы тт. Ломинадзе, Фортус, Шацкин (все — троцкисты. — С.К.) и прочие комсомольцы этого факта не изменили. Ложная информация из Германии принесет еще больший вред. Нет хуже несоответствия между тактикой и существующими силами… Генеральная стачка провалилась оглушительно. Выборы в саксонский ландтаг — полный неуспех для коммунистов, уменьшение поданных голосов. В Париже традиционная демонстрация на кладбище была неожиданно бледной. Французские коммунальные выборы — топтанье на месте. В Англии из 22 миллионов поданных голосов оказалось коммунистических 50 тысяч, то есть ничто. Германская компартия сократилась с 500 тысяч до 100 тысяч. И этому надо принести в жертву беспримерно колоссальный факт создания СССР, подрывать его положение, ежедневно портить отношения с Германией и врать об ее переориентировке, чтобы дать немножко больше агитационного материала т. Тельману? Ставка на «нуль» — изумительно»… В паре абзацев Чичерин обрисовал — если вдуматься — суть всей проблематики внешнеполитической деятельности СССР на ближайшее десятилетие. На что делать ставку? На германскую революцию, как этого добивались троцкисты? Или на Германию как таковую, экономическое сотрудничество с которой обеспечивало бы СССР быстрейшую индустриализацию? Так смотрели на дело Сталин и его соратники, поэтому Чичерин именно к Сталину и адресовался… Под «враньем о переориентировке» Чичерин имел в виду те коминтерновско-«известинские» каверзы, которым охотно способствовал Литвинов. Если верить «Известиям», то Германия была похожа на бочку с керосином — поднеси «коминтерновскую» спичку, и запылает. Есть такой анекдот брежневской поры: «В «Правде» нет известий, а в «Известиях» нет правды». В тогдашней «Правде» известий хватало, но вот даже в тогдашних «Известиях» с правдой, во всяком случае о Германии, было туговато… А что касается германских «резервов революционности», уважаемый читатель, то лучше всего нам будет обратиться к цифрам. Выборы в рейхстаг в Веймарской Германии проходили в том же «рваном» темпе, в котором жили немцы в те непростые годы. Вот их хронология: 1919 год; 1920 год; потом май 1924 года и декабрь 1924 года; потом 1928 год, осень 1930 года, июль 1932 года и через три месяца, в ноябре 1932 года, выборы вновь. И наконец, парламентская выборная кампания весны 1933 года — уже при рейхсканцлере Гитлере. ТАК КАК же все эти годы голосовала Германия? В советских послевоенных источниках об этом пишется скупо. Однако весьма внятный (хотя и не полностью) ответ на этот вопрос я нашел в книге Александра Абрамовича Галкина «Германский фашизм», изданной в 1988 году и аттестованной издателями как «главное пособие по истории германского фашизма». Государственной доктриной рейха был не фашизм, а нацизм. Но Бог уж с ним. Важнее то, что цифр в книге Галкина хватает, хотя далеко не всегда они доказывают то, что стремился доказать сам Александр Абрамович. Что ж, это одно из свойств исторической цифры — ее уломать сложнее, чем человека. А обойтись без нее — значит лишиться даже остатков «ученой» тоги. Так что спасибо А.А. Галкину за подробные сведения, частью которых мне хотелось бы поделиться с читателем. Уж очень они, как мне кажется, интересны и даже увлекательны, потому что, вдумавшись в них, вдруг видишь совсем не тот облик Германии, который старательно выписывали для нас хрущевско-брежневские «историки ЦК КПСС»… Так вот… В 1933 году среди более чем тридцати миллионов самодеятельного населения (избирателей было на десяток миллионов больше) рабочих на предприятиях с числом работающих более пяти человек было 6 миллионов. И даже этот наиболее организованный слой трудящихся далеко не полностью голосовал за коммунистов. В Германии были очень сильны социал-демократы. В начальный период Веймарской республики, в 1919 году, они объединились с Демократической партией и партией Центра (католиками) в «Веймарскую коалицию» и одержали полную победу: социал-демократы получили 11,5 миллиона голосов, демократы — 5,7 миллиона, центристы — 6 миллионов. Это составило 76 процентов голосов, да еще 16 процентов получили буржуазные партии правее Центра. Итого — 92 процента. Только что возникшая Коммунистическая партия Германии (КПГ) выборы бойкотировала, а левая НСДПГ набрала 2,3 миллиона голосов, то есть около 8 процентов. В 1920 году социал-демократы голоса резко потеряли и набрали их 6,1 миллиона. НСДПГ прибавила, получив 5 миллионов. И всего 600 тысяч проголосовало за коммунистов. Влияние демократов упало вдвое, центристы потеряли миллион, зато серьезно усилились правые партии. То есть Германия двигалась не «влево», а «вправо». Президентом стал правый социал-демократ Фридрих Эберт. Срок его полномочий истекал 30 июня 1925 года, но 28 февраля того же года Эберт умер 54 лет от роду. 26 апреля 1925 года президентом сроком почти на десять лет стал ультраправый семидесятивосьмилетний фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, набравший на выборах почти 15 миллионов голосов. В 1924 году большая часть НСДПГ объединилась с КПГ. «Остатки» этой левой партии набрали 200 тысяч голосов, а коммунисты — 3,3 миллиона. Вскоре для трудящихся немцев (да и не только немцев) настали тяжелые времена… «Черный четверг» на биржах Европы, кризис, безработица. Акции на фондовой бирже падали, а на политической «бирже», соответственно, поднимались акции левых… И это отразили выборы 1930 года: социал-демократы набрали тогда 8,6 миллиона, коммунисты — 4,6. Партию Центра поддержало столько же избирателей, сколько и коммунистов. Но в этом году второй партией Германии после социал-демократов стала партия Гитлера, национал-социалистическая рабочая партия, НСДАП. Нацисты получили 6,4 миллиона голосов. На июньских выборах 1932 года они одержали уже оглушительную (а как еще сказать?) победу: 13,7 миллиона голосов! 5 миллионов пришлось на долю партии Центра и 2 миллиона — на правых националистов Гугенберга. Коммунисты получили 5 миллионов, социал-демократы — 8. В тот год дела в Германии шли из рук вон плохо: производство упало на 40 процентов по сравнению даже с далеко не лучшим 1929 годом, а безработица достигла 45 процентов. Картина была удручающей (а как еще ее определить?): из восьми тысяч молодых немцев, закончивших в 1932 году средние и высшие технические училища, полторы тысячи работали разносчиками, судомойками, разнорабочими. А четыре тысячи — вообще не имели работы. По специальности работала лишь тысяча новых техников и инженеров. Из 22 тысяч учителей выпуска 32-го года получили место 990 человек. Однако Германия не «левела», а «правела». Причин тут было две. Одна — та, что Германия была социально и экономически развитой страной с сильным средним классом. Прямая рабочая власть многих немцев пугала. К тому же компартия Тельмана еще и вела себя далеко не самым умным образом. Она действовала не менее ожесточенно, чем нацисты, но не так сплоченно, как последние. И хуже их учитывая реальные настроения немцев. Второй причиной была успешная работа НСДАП в массах. В ноябре 1932-го Гитлер немного проиграл самому себе и получил 11,7 миллиона голосов — на 2 миллиона меньше, чем три месяца назад. Зато почти миллион прибавил себе союзник Гитлера Гугенберг. Коммунисты имели 6 миллионов, социал-демократы — 7, но в общем, левые силы никогда не получали в Веймарской Германии поддержки более чем трети избирателей. Замечу, что «историки ЦК КПСС» (и А.А. Галкин — тоже) натерли на языках профессиональные мозоли, доказывая, что если бы не позиция Сталина, не терпевшего германских социал-демократов, если бы Тельман объединился с ними, то Гитлер бы «не прошел». Но можно ли, уважаемый читатель, объединить в нечто единое, скажем, уксус и растительное масло, просто слив их в одну бутылку? Нет, не в Сталине, да и не в Тельмане было дело, а было оно в том, о чем писал Сталину Чичерин: «Германская социал-демократия стала мелкобуржуазной демократической партией. Не кучка лидеров изменила, а целый исторический слой рабочей аристократии перешел на другую сторону»… Ливрейный крепостной лакей в барском доме чужд недоимщику-крепостному из барской деревни еще более, чем сам его барин. А оппоненты Сталина упорно этого не видели — уж очень хотелось укусить Сталина и тут… Но вот спасибо Чичерину — он все разъяснил и фактически, и политически верно. Чичерин же честно писал Сталину и о том, что во время войны английские революционно настроенные металлисты говорили ему: «У нас полный переворот: квалифицированные перешли на положение хорошо оплачиваемых служащих». И тот же Чичерин делал интересный вывод: «Индустриальная революция превратила рабочую демократию в часть среднего класса. Отсюда контрреволюционность социал-демократии». В этих последних словах Чичерина и была суть — если они были верны. А они были верны! И подлинный резерв революции в Германии составляли лишь те немцы, которые голосовали за компартию, то есть — 6 миллионов человек даже в момент экономического кризиса. Итого не более чем каждый седьмой-восьмой взрослый. Причем этот «седьмой» всего лишь сочувствовал, а не был готов к борьбе. Взять в руки ручку, чтобы поддержать коммунистов на выборах, он мог. Но это отнюдь не означало, что он готов при случае взять в руки и винтовку. В таких условиях поддерживать партию Тельмана ценой ухудшения отношений СССР с германским правительством было не просто глупостью, а преступлением. Вот почему для прочного успеха социалистического строительства в СССР нам надо было всегда и в любом случае опираться в Германии на ее государственное руководство независимо от того, что оно представляло собой в политическом смысле. Важными для нас должны были быть два момента: поддерживает ли это руководство средний немец, и готово ли оно поддерживать с нами широкие экономические связи. Германия не хотела быть коммунистической, но зато охотно откликалась на обращение к ее национальным чувствам и интересам. А наиболее последовательным националистом-патриотом в Германии был, как тут ни крути, Гитлер. ИСТОРИЯ новой России с самого начала ее возникновения была прямо и мощно связана с личной биографией Сталина. Говорить о Российском государстве после 1917 года — значит, говорить и о Сталине. Обратное тоже верно. Другое дело — Германия и Гитлер… Новая Германия, которая стала результатом поражения в Первой мировой войне, формировалась без участия Гитлера. Однако можно сказать, что она формировалась для него. Хотя в первое десятилетие после образования Веймарской республики никто (и даже сам Гитлер) не знал, что она в некотором смысле создавалась для фюрера. Семнадцатый том первой Большой Советской энциклопедии, изданный акционерным обществом «Советская энциклопедия» в 1930 году, сообщал: «Гитлер, Адольф (р. 1889), вождь германского фашизма. В 1912 году в качестве архитектора-чертежника приехал в Мюнхен. В 1914 поступил добровольцем в баварскую армию и пробыл всю империалистическую войну на фронте. Начал политическую карьеру…». Ну далее коротко рассказывалось о неудачном «пивном путче», а заканчивалась энциклопедическая статья о Гитлере так: «Национал-социалистическое движение, утратившее значение для буржуазии после того, как коммунисты осенью 1923 года отступили без боя, с тех пор пошло на убыль. В нем начались раздоры, и Гитлер перестал играть в нем заметную роль». Через три года после выхода этого тома БСЭ в свет Гитлер стал рейхсканцлером Германии. Еще через год — ее официально единоличным фюрером, вождем. А В 1919 ГОДУ тридцатилетний Гитлер пребывал еще в полной безвестности. На фронте его считали неплохим товарищем, но он был как-то сам по себе. Его фронтовые командиры — капитан Фриц Видеман и фельдфебель Макс Аман — позднее стали его подчиненными (Видеман долгое время был личным адъютантом), и их рассказы о Гитлере-фронтовике вряд ли отличались точностью. Однако у нас есть более надежные свидетели — редкие, но достоверные фотографии той поры, где эта отстраненность молодого Гитлера хорошо чувствуется. Наиболее близок он был тогда с белым терьером Фукслем, который тоже попал на одну из фотографий. Фуксль был выдрессирован Гитлером с удивительным искусством и явно без использования насилия. На фронте Гитлер был посыльным при штабе, и можно поверить, что несмотря на старательность, его не повышали потому, что не хотели лишаться отличного связного. Ведь, уважаемый читатель, «при штабе» не означает «в штабе». Фронтовая профессия Гитлера в условиях позиционной, окопной войны была, пожалуй, одной из наиболее опасных, потому что если в ротных блиндажах и были телефоны, то связного высылали на линию тогда, когда связь рвалась. А рвали ее обычно осколки. Так что два Железных креста Гитлера вполне объяснимы и к позднейшим выдумкам их не отнесешь. Кончилась Первая мировая война. В ноябре 1918 года Гитлер вышел из госпиталя, где залечивал последнее ранение и отплевывался от газов, которых нахлебался под Ипром 13 октября того же года «под занавес» военных действий. Еще осенью 1919 года он пребывает в полном болоте безвестности, но начинает первые политические «разминки». Об этой поре его жизни есть много рассказов, но сложно понять, где в них правда, а где россказни. Так, иногда сообщают, что ему, служащему пресс-бюро политического отдела окружного командования поручили присмотреться к небольшой Рабочей партии Германии, куда Гитлер-де вступил аж членом под номером 55. Не знаю как кто, а я сомневаюсь, что в то бурное время военное командование могли интересовать подобные микрогруппы. Да о них и знать-то вряд ли знали — иначе надо было направлять агентов типа Гитлера к каждым двум, которые вопрошали: «Третьим будешь?». Так или иначе, но в феврале 1920 года Гитлер организует первый успешный двухтысячный митинг и тогда же образуется НСДАП. В феврале же 1920 года Гитлер впервые поднимается в воздух (потом он будет летать по делам партии часто и много). Легкий самолет пилотировал бывший ас-истребитель, кавалер (как и Геринг) высшего ордена Pour le Merite Риттер фон Грейм — будущий фельдмаршал. И начинается «полет» к славе и власти, растянувшийся на тринадцать лет… Уже в начале 20-х годов, в «Майн Кампф» Гитлер формулирует свои принципы пропаганды: «Пропаганда вечно должна обращаться только к массе. Наша интеллигенция целиком отдается писательской деятельности. Агитаторская устная речь — не ее профессия. По мере того, как наша интеллигенция отучалась говорить с народом, она неизбежно теряла и в конце концов, совершенно потеряла способность понимать психологию массы… Победа данных идей тем более обеспечена, чем лучше пропаганда сумеет охватить всю массу населения…». В считанные годы эти принципы реализовались на практике. Пропаганда НСДАП была боевой, конкретной, напористой и поэтому доходчивой. БЕЗУСЛОВНО, без крупных средств Гитлер не смог бы вести активную пропаганду и решающих успехов не имел бы. И крупный Капитал сыграл в финансировании НСДАП роль если не решающую, то важнейшую. Нацисты получали немало денег за счет массовых сборов в пользу партии, но взносы Капитала обеспечили первоначальные позиции, а это значило очень многое! И утверждать, как этим занимаются западные историки, что Гитлера не финансировали промышленники, — значит быть таким же жалким импотентом от исторического анализа, как и те, кто талдычил в СССР о «заурядности» платного агента Капитала Гитлера и его полном подчинении этому крупному Капиталу. Подчинения не было, а вот тактическое совпадение интересов было. Я назову только кое-кого из тех, с кем партия Гитлера взаимодействовала часто: Гуго Стиннес, Карл Фридрих фон Симменс, Эрнст фон Борзиг, Артур Феглер, Эмиль Кирдорф, Эмиль Георг фон Штраус… А вот банки: «Дойче банк», «Дисконтгезельшафт», «Дрезднер банк», «Берлинерхандельсгезельшафт», «Миттельдойче кредитбанк»… Есть интересные воспоминания «Без борьбы нет победы» Манфреда фон Браухича — знаменитого автогонщика, племянника главкома сухопутных войск Вальтера фон Браухича. Он сообщает, что после знакомства с генеральным директором заводов «Юнкерс» Коппенбергом «все яснее постигал, каким образом германские промышленники еще в Первую мировую войну наживали несметные состояния. Теперь они финансировали Гитлера, твердо зная, что благодаря крупным военным заказам каждая вложенная марка вернется в их карманы удвоенной или даже утроенной». Здесь все верно, хотя спортсмен Браухич не отдавал себе отчет в том, что резкое увеличение военного производства было тогда для Германии объективной необходимостью — ведь у нее не было ничего похожего на такую современную, мощную, хорошо оснащенную технически армию, без которой сбросить с себя «версальские» путы немцы никогда не смогли бы. Промышленники помогали НСДАП, но лишь 12 января 1933 года, непосредственно накануне того, как элита согласилась на канцлерство Гитлера, Геббельс записал в своем дневнике: «Финансовое положение партии внезапно улучшилось». Значит, не так уж щедры были взносы Капитала на протяжении почти всей гитлеровской эпопеи до 1933 года? Только 5 января 1931 года в доме Геринга Гитлер впервые встретился с Яльмаром Шахтом. Был там и Фриц Тиссен. 10 сентября 1931 года по инициативе Гитлера на квартире майора в отставке фон Эберхардта проходит первая встреча между фюрером и командующим сухопутными силами рейхсвера генералом фон Хаммерштейн-Эквордом. В 1930 году Хаммерштейн заявил: «Рейхсвер не позволит Гитлеру прийти к власти». Теперь, расставшись с гостем, генерал сказал: «Если не считать вопроса о темпах, то Гитлер стремится к тому же, что и рейхсвер». В начале октября 1931 года Гитлер нанес визит генералу фон Шлейхеру из министерства рейхсвера. В итоге им удалось договориться: штурмовые отряды нацистов не конкурируют с военными, а скорее взаимодействуют с ними. А сразу после разговора со Шлейхером, 10 октября, фюрера вместе с Герингом впервые принял президент Гинденбург. Генерал-фельдмаршал был, правда, с «богемским ефрейтором» высокомерен, но дав ему такую оценку, ошибся дважды. Во-первых, в политике Гитлер был не ефрейтором, а маршалом — рангом повыше, чем у хозяина дома. Во-вторых, к Богемии (то есть к Чехии) Гитлер никакого отношения не имел. Он родился в австрийском Браунау на Инне, а Гинденбург знал о существовании лишь местечка Браунау в Центральной Чехии, где бывал в 1866 году во время австро-прусской войны. Через год Гинденбург уже вряд ли пользовался прозвищем «ефрейтор». После ноябрьских выборов 1932 года влияние Гитлера немного пошатнулось (если считать «неуспехом» убедительную победу на выборах, но потерю части голосов по сравнению с прошлыми выборами). И вот тогда на стол германского президента легла петиция ряда крупных «капитанов индустрии». Составил ее член НСДАГТ промышленник Вильгельм Кеплер при участии Шахта, а поддержали ее барон фон Шредер, Фриц Тиссен, граф Калькройт, Эмиль Хефферих из «Дойч-американише петролеумс-гезельшафт», правящий бургомистр Гамбурга Крогманн, граф фон Кейзерлинк-Каммерау, Феглер из «Ферайнигте штальверке», Шпрингорум из концерна «Хеша», Эрвин Мерк из «ИГФарбен» и еще добрый десяток их «коллег» с почти такими же звучными именами. Петиция призывала Гинденбурга немедленно назначить Гитлера рейхсканцлером во главе «президиального кабинета, составленного из наилучших в деловом и личном отношении сил». Гитлер объявлялся единственно возможным спасителем страны. Советская историография обычно видит за этой петицией одну лишь обеспокоенность элиты снижением — пусть и небольшим — популярности Гитлера и ростом — пусть и небольшим — популярности коммунистов. Мол, еще бы немного, и красное Знамя Труда взвилось бы над рейхстагом. Но это все из диссертационных работ, а не из жизни. Опасность для Капитала была не в этом. Реально массы шли за Гитлером. А жили массы плохо. Почти каждый второй немец — безработный. И почти каждый третий немец голосует за Гитлера. Это не шутки, особенно если учесть, что нацистские массы активны, а отряды штурмовиков насчитывают как минимум сотни тысяч решительных бойцов. Если не отдать власть в руки Гитлера, то могла начаться такая каша, что… Короче, элита боялась не столько перспективы «красной» Германии, сколько перспективы Германии, вздыбленной кризисом, дестабилизированной. В прямом конфликте если кто и победил бы, так тот же Гитлер. А если бы даже победил и Капитал в чистом виде, то лишь такой кровавой ценой, что об экономическом росте не приходилось бы и мечтать. Так или иначе, но власть в Германии надо было передавать в руки Гитлера, и если элита тянула бы с этим еще полгода или год, то все равно власть пришлось бы отдавать тому же Гитлеру и НСДАП, но уже в условиях большей поляризации общества и большего общественного ожесточения. 21 ноября Гинденбург принял Гитлера вновь. И предложил ему провести консультации о создании правительства во главе с лидерами НСДАП при опоре на парламентское большинство. 23-го Гитлер вежливо отказался. Канцлером остался фон Папен. Но Папен — отставной подполковник Генштаба, с тридцати лет подвизавшийся в консервативном «Геррен-клубе» («Клубе господ»), уже понимал, что ему не удержаться, потому что ему уже не удержать страну. Не было на это шансов и у нового канцлера генерала фон Шлейхера, сменившего Папена 3 декабря 1932 года. А 16 декабря фон Папен в «Геррен-клубе» беседовал с банкиром из банкирского дома Штейна бароном фон Шредером:

— Господин барон, я считаю разумным ходом провести свою доверительную беседу с Гитлером.

— Хорошо, — сразу согласился Шредер, — я передам это Кепплеру. А где вы считаете удобным провести эту встречу, если Гитлер на нее пойдет?

— Ну, выбор я оставляю за ним. Шредер задумался, потом предложил:

— Думаю, это можно будет устроить в моем особняке в Кельне: Как на это посмотрите вы?

— Я заранее вам благодарен за гостеприимство. 4 января 1933 года Гитлер и Папен встретились. Вначале Папен предложил фюреру место вице-канцлера в кабинете Шлейхера. Но «парламентская» возня была Гитлеру ни к чему. Он шел не к участию во власти, а к власти. 30 января 1933 года он ее получил. ДЕНЬГИ хотя и могут многое, не могут всего. Политика имеет дело с массами, и умение найти к ним путь, уверенность в таком своем умении значили для успеха германского политика тех лет не меньше, чем финансовая поддержка. Вот почему Гитлер не кривил душой, признаваясь: «Движение коричневорубашечников в Германии не смогло бы возникнуть без движения чернорубашечников в Италии. Один тот факт, что дело может удасться, дало нам огромный толчок. Я не уверен, смогли бы мы удержаться, если бы марксистам удалось тогда взять верх над Муссолини». Но вдохновляющий пример — примером, а Гитлер не удержался бы и в том случае, если бы он игнорировал или не оправдал чаяния масс германского народа. Уже после его прихода к власти знакомый нам эмигрантский писатель Михаил Осоргин писал Горькому в Москву: «Муссолини говорит от имени своего, своей страны и пролетариата. Гитлер также говорит от имени пролетариата. Оба твердят о социальной справедливости, о праве на труд, о принадлежности государства трудящимся, о представительстве профессиональных организаций в управлении страной, о строительстве, о мире всех народов, об уничтожении рабства во всех видах, в том числе экономического. У всех вождей идея одна — строить крепкую государственность, подавляя личность гражданина. И над Европой реет знамя так называемого государственного социализма». В социальной жизни Осоргин разбирался хуже некуда. Однако чутьем писателя он кое-что уловил и верно… «Тоталитарные» Гитлер и Муссолини в своих речах говорили о том, о чем «демократические» Болдуин и Чемберлен, Эррио и Поль-Бонкур, Даладье и Рузвельт (даже Рузвельт!) и не заикались! И вот ведь как получалось, уважаемый мой читатель! Осоргин брюзжал по поводу «тоталитаризма», в том числе и советского, живя в «демократическом» Париже. А там в конце 1930-х годов из всех крупнейших европейских столиц рождалось наименьшее число детей — 11 на тысячу жителей. Ненамного обгоняли парижан лондонцы и нью-йоркцы. «Тоталитарный» же Берлин занимал вторую позицию с четырнадцатью новыми маленькими берлинцами на тысячу уже имеющихся. «Тоталитарная» Москва ушла вообще в решительный отрыв, прибавляя к каждой тысяче взрослых по 28 младенцев. Впрочем, для СССР и это был не рекорд: в Баку их прибавляли по 34! «Гуманиста» и «любителя молодежи» Осоргина тут щелкала по носу сама жизнь: «веселый» Париж оказывался не таким уж веселым и любвеобильным для рядового человека труда. А разве не прав был Геббельс, когда говорил о буржуазном искусстве? Вот его слова: «Искусство не видело народа, не видело общности, не чувствовало с ним никакой связи, оно жило рядом с эпохой и позади народа, оно не могло поэтому отразить душевные переживания этой эпохи и волнующие ее проблемы и только удивлялось, когда время шло мимо». В 1940 году на Капри Альберто Моравиа написал сатирическую антифашистскую книгу «Маскарад»… Почти через 20 лет реальной истории он рассказывал корреспонденту газеты:

— Мы вели настоящую войну с фашизмом, с цензурой… Я представляю свою рукопись на контроль в министерство народной культуры. Цензор сомневается и передает ее заместителю начальника управления, тот — начальнику, а тот — министру…

— И?

— А министр — Муссолини!

— И вас вызвали на ковер?

— Ничего подобного!

— ??

— Муссолини приказал опубликовать книгу. — Ну?

— Он был неплохим человеком. Корреспондент был ошарашен:

— Вы понимаете, что данное интервью будет опубликовано за границей? А там отношение к Муссолини — сами знаете какое… И Моравиа пожал плечами:

— Мы-то знаем Муссолини. Думаю, это не делает нас фашистами. Самой большой его ошибкой было дремучее непонимание внешнеполитических проблем. Если бы его внешняя политика была такой же умной, как внутренняя, то думаю, он и сейчас был бы дуче… Уважаемый читатель! Мне кажется, что одна эта последняя мысль (точнее — констатация современника эпохи) стоит томов «цэка-капээсэсных» монографий об «итальянском фашизме»… Да и о «германском фашизме» тоже. Не так все это было, повторяю, просто и однозначно… Да, Гитлер широко сотрудничал с элитой. Прибыли концерна Круппа росли при нем так: 1934 год — 6,65 миллиона рейхсмарок; 1935 — 10,34 миллиона; 1936 — 14,39 миллиона; 1937 — 17,22 миллиона; 1939 — 21,11 миллиона. Примерно так же преуспевали «Ферейнигте штальверке» Феглера, концерн Маннесмана, «Дрезднер банк» и остальные крупные концерны, фирмы и банки. Но уже в первый же год после прихода нацистов к власти «общественные инвестиции» в бюджет увеличились по сравнению с 1932 годом на 22 процента. На следующий год, в 1934-м, они выросли уже в два раза и превысили объем инвестиций докризисного 1928 года. Сюда входили, правда, и военные расходы, но быстро росли и расходы на транспорт, дорожное и жилищное строительство. Соответственно росла и занятость. В 1934 году возникла «программа Рейнхарта». Новый статс-секретарь министерства финансов нацист Фриц Рейнхарт стал инициатором принятия закона об увеличении налога на прибыль. Полученные полмиллиарда марок пошли на дотации работ по восстановлению и ремонту жилого фонда. Частные предприниматели получали кредит из этих сумм, если из собственных средств выкладывали дополнительно сумму, равную кредиту. Кроме того, государство на строительные нужды ассигновывало еще свыше 600 миллионов рейхсмарок. Вскоре новая власть стала все более активно контролировать всю экономическую сферу и для начала административно заморозила как заработную плату, так и уровень цен. Если первое Капиталу было по нраву, то второе его раздражало. Но общее оживление в экономике позволяло проблему не обострять. Однако Гитлер шел дальше, фактически вводя государственный капитализм. Это была еще не социализация, но уже и не чистый капиталистический произвол. В феврале 1934 года появляется Закон о подготовке органического строительства германской экономики. Все государственные, полугосударственные и «общественные» (то есть частные) экономические органы были объединены в Организацию промыслового хозяйства (ОПХ) с шестью имперскими группами: промышленности, торговли, ремесла, банков, страхового дела и энергетического хозяйства. Вот пример иерархии подчинения в рамках ОПХ по нисходящей: имперская группа промышленности — первая главная группа тяжелой промышленности — экономическая группа горной промышленности — отраслевая группа каменноугольной промышленности — окружная группа Рура. И такие «цепочки» тянулись сверху донизу по всем отраслям экономики. В общем-то это было уже практически плановое хозяйство, тем более что членство в ОПХ было обязательным. Она контролировала все без исключения стороны экономического развития страны и позволяла центральной власти управлять им. Возросло влияние и Имперского министерства хозяйства. Известный нам Галкин ничего из социальной политики Гитлера не похвалил, но не рассказать о ней в «научной» монографии тоже не получалось. И вот какая возникала картина, уважаемый читатель… Если частная фирма хотела расширить производство и построить для этого новый цех, то она вначале должна была получить на это разрешение в министерстве хозяйства и пройти тщательную экспертизу. Чтобы ввести построенный цех в строй, требовалось получить согласие биржи труда на обеспечение рабочими, и имперской или отраслевой группы — на получение сырья. Выдачей валюты при необходимости ведал валютный центр. Размеры нового производства, его номенклатура, требования к качеству, условия сбыта и поставок тоже определялись инструкциями и распоряжениями министерства хозяйства, имперских экономических и отраслевых групп, имперского комитета по условиям поставок и имперского куратория по вопросам рационального хозяйствования и экономии. Цены на продукцию утверждались имперским комиссаром по вопросам ценообразования. По сути, это была уже не частная фирма! И у нацистского экономиста Виншу были все основания писать так: «Государственное руководство экономикой наряду с планомерностью обеспечили предпринимателю свободу от экономических кризисов. Наряду с миром на предприятиях это в значительной мере защитило его тылы. Предприниматели желают твердого руководства и указаний сверху, привыкли к ним и не стремятся к большей свободе рук. У них есть только два пожелания. Во-первых, они хотели бы ликвидации дефицита в снабжении, чтобы не ломать голову над тем, где достать кило меди или гвоздей, и можно было бы производить инвестиции и необходимый ремонт. Во-вторых, они хотели бы ограничения потока бумаг». Да, это уже был далеко не рыночный капитализм. Понятие «предприниматель» тоже серьезно изменялось: в Германии подчеркивали, что теперь это не только независимый владелец капитала, но и находящийся на службе руководитель предприятия, пользующийся свободой решений и действий. В 1933–1936 годах выполнялся первый четырехлетний план развития германской экономики, а в сентябре 1936 года на Нюрнбергском съезде НСДАП Гитлер провозгласил вторую немецкую «четырехлетку». Уполномоченным по четырехлетнему плану стал Герман Геринг. В проектах числилось создание новых сортов стали и проката, предприятий по производству синтетического бензина и каучука, расширение автомобилестроения, строительство стратегических автострад, создание стратегических запасов. Это были дела, нужные и для мира, и для войны. И все это происходило на фоне укрепления государственного сектора экономики. Еще в Веймарской Германии были образованы крупные государственные промышленные объединения: «Преаг», «Фиаг», «Пройсаг», «Зексише верке». При Гитлере удельный вес государственной собственности стал быстро расти. В марте 1936 года Имперское статистическое управление сообщало: в стране имеется 1085 общественных предприятий, из них: 61 — собственность империи, 57 — земель, 25 — ганзейских городов, 291 — общин и союзов общин, 142 — совместно империи и земель и 509 — совместно империи и общин. Солидную прибавку к общественной собственности дала «ариизация», то есть конфискация предприятий и капиталов евреев. Конечно, она носила расовый оттенок, но скажем прямо, с точки зрения социальной справедливости это был акт резонный и общественно оправданный. Впрочем, промышленники-немцы, не поладившие с новой властью, тоже лишались собственности. Одновременно в Германии возник ее крупнейший государственный концерн «Рейхсверке АГ фюр Эрцбергбау унд Эй-зенхюттен Герман Геринг». Геринг дал этому акционерному обществу по добыче железной руды и производству чугуна лишь свое имя, а вот капитал — хотя и не по своей воле — дали еврейские финасисты и немецкие промышленники. После того, как из Германии сбежал Тиссен, в «Герман Геринг» вошел и контролировавшийся Тиссеном комплекс предприятий из «Ферейнигте штальверке». Как здесь реагировали магнаты? С огромным недовольством. Появление государственного супер-концерна обеспокоило рурских «королей» больше, чем какие-либо другие меры по регулированию экономики. Частные монополии сопротивлялись так зло, что Геринг заявил:

— Лица и фирмы, мешающие эффективной работе концерна, будут рассматриваться как саботажники. Его помощник, генеральный уполномоченный по черной металлургии генерал-майор Ганекен, пытался защищать магнатов:

— Господин рейхсмаршал, чрезмерная концентрация экономических возможностей в одном месте сокращает возможности для маневрирования…

— Вы хотите сказать — «для мошенничества», Ганекен? — тут же отпарировал Геринг. В НАЦИСТСКОЙ партии существовало понятие «бифштексы». Так называли тех внешне «коричневых», которые в прошлом были «красными», а может «красными» внутри и остались. Это было непростое явление, читатель. Перед провозглашением Гитлера рейхсканцлером в НСДАП было 850 тысяч членов, из них треть — рабочие. К концу 1933 года в нацистскую партию вступило еще около двух миллионов человек. Хотя основу НСДАП составлял средний класс, среди руководителей районных партийных организаций каждый двенадцатый был рабочим, каждый десятый — крестьянином. В руководстве более мелких городских и сельских организаций их процент был еще выше: рабочий — каждый десятый, крестьянин — каждый четвертый. А сама структура НСДАП была во многом заимствована у коммунистов. Официальным обращением членов партии друг к другу было «партайгеноссе», то есть «товарищ по партии». Первого мая, которое Гитлер объявил Днем Труда, по городам Германии проходили торжественные марши рабочих колонн с развевающимися знаменами. В сельской местности устраивались празднества и танцы в национальных костюмах. Было организовано имперское трудовое соревнование во всех сферах жизни — от кустарного производства и конторской службы до тяжелой промышленности и студенческих аудиторий. Победителей чествовали как олимпийских чемпионов, их принимали в Берлине руководитель Германского трудового фронта Роберт Лей и сам Гитлер. Роберт Лей говорил: «Бывшему врагу, который искренне верил пустым фразам о классовой борьбе и фантазиям интернационала, мы протягиваем руку и помогаем ему тем самым подняться». Лей тут, конечно, лукавил. Классовый фактор был отнюдь не «пустой фантазией», а планета, если бы она полностью освободилась от власти Капитала, быстро стала бы общим достоянием сотрудничающих народов. Но тот настрой, который возникал в рейхе усилиями новой власти, был все же очень далек от традиционного буржуазного мировоззрения. В первые два «нацистских» года, в 1933 и 1934 годах, высшие нацистские лидеры ездили по крупнейшим предприятиям и вступали в беседы с рабочими, известными своими связями с социал-демократами и коммунистами, спорили с ними и убеждали в своей готовности забыть прежние разногласия. Это не было проявлением шаткости власти. Когда власть не уверена, она широко использует запугивание и репрессии. Германская компартия была запрещена еще весной 1933 года. При этом в нацистских концлагерях оказались десятки тысяч немцев, то есть репрессированы были далеко не все члены компартии, особенно если учесть, что в лагеря попадали и социал-демократы, и уголовники. Но и до, и уж тем более после этих мер организованного выступления рабочих масс против новой власти опасаться не приходилось. Первые годы были годами общенациональной эйфории. И Геббельс в апреле 1934 года имел основания в своем выступлении по радио говорить: «Рабочий, налаживая наше производство, был вынужден удовлетворяться такой заработной платой, которая ни в коей мере не была достаточна для поддержания жизненного стандарта, соответствующего высокому культурному уровню нашего народа. И он выполнял поставленную перед ним задачу с беспримерным героизмом». Так что визиты на предприятия были не заигрыванием с массами, а объяснялись желанием добиться перелома в сознании людей. Роберт Лей публично признавал: «При помощи насилия можно убить человека, но не изгнать из его ума, из его сердца идеи». 1 мая 1933 года на аэродроме Темпельхоф Гитлер обратился к миллионной массе представителей немецких рабочих: «Новая Германия более не будет знать социальных конфликтов, а станет одной семьей, работающей изо всех сил для реализации общих задач. Она снова станет могущественным и пользующимся уважением народов государством». В эти же дни в Германии работала группа советских военачальников. Наш военный атташе Василий Левичев 12 мая 1933 года сообщал Ворошилову: «На улицах в репертуаре песен, музыкальных номеров марширующих колонн преобладают чисто революционные марши, часто просто недоумеваешь, когда слышишь, как фашистский оркестр наигрывает: «Все выше, выше и выше», «Мы — кузнецы», «Смело, товарищи, в ногу»… Со стороны рейхсверовцев встречаю самый теплый прием. Не знаю, что они думают, но говорят только о дружбе, о геополитических и исторических основах этой дружбы, а в последнее время уже говорят о том, что, мол, и социально-политические устремления обоих государств в конечном счете все больше будут родниться: «Вы идете к социализму через марксизм и интернационализм, мы тоже к социализму, но через национализм»… Впрочем, Левичев прибавлял, что «главной основой дружбы — включительно до союза, считают все тот же тезис — общий враг — Польша». Что ж, взгляд на наши общие интересы у рейхсверовских знакомых Левичева был верным, ничего не скажешь! В НОЯБРЕ 1933 года Гитлер проводит свой первый плебисцит о доверии правительству. Сам по себе этот шаг был и верным, и смелым, и по-настоящему демократичным. Более того, во всей истории человечества он был вообще беспримерным. Никогда раньше ни в одной стране высшая власть не спрашивала у народа, доверяет ли он ей? Нечто подобное проделывал, правда, Наполеон, но в его времена до всеобщего избирательного права было еще далеко, и наполеоновские плебисциты охватывали лишь часть общества, причем меньшую. И вот теперь Гитлер впервые поступал так по отношению ко всему взрослому населению своей страны. С тех пор как он пришел к власти, истекло уже девять месяцев — срок достаточный для того, чтобы народ разобрался в направлении реформ. Если бы они были «бумажными» или антинародными, то мог произойти большой конфуз… Но плебисцит закончился триумфом. Из сорока пяти с лишним миллионов, имеющих право голоса, на участки не явилось лишь четыре процента. Девяносто процентов взрослых немцев ответило «да» и лишь пять процентов (два миллиона) — «нет». Коммунистическая печать ссылалась на «крайний террор», но по большому счету это было чепухой. И вот почему… Почти миллион семьсот тысяч немцев и немок голосовать вообще не ходили. Противники Гитлера говорили, что это, мол, проявление «гражданского мужества», но с любой точки зрения было все же проще пойти и проголосовать «против»… Если избирателю на участке заглядывают через плечо, где он там ставит «галочку», и при этом наставляют ему в спину дуло автомата или грозят дубинкой, не то что два миллиона, а и две сотни тысяч «против» не проголосуют, — чудес на свете не бывает. Но «против» было все же два миллиона голосов, и «мужественным» гражданам ничто не мешало к ним присоединиться… Тем более что уж если ты на участке не появился, это уж точно станет известно властям. И если каждый двадцать пятый немец остался дома, значит — из-под палки на плебисцит никого не гнали. «Крайнего террора» все же не было… Собственно, даже по данным Коминтерна за первые два (самых, естественно, напряженных) года власти Гитлера в Германии было казнено четыре тысячи человек. Но ведь и компартия, между прочим, отнюдь не скрывала своей готовности к террору в случае прихода к власти. А в Германии как-никак произошло нечто вроде революции (нацисты так и говорили: «национальная революция»), и эти цифры впечатляющих картин насилия не давали. Не сходятся концы с концами у версии о «массовом терроре» и по другой причине… Весной 1934 года на предприятиях Германии проходили выборы в «советы доверенных». Выдвигать можно было только нацистских кандидатов, но кое-где рабочие вписывали в бюллетени даже тех бывших профсоюзных активистов, которые сидели в концлагерях. Рабочая среда была самой неподатливой, и на кабельном заводе «Сименса», например, из 5200 розданных бюллетеней 790 были перечеркнуты, а 1040 — поданы пустыми. Тем не менее 60 процентов рабочих проголосовало за нациста. Почти две трети — не так уж и плохо. И не так уж, выходит, рабочие были и «запуганы»? На металлическом заводе «Гаспар» из 1800 человек от голосования воздержалось 490, а 889 — перечеркнули свои бюллетени. Об этом писал журнал «Коммунистический Интернационал», но… Но, во-первых, уже это доказывало, что случай «Гаспара» был исключительным, то есть нетипичным, и протест массовым не был. А, во-вторых, такие данные доказывали также то, что свобода волеизъявления не была подавлена. В мае 1935 года прошли вторые выборы в советы уполномоченных. Даже по неофициальным данным, из всех рабочих, имевших право голоса, на «Демаге» в Дуйсбурге за кандидата властей голосовало 50 процентов, на «Даймлер-Бенце» — 60, на «Блом унд Фосс» — 66, на «Лойне» — 67. Крупные заводы Сименса в Берлине и Круппа в Эссене дали еще более убедительные цифры: 75 и 83 процента. Причем, уважаемый читатель, речь тут о неофициальных данных, а проценты приведены не от числа голосовавших, а от числа имевших право голосовать. Если учесть, что голосовали не все, а часть бюллетеней оказывалась недействительной, то цифры «за» будут еще выше! Накануне первых «нацистских» выборов в рейхстаг, 4 марта 1933 года, 300 немецких профессоров опубликовали предвыборное обращение в поддержку НСДАП. А 11 ноября 1933 года большая группа немецких ученых с мировым именем — физики, правоведы, хирурги, искусствоведы, антропологи, географы и философы — обратилась «ко всем образованным людям в мире» с призывом «проявить понимание к борьбе Гитлера за равноправие Германии». Нет, Гитлер после прихода к власти побеждал на последующих выборах и плебисцитах не за счет террора, а за счет того, что ему и его власти верило большинство немцев. В августе 1934 года он проводит второй общенациональный плебисцит — на этот раз фактически о доверии себе как вождю, фюреру немецкого народа. 2 августа умер президент Пауль фон Гинденбург. И 19 августа немцы должны были ответить, согласны ли они на то, чтобы Гитлер совмещал оба поста — и президента, и рейхсканцлера. Ответили «да» 84 процента немцев. «Против» было в два раза больше, чем на первом плебисците — около 10 процентов. Но вряд ли это надо было расценивать, как увеличение числа противников Гитлера. Просто в Германии еще были сильны парламентские традиции, и совмещение постов не всем казалось разумным. Эти колебания и сказались на результате, но эти же колебания, опять-таки, доказывали, что единомыслие обеспечивалось не дубинкой. А ЧЕМ ЖЕ? Мы уже знаем, уважаемый читатель, что с 1933 года новая власть энергично взялась за экономику. Она же впервые в истории Германии после Первой мировой войны уважительно обратилась к народу не только на плебисцитах, но и в выступлениях высших государственных лидеров. А разве мало значили их беседы и споры с простыми людьми, да к тому же мыслящими иначе, чем власть? Однако и это было не все… Уже в 1933 году возникли, например, молодежные лагеря отдыха для путешествующих по стране членов организации Гитлерюгенд («Молодежь Гитлера»). К 1934 году в стационарных и палаточных лагерях побывало пять миллионов мальчишек! Практически все немецкие подростки. Впервые воспитание нового поколения, как об этом и говорилось в «Майн Кампф», стало важнейшим государственным делом. С 10 до 14 лет этим занимались «Дойчес Юнгфольк» для мальчиков и «Юнгмедхен» для девочек. С 14 до 18 лет — «Гитлерюгенд» и Союз немецких девушек. Еще более необычным для немецкого рабочего стала организация государством его досуга. И до этого многие немцы вели весьма активный образ жизни. В 1928 году в спортивных и гимнастических обществах состояло примерно 5 миллионов человек — почти каждый 12 немец. Однако это было тогда частным делом каждого. Официальные власти к этой стороне жизни Германии были равнодушны. Но вот в первый же «нацистский» год, в ноябре 1933-го, создается знаменитая «Крафт дурх Фройде» («Сила через радость»). Она сразу получила большие правительственные субсидии, а чем она занималась, видно из названий семи ее имперских управлений: Отпусков; Путешествий и туризма; Эстетики и достоинства труда; Физической культуры и спорта; Обучения и образования; Культуры; Народных обычаев и традиций; По делам молодежи… «Крафт дурх Фройде» (Кд Ф) руководила работой Домов немецкого труда, устраивала походы в музеи, театры, на концерты. Имела Кд Ф и свои любительские театры, многочисленные дома отдыха и пансионаты на побережье Балтийского и Северного морей, на острове Рюген. Для ее нужд были построены первоклассные круизные лайнеры. В 1934 году в поездках, организованных Кд Ф, участвовало 2 миллиона рабочих, в 1935 году — 3, а в 1936 году — уже 6 миллионов. Средний заработок рабочего составлял 140 рейхсмарок, а полумесячная путевка на Женевское озеро с проездом, питанием и обслуживанием стоила 66 марок, на Северное море — 35 марок, круиз вокруг Италии — 155 марок. Билет в театр или на симфонический концерт (для рабочего, не для аристократа) стоил в Кд Ф 70 пфеннигов на любое место. А занятия в самодеятельности, спортивных секциях, участие в танцевальных и развлекательных вечерах были бесплатными. А что должна была чувствовать немецкая работница, если она, выходя замуж и оставляя работу, получала государственный кредит в тысячу марок исключительно на покупку мебели и предметов домашнего обихода? Поэтому не удивительно, что когда весной 1936 года Гитлер с супругой Иоахима фон Риббентропа — Аннелиз, поднимался вверх по Рейну до Бибериха, люди бросали работу, виноградари махали руками, гудели заводские гудки, а на пристанях их приветствовали тысячи людей. Гитлер тогда сказал: «Моя величайшая гордость, что я завоевал сердце немецкого рабочего»… СОЦИАЛЬНЫЕ, да и вообще все реформы и действия Гитлера были конечно весьма непоследовательными и порой противоречивыми… Так Круппы и Борзиги по-прежнему жили во дворцах, а их рабочие имели более чем скромные и тесные квартирки. Контроль над экономикой был не настолько силен, чтобы исключать влияние на нее американского, например, капитала. Знакомый уже нам генеральный директор заводов «Юнкерс» Коппенберг просвещал знакомого нам Манфреда фон Браухича:

— В двадцатые годы к нам потекли большие американские капиталы, сильно укрепившие промышленность. Я получил для своего предприятия миллионный кредит от одного частного американского банка. Огромные суммы получили «Ферайнигте штальверке», «Гельзенкирхенер бергверке АГ», «Рур-хеми», «Тиссен-хютте»… Коппенберг умолк, потом махнул рукой:

— А уж что говорить о Круппе и Гуго Стиннесе… «Я, — признавался Браухич, — с возрастающим изумлением слушал его. Не без труда я переваривал сухую информацию Коппенберга о переплетении международных финансовых интересов. Влиятельные деловые круги различных стран были неразрывно связаны друг с другом»… И эта связь объективно подрывала независимость Германии, а одновременно ограничивала Гитлеру свободу политического маневра. Непоследовательной была и моральная обстановка в немецком обществе… Обращение к лучшим сторонам человеческой натуры — коллективизму, здоровым чувствам, к культу здорового тела совмещалось с декларациями расовой исключительности, а это неизбежно продуцировало и развивало национальные самодовольство и спесь… Но у нацистской социальной политики было одно очевидное сильное качество: она была реальностью. И это полностью исключало перспективы для партии Тельмана. Кроме того, немцев в общей политической, экономической и духовной линии нацизма явно привлекал динамизм и прямое обращение к творческим силам нации. Народ способен на многое в любой стране, если к нему обращаются непосредственно и «без дураков» (или хотя бы с тонким расчетом, но подкрепленным реальными положительными мерами). Наибольшего успеха здесь добивались, конечно, русские большевики ленинско-сталинского образца. Этот «партийный стандарт» в отличие от «троцкистского стандарта» как само собой разумеющееся подразумевал умение не «теоретизировать» и произносить страстные речи о «р-революции» (впрочем, и это надо было уметь), а умение делать конкретное дело и руководить конкретным делом: атакой кавалерийского полка, организацией нового строительства или нового колхоза, работой авиационного завода и исследованиями Арктики. Ленин говаривал, что большевики Россию убедили, они же Россию завоевали, и теперь им надо учиться Россией управлять. Он говорил это открыто, и именно в честности перед массами был секрет успеха ленинско-сталинского ядра ВКП(б). Пример ВКП(Б) был наиболее убедительным и наиболее ярким, однако он был не единичным. Франклин Делано Рузвельт стал президентом Америки в тяжелые для Капитала кризисные времена. Америка была на грани если не пролетарской революции, то каких-то очень принципиальных социальных потрясений… Достаточно привести лишь три детали. Летом 1932 года губернатор (!) штата Миссисипи Т. Билбо признавался: «Я сам стал розовым». А губернатор штата Миннесота Ф. Олсон говорил эмиссару правительства: «Скажите им там, в столице, что Олсон больше не берет в национальную гвардию никого, кто не красный! Миннесота — левый штат». Мультимиллионер Джордж Кеннеди (отец Джона Кеннеди) позже сообщил, что в те дни он был «готов расстаться с половиной состояния, чтобы в условиях закона и порядка удержать вторую половину». При помощи Рузвельта удалось, впрочем, удержать и первую половину (хотя Капиталу США и пришлось «отстегнуть» из нее на социальные нужды суммы в размерах ранее небывалых). Но как действовал Рузвельт? Инвестиции в обширные общественные работы, «продовольственные пакеты» — это само собой… Но ведь это Рузвельт впервые сел перед микрофоном (телекамеры тогда появлялись лишь в исследовательских лабораториях) и начал в прямом эфире вести с народом Америки свои знаменитые субботние «беседы у камелька». Он говорил примерно так: «Ну что ж, друзья! Вот и прошла еще одна неделя… Что же нам удалось сделать и что — не удалось?». Его слушали, затаив дыхание, десятки миллионов американцев, потому что он, если и не говорил им всей правды, то говорил, все же, многое из того, что если бы не было сказано высшей властью страны, то и впрямь клан Кеннеди мог бы лишиться не только первой, но и второй половины состояния… Прямо обращался к массам и Гитлер, да не у камелька, а на открытых стадионах перед сотнями тысяч, а то и, как мы знаем, перед миллионом своих сограждан. Контраст с временами совсем недавними был для немцев явным… Вот что писал об этих «преднацистских» временах Манфред фон Браухич: «13 июля 1931 года экономический кризис со всеми своими опустошительными последствиями ворвался в Германию. Тысячи вкладчиков кинулись спасать свои сбережения. Закрылись двери банков, некоторые из них навсегда. Опустели кино, кафе, театры и увеселительные заведения. Казалось, все остались без денег. Тяжким бременем навалились на людей заботы о хлебе насущном»… Это было всего за четыре года до того, как в круизы вокруг Европы отправилось два миллиона немецких трудящихся. Впрочем, и в разгар кризиса, тем же летом 1931 года, горевали не все. Это также засвидетельствовал Манфред фон Браухич: «Те, кому удалось нажиться на этом гигантском банкротстве, разъехались по фешенебельным курортам. Там богачи развлекались вовсю: посещали состязания по зимним видам спорта, флиртовали с дамами и превращали ночь в день». Надо ли комментировать это свидетельство очевидца, уважаемый мой читатель? Прошел еще год… «Берлин кишел молодчиками из нацистских боевых отрядов, маршировавших под звуки бесчисленных гитлеровских оркестров», — писал о мае 1932 года фон Браухич, но сам же и констатировал: «Серый и безликий режим Веймарской республики тонул на глазах»… ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, уважаемый читатель, а не вернуться ли нам в эту Веймарскую Германию начала двадцатых годов и еще раз окинуть взглядом путь ее и ее будущего фюрера к Третьему рейху? Итак, осенью 1919 года Гитлер пребывал в безвестности и его личные проблемы были исключительно его личными проблемами. Однако уже зимой 1920-го он летит в Берлин и там встречается с героем Первой мировой войны генералом пехоты Людендорфом. Летом и осенью активно выступает публично, знакомится с Розенбергом и с братьями Отто и Грегором Штрассерами. В НСДАП уже три тысячи членов. Зимой 1921 года он выступает в Мюнхенском цирке перед шестью тысячами человек, и тогда же встречается с премьер-министром Баварии Риттером фон Каром. И июля 1921 года Гитлер выдвигает ультиматум с требованием назначить его главой партии с чрезвычайными полномочиями и угрозой в противном случае выйти из партии. В результате он… становится главой НСДАП. А ведь в ее руководстве был, например, такой решительный и волевой человек как капитан Рем! Вот уж кому не откажешь в бычьем облике и в бычьем напоре при явном мужестве и умении подчинять себе людей. Но… Но вождь партии — Гитлер. И одновременно создаются первые штурмовые отряды СА. Причем создаются они Ремом. Но для Гитлера. В апреле 1922 года Вальтер Ратенау подписывает Рапалльский договор с РСФСР Впрочем, не будем считать его по этой причине искренним другом России. Немецкий еврей Ратенау — крупнейший промышленник и сын крупнейшего промышленника — «баловался» также и идеями создания некоего интернационального сверхконсорциума для порабощения и эксплуатации России. Однако делал лучше, чем думал. Рейхсвер фон Секта начинает сотрудничать с РККА. А Ратенау 4 июня 1922 года убит пулей члена правой организации «Консул» (не за Рапалло, а за соглашательскую «проверсальскую» политику). И в тот же день (совпадение, конечно) Гитлер впервые ненадолго попадает в тюрьму. 16 августа он уже главный герой массовой демонстрации на площади в Мюнхене. Играют два духовых оркестра. Гитлер во главе шести колонн членов НСДАП, шествующих с нарукавными повязками со свастикой. Чернорубашечники Муссолини в это время захватывали Равенну и другие итальянские города. И готовились к знаменитому «походу на Рим». Представитель Гитлера Людеке встретился в Милане с дуче, а 28 октября Муссолини вступил в Рим. И Гитлера начинают называть Муссолини Германии. В 1922 году в окружение Гитлера входят новые националисты — ас Первой мировой Герман Геринг и Рудольф Гесс. Гесс начинал войну офицером пехоты в том же полку, где служил Гитлер, а закончил ее, как и Геринг, в воздухе. У Геринга были хорошие офицерские связи, Гесс дружил с генералом-геополитиком Хаусхофером (даром, что последний был женат на еврейке). Гитлером, похоже, интересуются и американцы. Момент это, уважаемый читатель, и тонкий, и темный. Во всяком случае, один из англосаксонских «биографов» Гитлера — Толанд, описывая знакомство Гитлера с «Путци» Ханфштенглем, полностью игнорирует линию «Хенфи» и лживо сообщает, что «Путци» закончил Баварский (а не Гарвардский, как на самом деле) университет. Для умеющих наблюдать и делать выводы, Гитлер — уже фигура, заслуживающая, как минимум, внимания. И появление рядом с ним «Путци» — признак этого внимания уже отнюдь не только баварского масштаба. Но к 1922 году Гитлер становится реальной силой пока еще лишь в Баварии. И тут его позиции сильны — в его партию вступают тысячи новых членов. Три четверти личного состава тайной полиции Мюнхена — его сторонники. Что же касается городской полиции, то такими тогда были уже практически все мюнхенские полицейские. 11 января 1923 года французские и бельгийские войска вступают в Рур. Марка за полмесяца упала чуть ли не в 10 раз. На 27 января, в день основания НСДАП, Гитлер намечает серию митингов. Парад шести тысяч штурмовиков, знамена со свастикой. На тысячу долларов, «занятых» у «Путци», Гитлер купил два печатных станка и превратил «Фолькишер беобахтер» из еженедельника в ежедневную газету. Он часто ездит с «Путци» Ханфштенглем и шофером Эмилем Морицем в пропагандистские поездки, в часы отдыха играет с двухлетним сыном «Путци» и Хелен Ханфштенглей Эгоном и еще… И еще, как пишет Мориц, «мы вместе бегали по бабам». 2 сентября 1923 года в Нюрнберг на празднование «немецкого дня» — годовщины победы под Седаном — съехалось 100 тысяч националистов. И в тот же день там была организована «Германская боевая лига». Месяц спустя Гитлер был объявлен политическим лидером новой организации. Инфляция приобрела обвальный характер. На банкноте в 1000 марок просто ставился краской штамп «миллиард марок», а стоил этот «миллиард» 40 долларов. Для элиты это был трюк, позволявший выплачивать репарации обесцененной маркой хотя бы какое-то время. Для народа это означало крах. Тот, кто скопил деньги (за всю жизнь) на домик, теперь мог на эту сумму купить лишь пару бутылок шнапса, чтобы залить горечь потери. Но тот, у кого этот дом уже был (и уж тем более, у кого был Стальной трест), право собственности на него сохранил. А это означало, что промышленные магнаты фактически не разорялись, а лишь временно сворачивали деловую активность. Обстановка накалялась… С января до середины октября 1923 года в НСДАП вступило 35 тысяч новых членов. В одном Мюнхене их насчитывалось четыре тысячи против двух тысяч шестисот полицейских и солдат гарнизона. Идея вооруженного выступления и захвата власти в Баварии казалась удачной и осуществимой. Из всего этого и родился «пивной путч». Но странного в его истории так много, что можно предполагать: и события, и подоплека событий были отнюдь не совсем такими, как их обычно описывают. Конечно Гитлера мог подвести и недостаток опыта. Одно дело — организовать митинг, и другое дело — переворот. Внешне же все происходило вот как… ВОСЬМОГО НОЯБРЯ 1923 года фактический руководящий триумвират Баварии — фон Карр, фон Лоссов и фон Зайсер проводили массовый митинг в крупнейшей пивной Мюнхена «Бюргербройкеллер», вмещающей три тысячи человек. Смысл его был в том, что эта руководящая троица была не прочь низложить центральное Веймарское правительство, и митинг должен был стать одним из этапов на пути к будущему перевороту. Гитлер рассчитывал выступить 11 ноября с той же, собственно, целью, но как сообщают его «биографы», решил воспользоваться подворачивающимся случаем и с путча в Мюнхене начать свой поход на Берлин. В пивном зале 8 ноября публика собралась всякая, но преобладания наци почему-то не было — иначе гитлеровцам не пришлось бы в какой-то момент грозить собравшейся толпе пулеметом. В восемь вечера к пивной на красном «Мерседесе» подъехал Гитлер с немногочисленной группой штурмовиков. Полицейских было 125, не считая конного отряда и агентов в толпе. Из казарм, находившихся от «Бюргербройкеллер» в 500 метрах, при необходимости можно было легко вызвать подкрепление. Войдя в зал, штурмовики быстро овладели ситуацией. Гитлер с пистолетом в руке вскочил на стул, выстрелил в воздух и закричал: «Началась национальная революция! Зал окружен!». После этого он предложил «триумвирам» пройти в комнату за сцену, но те отказались. Гитлер полез на сцену, и путь ему преградил адьютант начальника баварской полиции. По описаниям, Гитлер якобы стукнул его по голове и тот понял, что «сопротивление бессмысленно». Звучит все это странно, потому что Гитлер на Шварценеггера похож не был, а адьютантов начальники полиции во все времена подбирали себе не из числа хилых безработных ассистентов университетских профессоров. Никто из главных участников этой сцены, то есть все три «фона» и сам Гитлер, впоследствии не отрицали, что фон Карру был предложен пост регента Баварии, фон Лоссову — военного министра всего рейха, а фон Зайсеру — министра внутренних дел. Но все это после того как Гитлер с Людендорфом по примеру дуче пойдут походом на Берлин и возьмут там общенациональную власть. Как там отвечали три «фона» на самом деле, неизвестно, но Гитлер вышел к публике и заявил, что «триумвират» — с ним. А в «Бюргербройкелле» уже появился Людендорф. Казалось, дело в шляпе! Штурмовиков — 4000, полицейских — 2600, да и среди тех большинство наци… — В другой пивной Рем собрал 2000 человек из СА. В девятом часу колонна двинулась к штабу фон Лоссова и заняла его без сопротивления. Оружия хватало и раньше, а теперь тем более. Тем временем к «Бюргербройкелле» подошли курсанты пехотного училища, поддержавшие путч. Но оставшийся сторожить трех «фонов» Людендорф отпустил вначале под честное слово «по делам» фон Лоссова, а там улизнули и Карр с Зайсером. После этого началось странное… Командующий мюнхенским гарнизоном Лоссов связывается с командующим рейхсвером фон Сектом. Занятная все же вещь — история. В мае 1991 года историк Василий Сабинин написал, что «НСДАП и ее фюрер — в некотором роде детище Секта». Может оно и так (хотя и вряд ли так), но детище это было при его рождении для Секта чем-то вроде enfant terrible («ужасное дитя»). Иначе бы он не отдал приказ фон Лоссову решительно… подавить путч. Собственно, у Секта на нацистов тогда был, как говорится, «большой зуб»… В сентябре 1923 года «Фолькишер беобахтер» разгромила генерала (женатого на еврейке), назвав его «врагом народнической идеи, лакеем Веймарской республики и пешкой зловещих еврейско-масонских элементов». И путч был подавлен. По колонне, идущей утром 9 ноября улицами Мюнхена и возглавляемой Гитлером, Герингом, Людендорфом, неожиданно начала стрелять полиция. Кончилось все быстро и как-то… странно… В позднейших описаниях «пивной путч» выглядит как экспромт, как чистая импровизация Гитлера. Но что-то слишком уж многие в эти дни либо оказывались вовремя как раз в нужном месте либо, напротив, не оказывались там и тогда, когда просто обязаны были там быть… Как мне кажется, все объясняется тем, что примерно в одно и то же время планировалось два разных путча, питаемых хотя и родственными, но разными силами и с разными целями. Гитлер рассматривал выступление в Мюнхене как начало своего похода за общенациональной властью. А три «фона» рассчитывали в ходе своего путча провозгласить автономию Баварии. И «пивной путч» Гитлера провалился не потому, что был его авантюрой, а потому, что в ходе путча элита просто предала Гитлера, поняв, что в случае успеха последнего ей придется отойти на второй план и играть второстепенные роли в такой единой Германии, где национальным вождем будет Гитлер. Гитлер, Геринг, Рем как политики только начинали, а Карр и его коллеги если и не съели в ней собаку, то уж баварского пива выпили за время политических баталий немало. И нацистов они тогда переиграли. Гитлер был заключен в тюрьму городка Ландберга. Любая тюрьма — не курорт, но условия жизни там были созданы для Гитлера сносные, он много читал, думал и пришел, между прочим, к выводу о том, что насильственный захват власти — это путь не для германских нацистов. Власти надо добиться легально в ходе парламентской борьбы. Этот вывод и определил всю тактику и стратегию НСДАП на ближайшие почти десять лет до легальной-таки их победы на выборах в рейхстаг. В ФЕВРАЛЕ-МАРТЕ 1924 года состоялся суд, и Гитлер получил 5 лет с зачетом предварительного заключения. Узник камеры № 7 вновь вернулся в нее на «отсидку». Там и была написана первая часть «Майн Кампф». А 19 декабря 1924 года Верховный суд Баварии принимает решение о досрочном освобождении Гитлера. И вскоре наступивший новый 1925 год стал для него годом напряженной организационной работы. Причем уже назревал конфликт с Грегором Штрассером и его младшим братом Отто. Секретарем Штрассера был тогда Геббельс, сменивший на этом посту Гиммлера. Геббельс тогда ориентировался на Штрассера, делавшего ставку на рабочих, в то время как Гитлер рассчитывал на поддержку «среднего класса» и элиты, рабочими тоже, естественно, не пренебрегая. 4 ноября 1925 года Гитлер и Геббельс встретились впервые и вскоре нашли общий язык. А в феврале 1926 года Гитлер ликвидировал наметившийся раскол в партии. И ликвидировал очень просто. Он созвал региональных партийных лидеров — гауляйтеров и не вдаваясь в долгие обсуждения того, куда надо нацистам идти — влево или вправо, заявил, что единственно возможный путь для него самого тот, по которому НСДАП идет с ним, Гитлером. Или он — вождь, фюрер, и все клянутся в верности ему. Или он — не фюрер. Гауляйтеры понимали, на ком держится популярность партии. И поэтому они выбрали путь фюрера. 28 февраля он выступил в «Национальном клубе-1919» Гамбурга. После освобождения из Ландсберга ему было запрещено выступать на официальных митингах, но это был частный клуб. Обращался он к людям солидным, и речь его была сдержанной, что сразу же рассеивало миф о нем как об ораторе «неистовом», «импульсивном». К лету 1926-го был достигнут полный контроль над партией, а к концу этого года в НСДАП состояло 50 тысяч человек. В состав секретариата входили Гесс — секретарь, Шварц — казначей, Боулер — имперский делопроизводитель партии. Штат аппарата насчитывал несколько десятков человек. Были отделы внешней политики, труда, промышленности, сельского хозяйства, экономики, внутренних дел, юстиции, нации и прессы. При НСДАП создавались гитлерюгенд, лиги женщин, учителей, юристов и врачей. Официальной формой партии стали черные галифе, коричневые рубашки и черные галстуки. История иногда шутит знаменательные шутки. Со временем эпитет «коричневые» станет синонимом наци и превратится в имя существительное. Но почему были выбраны коричневые рубашки? Черные рубашки для итальянских фашистов были выбраны Муссолини, конечно, сознательно. Это был символ. А вот коричневые рубашки штурмовики получили в конце 1926 года, что называется, по случаю. По дешевым оптовым ценам небогатой НСДАП удалось закупить крупную партию таких рубашек, которые в те времена, когда Германия еще имела колонии, предназначались для немецких войск в Восточной Африке. Ирония судьбы и истории — своим «фирменным» партийным цветом партия антиверсальца Гитлера была обязана тому Версальскому миру, который лишил рейх его колоний. В 1926 ГОДУ вышел второй том «Майн Кампф» с главой о России. О чем там говорилось, мы уже с тобой, уважаемый читатель, знаем. А в августе 1927 года на собрании в присутствии 20 тысяч нацистов Гитлер назвал три чудовища, лишающих Германию силы: интернационализм, демократия и пацифизм. Оценка, надо сказать, была не лишена правоты. 20 мая 1928 года на выборах в рейхстаг НСДАП получила 12 депутатских мест, включая место для Геббельса. Геббельс тогда говорил: «Между социализмом и национал-социализмом нет противоречий. Они дополняют друг друга. Если они обращены друг против друга, они разрушительны; вместе они революционны и прогрессивны». Что ж, и тут было над чем подумать… К концу 1928 года в НСДАП было уже 100 тысяч членов. Гитлер нередко выступает в столице. И об одном из таких выступлений Альберт Шпеер — тогда ассистент профессора Тессенова в Высшем техническом училище в Берлине-Шарлоттенбурге — вспоминал так: «В приличном костюме он выглядел вполне респектабельно. Все в нем было скромно. Для меня во всем этом было что-то симпатичное и противоречило тому, что пытались изобразить его оппоненты, — истеричный демагог, визжащий и жестикулирующий фанатик в мундире». 1929 год приносит НСДАП блок с Национальной народной партией магната кино и прессы Альфреда Гугенберга (мы с ним еще познакомимся получше) и со «Стальным шлемом» — организацией ветеранов войны. На президентских выборах 1932 года член руководства «Стального шлема» Теодор Дуйстерберг получил 2,5 миллиона голосов, но снял свою кандидатуру в пользу Гитлера. 1929 год был отмечен также борьбой против плана Юнга. И о нем надо сказать подробнее, вернувшись на шесть лет назад. Тогда, 30 ноября 1923 года (Гитлер как раз был под арестом после провала путча) под руководством шестидесятилетнего американского генерала Чарльза Гейтса Дауэса (он же — вице-президент США и директор-основатель крупнейшего чикагского банка «Центральный Трест Иллинойса», связанного с группой Моргана) и английского финансиста Мак-Кенна начала работу комиссия по определению платежеспособности Германии. 1 января 1924 года в Лондоне встретились новый комиссар Германии по национальной валюте Яльмар Шахт (будущий президент Рейхсбанка) и управляющий Английским банком Монтегю Норман для обсуждения условий займа, призванного оживить германскую экономику. А в августе 1924 года на Лондонской конференции был обнародован план Дауэса. 30 августа 1924 года в Германии вышел закон о денежной реформе, и с этого дня план вступил в силу. Суть его была в том, что в ближайшие пять лет Германия выплачивает репарации по полтора миллиарда марок золотом, потом — по два с половиной. Под право контроля немецких железных дорог и банков США выделяли немцам первый кредит в 200 миллионов долларов. Потом последовали и другие кредиты. В июне 1929 года на очередной Парижской конференции вместо плана Дауэса был принят план пятидесятипятилетнего американского финансиста Оуэна Д. Юнга (он же — глава «Дженерал электрик», не считая постов в Федеральном резервном банке и в «Дженерал Моторс» Моргана). По плану Юнга Германия к 1988 году должна была выплатить репараций на 112 «золотых» миллиардов: до 1966 года — по 2 миллиарда в год, после 1966 года — по 1,6–1,7 миллиарда… Вот против таких «веселых» долгосрочных перспектив Гитлер и выступал. Однако план Юнга за счет кредитов до поры до времени стимулировал деловую активность, и в конце 1929 года на плебисците по отношению к этому плану Гитлер (в блоке с Гугенбергом) получил лишь 6 миллионов голосов, в то время как для провала плебисцита требовался минимум 21 миллион. Гитлер порвал с Гугенбергом, а победил канцлер Штреземан с его либеральной политикой (он, правда, скоропостижно скончался еще до окончательного подсчета голосов). В экономике вроде бы наблюдался рост, напряжение в умах и душах подупало, и тогдашний английский посол в Берлине лорд д'Абернон считал, что Гитлер постепенно уходит в политическое небытие. Тем не менее, как раз в 1929 году НСДАП купила для себя в Мюнхене трехэтажный дом, а в сентябре Гитлер переехал в новую девятикомнатную квартиру в дорогом районе Мюнхена. Промышленники тогда хотя и не массово, но уже поддерживали наци, а семидесятилетний директор могущественного «Рурско-Вестфальского угольного синдиката» Эмиль Кирдорф в 1927 году сам вступил в НСДАП (через год он в тактических целях из нее вышел, но помогать партии средствами не прекратил). Непросто, непросто было все с НСДАП и с немцами. Пока партийные верхи НСДАП блокировались с промышленными верхами, рядовые нацисты порой плечом к плечу с коммунистами отбивались от полиции. Благополучие оказалось недолгим — в мир капитализма пришел Кризис. В разных странах его пик пришелся на разные годы. Манфреду фон Браухичу запомнился год 1931-й, но уже к лету 1930 года в Германии было 3 миллиона безработных. Не очень много, но и не очень мало. Канцлером был Брюнинг. Фигура бесцветная и мрачная, он был тесно связан с Ватиканом, провел декреты о снижении заработной платы и о повышении налогов… Народ был недоволен, Гитлер обличал финансовых воротил, а выборная активность немцев возрастала. Если в 1928 году на выборы в рейхстаг пришел 31 миллион человек, то в 1930 — уже 35 миллионов. Ожидая результата подсчета голосов, Гитлер сказал: «Если бы это была сотня»… Но НСДАП получила 107 мест в рейхстаге, набрав 6 371 000 голосов и став второй партией Германии после социал-демократов. Конечно, это был успех, хотя и промежуточный. Однако уже было почти ясно, что Гитлер выходит на финишную прямую с хорошими шансами стать первым. ЧТО ИНТЕРЕСНО — оппозиционный историк Герхард Риттер из Фрайбургского университета считал: нацизм не имел корней в немецкой истории, а исходил из Французской революции. А вот француз Эдуард Эррио расценивал, как глубокий, анализ посла Франции в Германии Франсуа-Понсэ, выводившего нацизм из «протестантского пиетизма против католического центра и в более общем порядке, против духовной анархии в стране». Итак, находились французы, которые однозначно кивали на глубоко немецкую основу нацизма, но находились и немцы, которые усматривали в нем корни французские… Ответ на эти две точки зрения дал сам немецкий народ, приведший нацистов к власти легально, в рамках демократической процедуры парламентских выборов. И это был не некий «выбор сердцем», а результат десятилетней работы как НСДАП и Гитлера, так и размышлений рядового немца над тем, могут ли нацисты и Гитлер стать судьбой Германии и принести ей стабильность и процветание. Поэтому успех Гитлера и нацизма был обусловлен все-таки объективно. И это был факт, из которого «германская» политика Советского Союза должна была исходить в первую очередь! Однако к моменту прихода Гитлера в рейхсканцлеры нарком иностранных дел СССР Литвинов уже неплохо подготовился к бою с ним и с его любыми попытками установить с СССР нормальные отношения, вопреки идеологическим разногласиям…

ГЛАВА 9 Примеси спирта, примеси распри и нарком Меер Литвинов

В СЕНТЯБРЕ 1930 года Сталин писал Молотову: «Лучше будет назначить в Берлин Хинчука. Он хозяйственник и он там пригодится больше, чем Суриц, который в хоз. вопросах не искушен». У этих строк есть предыстория. 10 сентября Политбюро утвердило полпредом в Германии Якова Сурица, тогдашнего полпреда в Турции. Но Лев Хинчук действительно активно работал в хозяйственных органах Советской власти еще с ленинских времен. Несмотря на меньшевистское прошлое и то, что в партию он вступил только в 1920 году, его ценили. Поэтому точка зрения Сталина тогда победила: 15 сентября Политбюро изменило свое решение, и в Берлин поехал Хинчук. Давний соратник наркома иностранных дел СССР Максима Литвинова — Суриц остался пока в Турции. Суть наших тогдашних отношений с Германией определялась тремя фразами из меморандума полпреда Хинчука рейхсканцлеру фон Шлейхеру от 21 декабря 1932 года: «Около 1/3 всей продукции германской машиностроительной промышленности идет на экспорт в СССР, другая треть экспортируется в другие страны и примерно 1/3 остается на внутреннем рынке… В то время как экспорт Германии в СССР играет столь значительную роль во всей ее экономике, платежный баланс СССР в отношении Германии становится все более и более пассивным в ущерб СССР. В 1932 году пассивное сальдо составляло примерно 300 млн германских марок, а это означает, что в текущем году СССР ввез в Германию золото и валюту на названную сумму». В 1932 году мы вывозили из Германии почти все производимые там паровые и газовые турбины, почти все прессы, краны и локомобили, 70 процентов станков, 60 процентов — экскаваторов, динамо-машин и металлических ферм, половину никеля, сортового железа, воздуходувок и вентиляторов… В общем, выходило так, что ни мы без Германии, ни она без нас нормально развивать мирную экономику не могли. Да, трений и недоразумений хватало, но при такой обширности рыночных связей чего-то другого ожидать было трудно. Немцы хотели, чтобы мы платили по долларовым обязательствам «зелеными» или золотом. Мы настаивали на марках или бартере. Хинчук язвительно указывал фон Бюлову, статс-секретарю аусамта (министерства иностранных дел Германии), что почти всю закупленную у нас пушнину Германия перепродает именно за доллары. И тут же упрекал за волокиту со снижением пошлин на икру, в то время как «сезон продажи икры уже наступил». Препирательства с фон Бюловым стали чем-то вроде взаимного спорта. Тем не менее знакомство с документальными записями этих споров наводит на единственную мысль: эх если бы претензии государств друг к другу были только такими, то ничего другого и желать не оставалось бы! Хинчука крайне тревожило «повышение примеси спирта к бензину с 6 % до 10 %»! Действительно, неприятно. Войной — даже таможенной — это, впрочем, не грозило. Однако во взаимных отношениях все чаще появлялись и другие неприятные «примеси» политического свойства. И нередко эти «примеси» пахли троцкизмом самого худшего коминтерновского пошиба… 5 марта 1932 года в московском кабинете германского посла Дирксена раздался звонок… Известие оказалось не из веселых: на советника посольства фон Твардовски совершено покушение, и он госпитализирован с серьезным ранением. Пуля раздробила две кости левой руки… Дирксен сразу же поехал в госпиталь. Твардовски уже сделали операцию, и советник, хотя и бледный от шока, вел себя выдержанно и силился улыбаться. От ран он, к слову, оправился полностью лишь через несколько лет и после нескольких операций… Террорист намеревался убить самого Дирксена, и Твардовски стал жертвой ошибки. Сообщили об этом Дирксену заместитель наркома Крестинский и начальник германского отдела Наркоминдела Штерн, примчавшиеся к послу извиняться… Через заднее стекло машины в Твардовски было выпущено пять пуль. На шестом выстреле револьвер дал осечку. Стрелял в немца студент по фамилии… Штерн. «Штерн», как известно, переводится с немецкого и с идиш («идиш», собственно, и означает «еврейский немецкий») как «звезда»… И как видим, читатель, очень уж много сомнительных «звезд» светило на тогдашнем московском политическом небосклоне, и почти все они отливали троцкистским блеском… «Ищи, кому выгодно» — это правило безотказное. Убийство германского посла было выгодно лишь троцкистам, потому что расчет тут был, во-первых, на разрыв с Германией, и во-вторых, как следствие, — на полный срыв планов пятилетки. А ее срыв — это крах Сталина. Ничто иное Троцкого и его сторонников уже не интересовало… НЕ ОЧЕНЬ-ТО нравились развитые советско-германские связи и части германской элиты. Предшественник фон Шлейхера, рейхсканцлер фон Папен в своем интервью французским «Матэн» и «Пти паризьен» летом 1932-го открыто призывал к франко-германскому сближению и даже настаивал на военном союзе. Летом того же 1932 года в восточно-прусском Кенигсберге произошел полицейский инцидент в советском генконсульстве. В Германии еще было Веймарское, а не нацистское правительство, но инциденты происходили все чаще. И их причиной был не столько антикоммунизм папенов, сколько то, что советские организации в Германии нередко путали дипломатическую и экономическую работу с политической. И на этот раз повод для конфликта был дан с нашей стороны. Тем не менее, 17 августа Хинчук встретился с фон Бюловым в настроении боевом (подогретом инструкциями Литвинова).

— Господин статс-секретарь, я крайне огорчен, но сегодня нам придется говорить не об икре, мехах и турбинах, а…

— Догадываюсь, — перебил Хинчука фон Бюлов. — Вы по поводу этого печального кёнигсбергского инцидента.

— Не только…

— Хотелось бы, господин Хинчук, если вы не возражаете, покончить вначале с этим…

— Ну что ж… Но я сразу напомню: полицейский чиновник не имел права врываться в служебное помещение нашего консульства и требовать проведения обыска. Я все проверял через своего секретаря Гиршфельда. Ваш полицейский фактически арестовал нашего консула Сметанича, его жену и нашего представителя на кёнигсбергской ярмарке Гордона. Консульство экстерриториально, господин Бюлов, не так ли?

— Разумеется, разумеется. Криминаль-ассистент Торклер не имел и не мог иметь таких полномочий. Он должен был провести обыск на квартире коммунистического функционера Фриша, проживающего в том же доме. На звонок в дверь открыл Фриш, и когда Торклер объявил ему о цели визита, Фриш провел его в помещение, которое впоследствии оказалось помещением консула. Торклер не мог предполагать, что помещение Фриша — это и помещение консульства…

— Меня такое объяснение не удовлетворяет. Тем более, что я уполномочен обратить ваше внимание и на недопустимую печатную кампанию по этому поводу в «Ангриф».

— Но «Ангриф» — это печатный орган наци, а не аусамта, господин Хинчук…

— А фон Папен, простите, рейхсканцлер Германии? Бюлов смутился и после неловкой паузы виновато спросил:

— Это вы насчет его интервью французам? — Да…

— Господин Хинчук, фон Папен не склонен отказываться от линии Рапалло. О перемене отношения к СССР не может быть и речи…

— Но в интервью есть несомненные антисоветские выпады. Бюлов опять замолчал, на этот раз что-то спокойно обдумывая, а затем негромко, но решительно произнес:

— Господин посол! Папен — не дипломат старой формации, и это особенно обнаружилось в его интервью. Он отличается и от своих предшественников, как от Брюнинга, так и от Штреземана. Бюлов остановился, а потом закончил:

— Он бросает слова, прежде чем хорошо подумать о том, следовало ли их бросать. И это многое портит ему…

— Только ему?

— Ну, конечно, и Германии… Заметим, читатель, что как в этот раз, так и ранее, и позже, немцы не тыкали нашему полпреду в глаза незаживающей рукой Твардовски… Принципиальность по мелочам (а в то бурное время даже московский суперинцидент был все же мелочью) — это принципиальность мелочных людей. Увы, Наркоминдел СССР образца Литвинова все более скатывался на именно подобную «принципиальную» позицию… ТАКИЕ перепалки вредили и Германии, и СССР. Между тем в Германии наступали сложные и неоднозначные времена. А положение Советского Союза перед лицом немцев становилось все более двусмысленным. В качестве страны социализма СССР поддерживал Тельмана и коммунистов. Большинство же немцев Тельмана не хотело. Напомню, что основных политических сил в Германии тогда было три, и даже четыре: националисты Гугенберга, социал-демократы, коммунисты и Гитлер. Ни одна из этих сил не имела в самом начале 1930-х годов решающего преимущества, но если бы немецкий избиратель был поставлен перед жестким выбором: «только Тельман, или только, скажем, Гитлер», победил бы Гитлер. Правда, механический подсчет суммарных голосов, обычно подаваемых за социал-демократов и коммунистов, обеспечивал, вроде бы, победу «левому блоку». Однако это была лишь арифметика для начальной школы. Не раскол лидеров, а раскол в настроениях массы, раскол в стране не позволяли получить работоспособный рейхстаг на основе коалиционного большинства социал-демократов и коммунистов. Реальную политическую власть могли дать только президентские выборы. В 1932 году за Гитлера, как за возможного президента, голосовало почти четырнадцать миллионов человек. Тельман и «левые» не имели таких цифр и близко. Победил же старый Гинденбург. Победил он потому, что Германия была скорее «правой», чем «левой», и склонной скорее к национализму, чем к интернационализму. В то же время в Германии хватало с избытком безработных и других обездоленных капитализмом. Соотношение политических сил отражало состояние умов и душ. Немец не хотел крайностей, тяготел к «середине», но качнуться был готов не «влево» от нее, а «вправо». Поэтому при парламентской дилемме «нацисты или коммунисты» немалое число голосовавших за социал-демократов не рискнули бы голосовать за компартию. И если даже представить чисто умозрительно, что коммунисты объединились бы с социал-демократами, то часть «коммунистических» избирателей не простила бы Тельману такого соглашательства, а часть «социал-демократических» — испугалась бы чрезмерного «полевения» страны. Нет, «левый» блок, способный стабилизировать общество, в Германии не проходил. Для дипломатии СССР тут было над чем задуматься. Идеологические позиции требовали ориентации в Германии на Тельмана, а экономические и государственные интересы — на… Так на кого же? Тельман не мог дать ни турбин, ни режима наибольшего благоприятствования. А к власти явно шел Гитлер. И еще до его прихода было видно: если СССР не порвет с идеологией в своих отношениях с Германией, то Германия начнет рвать с СССР А ведь она давала СССР почти две трети нашего импорта изделий промышленности. Из Франции мы в 1932 году вывозили машин менее чем на 3 миллиона золотых рублей, из США — на 29, из Англии — на 67. А из Германии — на 251 миллион! Общий же импорт СССР из «демократических» стран выглядел за три года с 1930 по 1932-й так:

— из Англии: 80 миллионов рублей, 73 миллиона, 91 миллион (затем объем импорта из Англии опять упал).

— из Франции: 29 миллионов, 15 миллионов, 4 миллиона.

— из США: 264 миллиона, 229 миллионов, 32 миллиона (и далее — не больше этого низкого уровня). А как там было со странами «тоталитарными»? Из Италии мы вывозили в 1930 году на 11 миллионов, потом на 30, и через год — на 27 (позже эта цифра возросла). Германия же… Германия продала нам своей продукции на 250 миллионов, на 411 миллионов и на 324 миллиона рублей. Почти в два раза больше, чем богатейший промышленный лидер мира — Штаты! И только Германия была готова этот высокий уровень товарообмена поддерживать в перспективе таким же высоким. И даже более высоким. Стоило ли в этих условиях пригревать в своих консульствах коммунистических функционеров фришей? Или раздувать мелкие инциденты и газетные провокации до уровня крупных дипломатических неприятностей? Антисоветчиной была полна пресса всех капиталистических стран, причем, официозы. Антикоммунизма не скрывали ни Англия, ни Франция, а уж тем более США. И это не мешало вести дело, например, к установлению официальных дипломатических отношений со Штатами. И только на германскую печать НКИД Максима Литвинова реагировал сразу же. И всегда до крайности и до странности болезненно. Почему же получалось так? Ведь Германия и только Германия жизненно была необходима для единственно важного для России дела — экономического укрепления социалистического Советского Союза? Кто, спрашивается, вел к нашей ссоре? И зачем? ЛЕТОМ Хинчук выговаривал Бюлову за антисоветское интервью Папена французской «Пти паризьен». А 30 ноября Литвинов спокойно давал интервью корреспонденту этой газеты Люсиани. Читаешь его и диву даешься. Нарком «рабоче-крестьянского правительства», старый большевик-подпольщик «Папаша», агент ленинской «Искры» во всеуслышание заявлял: «Самые враждебные нам люди и группы во Франции не могут с каким-либо основанием утверждать, что политические (выделено мною. — С.К.) или экономические интересы Франции и СССР сталкиваются в какой бы то ни было точке земного шара. Эти лица и группы призывают обыкновенно к враждебным действиям против СССР… во имя отвлеченной (выделено мною. — С.К.) идеи защиты капиталистического строя». Обращаю твое внимание, уважаемый читатель, на вот какой тонкий момент в этих раздутых обстоятельствах… Как государственный деятель, Литвинов говорил в интервью вполне верные слова. То есть, он говорил то, что обязан был говорить, если стремился к укреплению государственных позиций и мощи СССР. Но как выглядел при этом Литвинов, большевик-революционер? Ведь политические интересы буржуазной, капиталистической Франции и пролетарской Советской России в любой точке земного шара были прямо противоположны! Франция стремилась к сохранению капитализма, СССР — к его историческому краху. И борьба против СССР была для французской элиты не отвлеченной идеей, а способом реальной защиты своих привилегий, составляющих суть капитализма. Однако с французами Литвинов мог, оказывается, говорить без революционной запальчивости. Такая линия, повторяю, была с позиций обеспечения государственных интересов верной. Но почему-то в отношениях с немцами государственного деятеля подмывало, как правило, на «р-р-еволюционную пр-р-инципиальность». Почему? Ведь реальности мира были таковы, что идея «мирового пожара» становилась для СССР вот уж и впрямь все более отвлеченной. Она все более начинала прямо угрожать интересам первого государства социализма. Лучшим способом распространения социализма по миру становилось создание в СССР общества подлинного благоденствия трудящихся. Изобильный, развитой СССР был бы самым лучшим аргументом за социализм. Это хорошо понимал Сталин. Для него мировой коммунизм все более становился инструментом укрепления СССР. Троцкий и троцкисты смотрели на СССР иначе — как на базу «мировой революции». А что же Литвинов? ОТ ЛИТВИНОВА, как официального руководителя советской внешней политики, тут зависело немало. В то время Сталин был занят по горло внутренним строительством страны, а в делах внешних полагался на Литвинова, на «Папашу». Старый революционер, агент «Искры», друг знаменитого боевика партии Камо, выходец из брест-литовской еврейской семьи, Меер Баллах (Максим Литвинов) после Октября пошел по дипломатической стезе. Телеграммой первого после революции наркома иностранных дел Троцкого Литвинов назначался первым нашим полпредом в Англии, где он жил тогда с женой. С тех пор Максим Максимович делал для укрепления позиций СССР вроде бы и немало. Однако на свой манер… Сложная это была натура, да и Советский Союз виделся Литвинову во многом как надежда мировой революции. Образ мыслей чисто троцкистский, и уже поэтому душа Литвинова была отдана очень, очень потаенно не Сталину, а Троцкому. Хотя ни в каких оппозициях он никогда не состоял. Тут его всегда выручало чутье дипломата. Не был он лишен и другого чутья — местечкового. Вот его ближние люди в Наркоминделе: историк Ротштейн, главный секретарь НКИД Гершельман, личная стенографистка Ривлина… Впрочем, традиция тут была давняя. Еще во времена первой русской революции его личной связной была Рахиль Розенцвейг, а в 1908 году в Лондоне он пропадал в аристократическом особнячке выходца из России коммерсанта Вольфа Лейбовича Файтельсона. С тех пор Литвинов и тяготел к Франции, Англии, да и вообще к англосаксам. Были тому и глубокие личные причины. В 1916 году, в возрасте сорока лет, еще безвестный, полнеющий рыжеватый «русский нигилист-эмигрант» женился на юной англичанке из «приличной семьи», внучке полковника английской армии, обещающей романистке Айви Лоу, высокой, стройной брюнетке с подвижными чертами лица и влажными темными глазами. Итак, любовь к «английскому» имела у Литвинова воплощение вполне материальное, причем приятно осязаемое. Хотя и тут его тоже не подвело врожденное чутье местечкового «интернационалиста»: молодая жена происходила из семьи венгерских евреев, сражавшихся на стороне Лайоша Кошута и эмигрировавших вместе с ним в Англию. Как практического политика, Литвинова конечно же заботила судьба Советской власти. Тем более, что без фактора СССР оказывались под вопросом судьбы западных «демократий». А они — судьбы Англии, Франции, судьба Европы — волновали Литвинова все больше, потому что с годами в Максиме Литвинове все более выступал Меер Баллах… Революционера-ленинца заслонял счастливый муж англичанки Айви, друг француза Эдуарда Эррио и, как сказано, скрытый троцкист. Не меньшее значение имел тут, пожалуй, и «фактор крови». Немец Гитлер во главе Германии для еврея Валлаха был неприемлем. А к власти шел Гитлер. Конечно, Литвинов уже во времена Чичерина расходился с последним во взглядах на то, что важнее для России — Германия или Франция? Теперь же, сменив Чичерина на посту наркома, Литвинов тем более не колебался… Иметь добрые отношения с Германией Гитлера он не хотел, даже если Германия именно на Гитлере останавливала свой выбор. Отношения с Францией, с Англией и США Литвинов был готов строить (и изо всех сил пытался строить!) на нормальной межгосударственной основе. Хотя первые две страны были явно заинтересованы в нашем сырье, и мы легко имели с ними положительный торговый баланс даже без особых дипломатических усилий. Нашу политическую систему элита «демократического» Запада ненавидела, однако без закупок сырья в СССР Европе пришлось бы несладко. Штаты, крупнейшая держава Капитала, неплохо жили и без нас, не признавали СССР официально, и с ними была более правильной скорее жесткая линия. Американцы — прагматики. Если какие-то их положительные шаги в сторону СССР были им выгодны, они их совершали и без реверансов Наркоминдела. А уж если выгодой не пахло, как говорится: извините! Во всех трех основных странах бывшей Антанты, то есть в США, в Англии и во Франции, был силен антисоветизм, не говоря уже об антикоммунизме. Литвинов закрывал на это глаза, и это становилось политикой его наркомата. Зато наши отношения с Германией, теснейше связанной с нами экономически, Максим Максимович все более и более политизировал. С малозначащей для нас Францией Баллах вел себя как государственный муж, подавляющий эмоции во имя дела. А с жизненно важной для нас Германией — как непримиримый революционер, не желающий никаких компромиссов с «классовым врагом». Причем еще до прихода к власти нацистов Литвинов заранее упреждал ситуацию и заранее закладывал основу непрекращающегося, затяжного взаимного охлаждения. Уже этим он предавал интересы СССР и наше мирное будущее. Германия шла к Гитлеру? Да… Гитлер был полон антисоветских предрассудков? Да! Так что должно было стать долгом советской дипломатии? Конечно попытаться рассеять предрассудки и предубеждения. Удалось, не удалось бы это великое дело — вопрос другой. Но пытаться надо было! Настойчиво, до последней возможности. Иначе нам грозила война. А вместо терпеливого разъяснения заблуждений немцев когорта Литвинова размахивала статьями нацистских «Ангриф» и «Фолькишер Беобахтер», упрямо цитировала одну и ту же главу о России в давно написанной «Майн Кампф». И множила, множила и без того растущие нарывы на теле советско-германских отношений. Литвинов раскланивался перед Францией, обеспечивавшей наши пятилетки машинами на 3 миллиона. И хмурил брови в делах с Германией, которая прибавляла нам мощи ежегодно на 250 миллионов! Кто сейчас скажет, сколько в реальной истории потеряли мы из-за того, что политика Литвинова все более стопорила поток германской техники на стройки первых пятилеток? В ЯНВАРЕ 1933-го Гитлер становится рейхсканцлером. Германия давно бурлит под его антисоветские речи, и Кремль это знает. Однако за неделю до уже предрешенного назначения Гитлера Молотов на III сессии ЦИК СССР 6-го созыва говорит спокойно и ясно: «Особое место в наших отношениях с иностранными державами принадлежит Германии. Из всех стран, имеющих с нами дипломатические отношения, с Германией мы имели и имеем наиболее крепкие хозяйственные связи. И это не случайно. Это вытекает из интересов обеих стран». Что же Литвинов? Глава правительства Молотов ясно провозглашает курс на нормальные отношения с Германией независимо от того, какое там у власти руководство. А член правительства Литвинов думает иначе. После одной из поездок в Париж он пишет послу во Франции Розенбергу: «Уважаемый Марсель Израилевич! Беседа с Эррио мною не записана, ибо она была слишком обширна, касалась множества тем и совершенно не носила официального характера». Нарком иностранных дел в служебной командировке неофициально беседует разве что с официантом в ресторане. А хотя бы краткая запись разговоров с иностранными государственными деятелями — его прямая служебная обязанность. Выходит, Литвинов попросту совершил серьезное должностное преступление? Выходит, так… Зато теперь, читатель, можно лишь гадать, кто «неофициально» беседовал с французским политическим деятелем Эррио — Максим Литвинов или Меер Баллах? Советский дипломат или англо-франкофил? Премьер Молотов ориентирует на Германию, а нарком Литвинов сообщает «дорогому Марселю Израилевичу», что он говорил Эррио «о нашем твердом решении и желании идти на дальнейшее сближение с Францией». И действительно, все настойчивее начинала звучать в печати тема франко-советского пакта. В условиях, когда Гитлер шел и пришел к власти, громогласно отрицая Версальский мир, такие «сближения» могли выглядеть только как антигерманская демонстрация. «Сближал» тогда Литвинов и министра авиации Франции Пьера Кота с Михаилом Тухачевским. Хотя к середине 1930-х годов у французов все авиационные достижения были в прошлом — в эпохе Фармана, Вуазена и Блерио. И после трудов по такому «сближению» Литвинов тут же принимается за личную ноту германскому поверенному Твардовски… И о чем! Под вопросом весь комплекс отношений двух стран, сворачивается торговля, а Литвинов раздувает инцидент с двумя журналистами — Лили Кайт и Черняком. Оно, конечно, равноправие наций равноправием, но умно ли дразнить германского имперского орла, направляя в Берлин журналистов-евреев? Особенно если учесть, что занимались они там одним: подливали масла в пока лишь тлеющий костерок разногласий. Нет, для Литвинова умна и верна лишь такая политика. Молотова и Сталина больше волновали турбины. Литвинова — иное. Журналисты Геббельса рвались в СССР, а он, ухмыляясь, их от нас отваживал. Зачем… А вдруг увидят то, что может изменить отношение Гитлера и наци к жизни в СССР? А вдруг нацистская пропаганда напишет о Советском Союзе что-то положительное? Как после этого к месту и не к месту поминать «восточную» главу? НЕ ОТСТАВАЛИ от наркома и его заместители. Через месяц после прихода Гитлера к власти, 27 февраля 1933 года, в кабинет Николая Крестинского с радостным видом ворвался посол Германии в СССР фон Дирксен:

— Я с добрыми вестями, господин Крестинский. По поручению рейхсканцлера Гитлера министр иностранных дел фон Нейрат поручил мне доверительно переговорить с Советским правительством по поводу наших отношений и вообще мировой ситуации… Крестинский молчал, как будто набрал в рот воды. Впрочем, глядя на него, можно было подумать, что во рту замнаркома даже не вода, а невесть как попавший туда таракан, которого он не хочет выплюнуть Исключительно из нежелания нарушить дипломатический протокол. Дирксен немного поостыл, но все еще с улыбкой на лице продолжал:

— Я очень хотел бы еще раз быть принятым господином Молотовым и непосредственно изложить ему позицию германского правительства по отношению к СССР. Крестинский молчал. Но Дирксен не смущался и говорил с такой уверенностью, что было ясно: он точно следует инструкции. Посол словно читал заготовленный текст:

— Германское правительство считает, что заключение пакта СССР с Францией на наших отношениях не скажется.

— А разве может быть иначе? — подал, наконец, голос Крестинский.

— Видите ли, у нас появились некоторые сомнения в последние недели. Создавалось впечатление, что в советской внешней политике наметился уклон в сторону Франции в ущерб Германии…

— Такие сомнения безосновательны.

— Возможно, но судите сами… Конечно, аусамту ясно, что инициатива сближения идет от Франции, и вполне естественно, что СССР ее не отклоняет.

— Вот видите! Замечу в скобках, читатель, что и инициатива-то исходила от Литвинова. Так что Дирксен не просто так сболтнул, тут же возразив Крестинскому:

— Да… Однако аусамту кажется, что известная инициатива была и с советской стороны.

— Доказательства?

— Ну, во-первых, печатная кампания Эррио… Далее, первая речь Литвинова в Женеве базировалась отчасти на «плане Эррио», и вся иностранная печать называла Литвинова единственным сторонником французского плана разоружения.

— Да, потому что это обеспечивает нам спокойствие на Дальнем Востоке.

— Аусамт понимает это, но мы также видим, что ваши подходы к проблеме безопасности изменяются. Собственно, это следует и из интервью Литвинова Люсиани. Как видим, читатель, «неофициальные» и незафиксированные на бумаге парижские «посиделки» Литвинова и Эррио давали вполне официальные и не очень полезные для нас плоды в Берлине. Крестинский поморщился. Встал с дивана, прошелся по кабинету, зачем-то переставил пресс-папье на столе. Дирксен терпеливо ждал… Крестинский, все так же прохаживаясь, раздраженно возразил:

— Господин посол, пресса — слишком больной вопрос, чтобы затрагивать его даже косвенно. У вас тоже много чего пишут и говорят. И тоже не школьные учителя… Дирксен был дипломатом старой школы, хотя сам был не стар — чуть за пятьдесят. В 35 лет он совершил кругосветное путешествие: Африка, Индия, Япония, Китай, Штаты, Бразилия и Аргентина. Лейтенантом на Первой мировой будущий посол заработал Железный крест. Стал дипломатом в 42 года, и на этой стезе преуспел. С Крестинским, своим ровесником, он был знаком неплохо, потому что работал в Москве давно. К Гитлеру и нацизму посол относился сдержанно, однако и после установления нацистского режима работал и вел себя лояльно. Не по отношению к Гитлеру, а по отношению к своей Родине — Германии. Сейчас он устало потер глаза, прищурился и коротко отмахнув рукой, сказал:

— Германское правительство отдает себе отчет в том, что внутреннее развитие Германии за последний год беспокоило Советское правительство. Но, — тут голос посла окреп и стал твердым, — с другой стороны, мое правительство надеется на понимание того, что борьба с коммунизмом внутри рейха может идти рука об руку с сохранением хороших внешнеполитических отношений с СССР.

— Это как же? — ехидно отозвался Крестинский.

— Так, как это у вас имеет место с Турцией, с Италией. Если не ошибаюсь, именно при Муссолини Италия установила с вами дипломатические отношения? Главное — экономика. А наше хозяйственное сотрудничество за последние месяцы продолжалось по-прежнему и имеет хорошие перспективы. Наконец, фон Нейрат, фон Шлейхер и фон Папен не раз говорили то, о чем только что сказал и я.

— Сейчас рейхсканцлер в Германии — Гитлер, — буркнул Крестинский. Дирксен сразу оживился и дружелюбно возразил:

— У министра Нейрата на днях был обстоятельный разговор с рейхсканцлером Гитлером относительно будущей политики по отношению к СССР. Гитлер заявил, что он не хочет вносить никаких изменений во внешнеполитические и хозяйственно-политические отношения с СССР. Между внутриполитическими мерами и внешними сношениями должно проводиться резкое различие. У Крестинского во рту, похоже, появился еще один таракан. Дирксен понял и начал раскланиваться:

— Я понимаю, что уже утомил вас, но хотелось бы хотя бы в следующий раз иметь подробный обмен мнениями.

— Да, — Крестинский выплюнул-таки помеху, но веселее от этого не стал. — Отложим до следующего свидания в ближайшие дни. ВОТ ТАК, читатель… У советской дипломатии не было тогда более важной — жизненно важной — задачи, чем сохранить (а в идеале — и укрепить) межгосударственные отношения Советской России и теперь уже нацистской Германии. Гитлер ведь стал рейхсканцлером в рамках вполне законной ситуации — после победы его партии на парламентских выборах в рейхстаг. Он, конечно, шел к победе, в том числе, и с антисоветскими лозунгами, но тем более было важно и насущно выправлять положение в практическом отношении. Дирксен-то говорил истинную правду: главное — экономика! Однако «ближайшие дни» наступили лишь через… месяц. 3 апреля Крестинский принял Дирксена и военного атташе Германии Гартмана. Внешне заместитель Литвинова был на этот раз любезен, но даже «стелил» он жестко. За время, прошедшее с последней его встречи с Дирксеном, Гитлер успел произнести 23 марта свою знаменитую речь о внешней политике Германии, где та часть, которая касалась России, была только позитивной. Как будто ничего не зная об этом, как будто не помня о предыдущем разговоре с Дирксеном, Крестинский сразу заявил:

— Тесное сотрудничество между рейхсвером и Красной Армией продолжается уже более одиннадцати лет. Я был у колыбели этого сотрудничества, продолжаю ему содействовать и хорошо знаком со всеми моментами улучшения и ухудшения отношений. И я должен сказать, что никогда не было более тяжелой общеполитической атмосферы, чем сегодня. Историю развития военных связей СССР и Германии Крестинский действительно знал. Но говоря о том, что он и теперь, мол, им содействует, лгал. Наоборот, теперь он их срывал. Как срывал и вообще возможность нормального межгосударственного сотрудничества. И поэтому напрасно Дирксен ждал личной встречи с Молотовым. Крестинский не считал такую встречу полезной — не для нормальных отношений с Германией, а для такого развития событий, который нужен был Литвинову (да и Троцкому). Позднее Крестинского судили и за то, что он в интересах троцкистов торпедировал советско-германский диалог. Что ж, официальные записи его бесед с Дирксеном доказывают, что судили заместителя Литвинова не зря. Троцкому не надо было, чтобы с Гитлером договорился СССР, руководимый Сталиным и Молотовым. Если раньше Гитлер был для Троцкого мало удобен, то теперь, когда Гитлер начинал становиться синонимом рейха, все для троцкистов менялось кардинально. Рассчитывая на свержение Сталина изнутри, Троцкий хотел иметь «германскую» карту в своем кармане. Не потому ли вместо Молотова Дирксена принимал Литвинов? Принимал и шпынял его еще за предвыборные речи Гитлера, громившего в них немецких и прочих коммунистов, и СССР в придачу. Речи Гитлера имели одну цель: обеспечить победу нацистов на мартовских выборах в рейхстаг. Конечно, в департаменте Литвинова это прекрасно понимали, и во внутриведомственных обсуждениях НКИД не придавал им серьезного значения. Сам Крестинский в письме Хинчуку признавался: «Я убежден в том, что после выборов Гитлер, его приближенные и его пресса прекратят или, во всяком случае, ослабят свои нападки на СССР». Но разве можно было пропускать удобный повод для деланного возмущения? Его и не пропускали, строча ноту за нотой, чтобы напряженность и после выборов не ослабевала. Крестинский «играл» против Германии нередко весьма открыто и потому, что действовал в интересах своего неофициального политического шефа Троцкого, и потому, что, как фигура второго плана, он мог позволять себе некоторые «вольности». Официальный же его шеф Литвинов был вынужден вести игру более тонкую. Он вроде бы и улыбался немцам, но на самом деле порывал с ними настолько, насколько это было тогда возможно. 3 марта, вскоре после пожара рейхстага, Гитлер произнес одну из таких речей, которые тут же становились притчей во языцех для литвиновской гвардии. А за день до этого, 1 марта, сам Литвинов в берлинском полпредстве спокойно попивал с Нейратом душистый кофе, и благодушествуя, говорил немецкому коллеге:

— Я удивлен комментариями вашей прессы к моей речи в Женеве. Мне приписывают поддержку французского плана, в то время как я…

— Ах, оставьте это, господин Литвинов. Я вас не упрекаю. Эта пресса… Если бы мы обращали на нее внимание… Нейрат сделал паузу и лукаво посмотрел на Литвинова, явно намекая на исключительно злой тон вестей из Германии в советской прессе. Но Литвинова иронией прошибить было трудно, и он тут же перевел разговор на другое:

— Хотите анекдотический случай? Содержатель карусели под Парижем перемалевал бравого царского кавалергарда в красноармейца… И нет отбою от желающих сняться в обнимку с красным русским…

— Я отплачу вам той же монетой, — рассмеялся в тон Нейрат. — Фюрер тоже не отказался бы сняться на фото у этого вашего карусельщика. Речи речами, но он умеет проводить различие между коммунизмом и вашим государством. Такого же мнения, между прочим, и Гинденбург. Литвинов сразу посерьезнел и подобрался:

— Мы этого не видим. Папен предлагал Эррио общую платформу для борьбы с коммунизмом в Германии и на востоке Европы… Эррио сам говорил мне об этом.

— Но это же, между нами, пустая болтовня. Возможно вы упускаете из виду, что есть определенные промышленные группы во Франции и в Германии, которые давно помешались на планах англо-франко-германского союза по производству угля, железа и стали. Это давняя навязчивая идея, например, Арнольда Рехберга еще со времен Версальского диктата.

— Только навязчивая идея?

— Уверен. И дело даже не в грузе прошлой истории. Франция просто малоинтересна для нас как партнер. Ее звезда закатывается, в то время как ваша… Литвинов тяжело помолчал, а Нейрат всплеснул руками, словно о чем-то вспомнив, и наоборот оживился:

— Хочу вас предупредить… Рейхсканцлер, возможно, перед выборами будет в своих речах резок по отношению к вам, но это, увы, реальности предвыборной тактики. Как только будет созван рейхстаг, фюрер сделает декларацию в дружественном для вас духе. Дело в том, читатель, что на 5 марта 1933 года были назначены внеочередные парламентские выборы. Гитлер хотел закрепить свою победу и закрепил ее (получив 288 мест в рейхстаге вместо имевшихся 196). Литвинов все это понимал, но опять отмолчался. Зато вернувшись в Москву, тут же дал указание: «На любой выпад Гитлера реагировать немедленно и официально». И реагировали! «БОЛЬШОЙ друг СССР» Эдуард Эррио был человеком неглупым. Да и неплохим. Он любил свою Францию и естественно, хотел для нее мира и спокойствия. Эррио не любил коммунистов, но мыслил трезво. Он считал, что его милая старая Галлия может спать спокойно только тогда, когда она будет прикрыта щитом советско-французского союза. Да, Эдуард Эррио известен у нас тем, что став премьером и одновременно министром иностранных дел, он в 1924 году установил дипломатические отношения с СССР. Но для Франции этот акт был в перспективе намного нужнее, чем нам. Именно так! Вот что посол Франции в СССР Жан Эрбетт писал своему министру еще 24 октября 1925 года: «Вы открыли дверь, через которую должна пройти Франция, чтобы избежать смертельной опасности для своей целостности и независимости. Наше спасение лишь в том, чтобы установить и поддерживать с возрождающейся сейчас Россией такие отношения, которые исключили бы (вдумайся, читатель! — С.К.) русско-германское сотрудничество против Франции и против друзей Франции». Тогда у руля НКИДа стоял еще Чичерин. Через десять лет, при наркоме иностранных дел Литвинове, друге Эррио, эта программа станет реальностью! Были подписаны советско-польский и советско-французский пакты о ненападении, а с премьером Чехословакии Бенешем — даже договор о взаимной помощи. Кто бы и что там ни говорил, эти документы практически не укрепляли безопасность СССР. Зато реально ослабляли европейские позиции Германии. Эррио и Эрбетт могли быть довольны. Они-то «соль» европейской ситуации понимали великолепно, и Эрбетт не стеснялся откровенно писать Эррио: «Мы являемся континентальной нацией и не можем жить свободными, если на континенте не существует равновесия. Однако равновесие станет невозможным в тот день, когда Германия и Россия, обе возродившиеся, окажутся на одной и той же чаше весов». Для французов-то здесь все сказано, может, и верно. Давний враг галла — пруссак, «бош». Поэтому любой союз России с Францией рано или поздно должен обернуться союзом против Германии. Это понимал Эррио, этого не мог не понимать Литвинов. И к тому же они хорошо понимали друг друга. Эррио пользовался каждым случаем, чтобы посеять взаимные подозрения, еще лучше — взаимное недоверие, и еще лучше — вражду между Германией и СССР. Старый галл понимал, что приход «антиверсальца № 1» Гитлера к власти — дело месяцев. И поэтому Эррио хлопочет о пакте с нами. Но при этом просто шантажирует своего «друга» Литвинова ультиматумом: мол, торгового соглашения без пакта подписывать не будем. Полпред СССР во Франции Розенберг в панике, хотя Эррио всего лишь блефовал. Пакт французы подписали через неделю, а торговое соглашение — через год. Не успел Гитлер обмять канцлерское кресло, а Эррио 9 февраля уже заявляет: «Я придаю большое значение сближению французской и советской демократий для борьбы с фашизмом». И аплодисменты французов сливались с радостной вестью об этом заявлении, сообщаемой Марселем Израилевичем Розенбергом в НКИД СССР. А чему радоваться-то было? Антисоветско-антигерманской провокации Эррио? Провокации в чистом виде. Но радовались потому, что и Литвинов-то не хотел даже самого выгодного для нас союза с Германией. Никакие государственные интересы не могли заслонить от бывшего местечкового еврея Валлаха той непреложной истины, что в Германии пришел к власти режим, органически враждебный еврейству. Нацизм мог быть сколько угодно лояльным к СССР, мог быть исключительно важен для СССР экономически — это не имело для Валлаха никакого значения. Союза с Гитлером, даже если он был жизненно необходим СССР, Баллах допустить, повторяю, не мог. Внутри страны он в таких настроениях был далеко не одинок. На будущий разрыв с Германией, на охлаждение отношений с ней работали тогда в СССР многие по мере сил и уровню власти. Очень характерна в этом смысле провокация Карла Радека, проведенная в типичном для него стиле — иезуитски, блестяще и изящно. Летом 1933-го Радек был с визитом в Польше и посещал новый польский порт Гдыню. Гдыня относилась к приметам версальской системы: ею, построенной впритык к Данцигу, заканчивался «польский коридор» к Балтике. И вот там, расписываясь в книге почетных посетителей, хитрый Карл счел возможным написать: «Море связывает Польшу и СССР»… Безобидная, вроде бы, фраза. И географически точная. Но узнав о ней, немцы тут же взвились. И было отчего! До поражения Германии в Первой мировой войне никакого «моря» у поляков не было уже несколько веков. Появилось оно у Польши только благодаря тому, что Антанта в Версале рассекла тело Германии незаживающим разрезом «польского коридора». Да и сама-то Польша появилась благодаря победе США и Антанты в Первой мировой войне и Версалю. То есть тому фактору, даже косвенное упоминание о котором способно было вывести из себя любого немца. Что уж говорить о Гитлере! Фраза Радека убивала трех зайцев сразу! Во-первых, в устах пусть и полуопального, но крупного советского деятеля тонкий намек на коридор и Версаль автоматически вызывал раздражение у немцев вообще, и у Гитлера в особенности. Во-вторых, это можно было понять так, что в СССР вместо прежнего категорического осуждения Версаля начинают его одобрять. И наконец, в-третьих, «невинную» фразу Радека легко было расценить и как обещание поддержки Польше в отклонении очень возможных будущих шагов Германии для решения проблемы коридора и Данцига. Ничего не скажешь — хоть и был Радек чистейшим сукиным сыном, но голову на плечах имел не зря… И поступал он так несомненно по злому умыслу. У него была ведь одна специализация: факельщик мировой революции. А что же Литвинов? Допустим, он не злоумышлял, а шел за велением инстинкта «крови». Гитлер был действительно очень резок в оценке еврейства, а теперь обретал власть в крупнейшей европейской державе. Наркома Литвинова это должно было волновать постольку, поскольку могло повредить, прежде всего, экономическим связям Германии с СССР. Но пока расовая политика фюрера оставалась чисто внутренним делом немцев, советской экономике от того было ни холодно, ни жарко. Не афишируя такого подхода, Сталин и Молотов его все же придерживались. Но мог ли быть равнодушным Меер Валлах? Наверное, нет. Что ж, тогда можно говорить о трагическом раздвоении личности. Но тогда надо было уходить с поста наркома. Литвинов же оставался и все более заводил нашу внешнюю политику в болото. Впереди были годы настойчивого «развода» СССР и рейха, годы бесплодной возни с мертворожденной идеей «коллективной безопасности» в союзе с Францией, Англией и их ничего не значащими европейскими сателлитами Чехословакией и Польшей. Так и не возникший союз с Антантой результатов не имел. Разве что окончательно прояснился гнусный антисоветизм Европы. Что касается «развода» с немцами, то тут результат мог оказаться серьезнее — ВОЙНА. Эррио неутомимо — устно и печатно — вбивал клин между рейхом и СССР и пытался пришвартовать нас к Франции. Что ж, он поступал не очень-то красиво, зато как патриот. Понятно — патриот Франции. Литвинов же, все более подыгрывая ему, поступал уже как государственный преступник. Но все нити от внешней политики СССР были пока в руках у него. На первый взгляд, Литвинов проводил политику активную. Только что это была за активность?! Сколько было положено сил на заключение ряда одних только франко-советских договоров! А гарантировали они нашу безопасность хотя бы на сантим? Как показало будущее, французы не захотели сражаться даже за собственную милую Францию! Так неужели они стали бы сражаться с немцами за СССР? Конечно же нет. Не было оснований бояться и обратного, то есть такого союза Франции и Германии, когда французы пошли бы войной на нас. Этого «киселя» они уже вволю нахлебались в Одессе в 1919 году во время интервенции. Нет уж, воля твоя, читатель, но Литвиновские пакты с отечеством Эдуарда Эррио я никак не могу отнести к великой нашей удаче. Скорее наоборот, потому что особой радости немцам такой поворот доставить не мог. А ведь в душе они не питали к нам злобы. Все-таки в Зеркальном зале Версаля над ними издевался не Сталин, а Клемансо. Заключил наркомат иностранных дел Литвинова и пакт о ненападении с Польшей. А если бы не заключил? Времена расхристанных конников-первоармейцев Бабеля прошли. Тем более, что и тогда Бабель описывал не боевой состав, а обозников. К первой половине 1930-х годов боевая мощь Красной Армии и войск «шляхетской», «гоноровой» Польши были уже несравнимы. Так что если бы вислоусый Пилсудский рискнул вновь устремить свой взор на Киев, то Западная Украина и Западная Белоруссия воссоединились бы с СССР на пять-шесть лет раньше. Только и всего. Но Литвинову мало было «обеспечить» нашу безопасность с этой стороны. Он еще нанизал на свой дипломатический кукан целую связку «конвенций об определении агрессии» с Эстонией, Латвией, Румынией, Турцией, Персией, Афганистаном, Чехословакией, Югославией и Литвой. Все эти «конвенции» были «учинены, — как сообщалось в их конце, — в Лондоне» в июле 1933 года. В текстах блистали титулы президентов, императорских и королевских величеств. Тут не хватало только владетелей Сиама и Геджаса… Косвенно эти конвенции тоже ссорили нас с Германией, потому что Литва, например, получила от Версаля чисто немецкий Мемель (то, что нынешняя Литва называет Клайпедой). Что же касается Эстонии и Латвии… Может, и впрямь стоило нам гарантировать им (как было определено в конвенциях) «неприкосновенность», нейтрализуя возможность их захвата той же Германией? Нет, и здесь идея не стоила хлопот. Если Гитлер не захотел ссориться с нами из-за этих лимитрофов тогда, когда был уже посильнее, то тем более он не покусился бы на них в середине 1930-х годов. А вот глухое раздражение эти конвенции у немцев вызывали. Увы, активность Литвинова во второстепенных делах прикрывала саботаж им важнейшей проблемы — восстановления и укрепления отношений с новой Германией. А это тогда было необходимо Советскому Союзу даже больше, чем самой Германии. Немцы могли, например, сокращать ввоз к себе нашего сырья и продовольствия, что неприятно отражалось на нашей платежеспособности. Немцы могли это себе позволить: они продавали нам не просто товары, а индустриальную базу нашей экономической самостоятельности в будущем. Иное дело французы. Не говоря уже об англичанах. В конце апреля английский король Георг V издал указ о введении эмбарго на ввоз советских товаров. Это была реакция на осуждение в Москве шести английских служащих фирмы «Метрополитен-Виккерс». А уже 1 июля эмбарго было отменено. Англичане продержались ровно два месяца. Без русского леса они не могли обходиться уже не первый век. И одно это полуанекдотическое «эмбарго» доказывало: особо заботиться об английском (да и французском) расположении нам не приходится. Оно было и так обеспечено экономической заинтересованностью Англии и Франции в торговле с нами. И ВСЕ-ТАКИ Дирксен дождался разговора с Молотовым. Правда, из-за саботажа Крестинского и Литвинова дождался уже «под занавес» своей московской службы. Советский премьер принял посла 4 августа 1933 года, а вскоре немец уехал из Москвы, получив назначение в Токио. Входя в молотовский кабинет, бывалый дипломат волновался настолько заметно, что Молотов даже отметил это в официальной записи беседы. Впрочем, оно и неудивительно! Дирксен пробыл послом в Москве 5 лет. И каких лет! За эти годы Германия и СССР стали неузнаваемыми. Бесславно закончилась Веймарская республика. Ее серость только подчеркивал блеск бриллиантовых колье на персях белокурых подруг влажноглазых нуворишей. А теперь эротика танго для избранных сменялась в Германии походным маршем миллионов. СССР из размякшей, как перепаренное тесто полудержавы-полухутора за 5 лет превратился в индустриального гиганта. Он поглощал сталь, станки, динамо-машины и никель почище, чем раблезианский Гаргантюа телят… Дирксен — путешественник, солдат, дипломат — хорошо понимал, что могло бы дать соединение экономического потенциала новой Германии с возможностями нового СССР. А с нарастающей горечью он видел, как эти головокружительные перспективы упускаются обеими сторонами, но особенно — советской. Сдержанный согласно протоколу, он не мог высказать эту боль Молотову и волновался с первой же фразы:

— Господин Молотов, на днях я уезжаю… И сегодняшнему посещению придаю очень большое значение. Очень…

— Мне искренне жаль, господин Дирксен, что советско-германские отношения лишаются такого хорошего их сторонника. Мы расценивали вашу работу как плодотворную и соответствующую интересам обеих стран.

— Сердечно благодарен за высокую оценку моих усилий, господин Молотов. Могу вас заверить, что такая линия полностью отвечает не только моим мыслям и чувствам, но и инструкциям моего правительства. Молотов испытующе посмотрел на Дирксена, и тот, поняв это по-своему, быстро произнес:

— Если вы сейчас подумали об интервью Геббельса, опубликованном в Англии и воспроизведенном сегодня «Известиями», то я убежден, что Геббельс не делал того заявления о Рапалльском договоре, которое ему приписывается. Понимаете, не давать интервью он не может, а пресса англосаксов считается свободной. И с текстами интервью она обращается действительно вольно. Впрочем, я понимаю ваше беспокойство, особенно если учесть обстановку в Германии в первые месяцы после взятия власти национал-социалистским правительством. Однако с тех пор рейхсканцлер не только сказал, но и сделал много такого, что создало, на мой взгляд, все предпосылки для нормального развития прежних отношений, господин Молотов. Молотов сидел молча, однако Дирксену вдруг показалось, что даже молчал он иначе, чем Литвинов. Нарком всем своим видом выказывал раздражение и нетерпение. Молотов же молчал доброжелательно и заинтересованно. Он просто слушал для того, чтобы понять, а не оборвать в удобный момент. И ободренный этим своим впечатлением, Дирксен продолжал:

— Рейхсканцлер, как вы знаете, в своем программном выступлении 23 марта говорил о необходимости хороших отношений с Россией. После этого в ряде выступлений он подтвердил и усилил эту мысль. За этим последовали уже наши практические инициативы. Дирксен говорил это не зря, и Молотов знал это. Поэтому его легкое движение головой очень походило на одобрительный кивок. Впрочем, это движение было так неуловимо, что Дирксен не был уверен в реакции Председателя Совета Народных Комиссаров и убежденно сказал:

— Предпосылки созданы, но советская общественность чем дальше, тем более отчетливо проявляет иные тенденции. Нет, подписание советских пактов с Францией и Польшей, а также ваши лондонские конвенции мы рассматриваем как успех вашей политики, не наносящий ущерба Германии. Но вся советская пресса полна таких резких выпадов против нас, с которыми не могут идти в сравнение даже самые жесткие статьи в прессе других стран. Дирксен замолк, собрался с духом, и решился. Сам того не замечая, он понемногу горячился и поэтому начал говорить более прямо:

— Я, господин Молотов, живу в Москве не первый год. И даже не третий… Ваши газеты постоянно лежат у меня на столе с утра, потому что пресса — это термометр. Она показывает, насколько здорово само тело. И я вижу, что в последнее время тело советского общества лихорадит антигерманская лихорадка. Во внешней политике Советского Союза произошел резкий поворот. Мне трудно судить, каковы его причины. Возможно, вы возлагаете особые надежды на сближение с Францией и Польшей? Молотов вновь неожиданно и на этот раз неодобряюще шевельнулся, по его лицу пробежала почти неуловимая тень, которую Дирксен все же уловил. Но возражений не послышалось, и Дирксен, набрав побольше воздуху в легкие, выдохнул:

— С другой стороны, возникает впечатление, что внутриполитическая, — Дирксен четко подчеркнул голосом и жестом это слово, — борьба против коммунизма в Германии определяет внешнеполитическую линию Советского Союза. В то время как внешнеполитическая, — Дирксен опять повысил голос, — линия рейха не следует за его внутренней политикой. Есть основания предполагать, что особые отношения СССР с компартией Германии, то есть партийные моменты, довлеют во внешней политике СССР. Я был бы крайне признателен вам, господин Председатель Совета Народных Комиссаров, если бы вы высказали свою точку зрения и объяснили причины вашей намечающейся неприязни к нам. Молотов выглядел по-прежнему спокойным, сосредоточенным и внимательным. И начал он так же спокойно:

— Советское правительство руководствуется одним основным принципом: сохранение и укрепление дружественных отношений со всеми странами. Что касается внутренней политики германского правительства, то Советский Союз твердо проводил и проводит линию невмешательства во внутренние дела других стран.

— Но господин Молотов, вряд ли для вас одинаково важны коммунисты Тельмана и коммунисты, скажем, Турции? Молотов видимо смутился, но быстро нашелся:

— Но в Турции наших граждан не арестовывают, не обыскивают и не подвергают насилиям. Дирксен понимающе кивнул:

— Да, однако эксцессы имели место и в отношении граждан Польши, Чехословакии. Все объясняется общими сдвигами. Это — прискорбные издержки. И мы не только приносим извинения. После инцидента в советском клубе в Гамбурге, господин Молотов, мы выплатили вам крупную компенсацию. В глазах Молотова мелькнуло удивление — Литвинов о таком исходе не сообщал. Поэтому Молотов просто пожал плечами и весьма примирительным тоном возразил:

— Что ж, слышать это утешительно, но полностью не успокаивает. Один меморандум Гугенберга… Тут я воспользуюсь правом автора и отвлеку твое внимание, читатель, от этого разговора… Ссылка на Гугенберга была результатом тенденциозной информации Литвинова. Максим Максимович быстро докладывал «наверх» об инцидентах в Германии и далеко не так оперативно сообщал об их улаживании (почему Молотов и не знал ничего о «гамбургских» компенсациях). Дальнейший же разговор о Гугенберге, читатель, может показаться тебе не очень понятным. Потерпи, однако, до следующей главы, где мы остановимся кое на чем и кое на ком, в том числе и на Гугенберге, подробнее. А пока возвратимся в кабинет Молотова. Ведь там Дирксен уже рвется объясниться с его хозяином:

— Господин Молотов, этому меморандуму придается чрезмерное значение. Тем более, что рейхсканцлер тут же полностью дезавуировал Гугенберга.

— А мировая пресса уделила ему огромное внимание!