Россия и Германия. Вместе или порознь? СССР Сталина и рейх Гитлера

— Распишитесь, гражданка, — нетерпеливо поторопила служащая, а Таня расплакалась:

- Я… Я неграмотная… В тот день невеста поставила три креста не только на бумаге, но и на всей своей прошлой жизни. В конце 1930-х Чистяков вновь встретился со старыми друзьями Лобачевыми. «Таня, — вспоминал он, — к тому времени уже имела высшее образование, закончила исторический факультет университета». Ничего подобного в планах Троцкого не было и в помине. И это, читатель, не мнение, а факт. Заверил его сам Троцкий, заявляя в западной прессе: «Оппозиция никогда не бралась «в кратчайший срок догнать и перегнать капиталистический мир». Социалистическую переустройку крестьянских хозяйств мы мыслили не иначе, как в перспективе десятилетий. Это осуществимо лишь в рамках международной революции. Мы никогда не требовали ликвидации классов в рамках пятилетки Сталина-Кржижановского». Крас ком Чистяков пошел за Сталиным и стал советским генералом. Крестьянка Таня пошла за ним же и стала историком. А вот такой их ровесник, как краском Бармин, пошел за Троцким. И кончил тем, что из выпускника военной академии, разведчика и дипломата превратился в «невозвращенца» и очень скоро в открытого агента спецслужб США. Еще один их младший современник, князь Голицын выбрал позицию стороннего наблюдателя, высокомерно посматривающего на то, как его народ ликвидирует последствия господства голицынских же предков. Чистопородный вроде бы русский, он в переломный момент истории Родины оказался ей духовно чуждым. До смертного конца он видел эпоху через ее невзгоды и не принял ее свершений. Но и ему пришлось-таки поработать на стройках пятилеток, пройти по войне инженером-геодезистом, получить ордена и медали, написать неплохие книги для детей… В царской России Голицын прожил бы жизнь припеваючи — бездельником или полубездельником. В России Сталина ему пришлось пусть и без особой охоты стать тружеником. И в этом тоже сказались сила и правота Сталина, как народного вождя и строителя державы. И вот почему он не нуждается в приукрашивании. Его оправдывают точные исторические факты, извлеченные не из сомнительных по нынешним «фальшиво-архивным» временам «фондов хранения», а из зримых дел сталинской эпохи. Правда факта и логики. Этого достаточно для того, чтобы Сталин предстал перед нами тем, кем был в действительности — крупнейшим созидателем во главе миллионов созидателей, самым могущественным патриотом среди миллионов молодых советских патриотов. ЕЩЕ в конце двадцатых годов враги Сталина начали обвинять его в подавлении инакомыслия. И действительно, в стране очень жестко пресекалась такая «свобода мысли», которая не делала различия между насилием в интересах Капитала и насилием в интересах Труда. Инако мыслить в Советском Союзе Сталина было занятием небезопасным. Но это не значило, что не позволялось или не поощрялось стремление мыслить широко и оригинально. И как раз это было стилем Сталина. Он не прощал верхоглядства и недобросовестности, но всегда был готов уважать подлинную самобытность. Хороший пример здесь — его инициатива по отношению к Михаилу Булгакову. В трудную для писателя минуту Сталин позвонил Булгакову сам и потом помог ему как мог. А вот травили Булгакова как раз те московские интеллигенты, которые признавали единственный вид многообразия: мелочные мнения собственного круга. Был среди гонителей Булгакова и Федор Раскольников — будущий посол-«невозвращенец» и автор «Открытого письма к Сталину», а в 1929 году — «начальственно-снисходительный» (выражение жены Булгакова) председатель Худполитсовета при Главреперткоме, претендовавший (по свидетельству опять же Елены Сергеевны Булгаковой) на лавры Шекспира, Мольера и Софокла с Еврипидом вместе взятых. В интеллектуальном и духовном отношении этот слой, в котором процветали раскольниковы, чаще всего был литературным ответвлением троцкизма, в национальном же… Вот критики знаменитого в 1920-е годы литературного журнала «Красная новь»: Лелевич, Авербах, Волин, Гельфанд, Гроссман-Рощин, Гурштейн, Сергиевская, Маца, Нельс, Пикель, Нахамкес, Стецкий, Осип Бецкин, Поляк, Гурвич, Брайнина, Тагер, Чарный, Рамм, Мейлах, Гоффеншефер… В журналах «Печать и революция», «Литература и марксизм» подвизались Азарх, Гельфанд, Нусинов, Коган, Мац, Эйхенбаум, Фохт, Дынник. Редакторами «Молодой гвардии» были Авербах и Киршон. В журнале «На посту» рецензировали стихи критики Г. Перекати-Поле (Г. Кальмансон) и Гербстман. Там же могла появиться статья о Горьком с названием «Бывший Главсокол, ныне Центроуж» или такие вот строки: «Бой беспощаден, патронов не жалко и пленные — излишни». И там же некая Свердлова писала так: «Прилавки книжных магазинов услужливо предлагают дошкольнику книжку, насквозь пропитанную чуждой пролетариату идеологией». Это — о «Цирке» и «Чудесах» Маршака и «Муркиной книжке» с «Мойдодыром» Чуковского. «На литературном посту» (в другом «журнале марксистской критики») стояли Авербах, Волин, Либединский и барственный Раскольников. А литературные разборы писали критики Гальперина, Исбах, Левин, Мессер, Поляк, Серебрянский, Машбиц-Веров, Коган, Запровская, Кор. А вот журналы «РАПП» и «Литература и искусство»: Ральцевич, Гурштейн, Кронман, Аптекарь, Усиевич, Бочачер, Зивельчинская, Мессер, Альтман, Нусинов, Шупак… Журнал «Огонек» начинали Михаил Кольцов-Фридлянд, еще один Фридлянд — фотограф, и фотограф Шайхет. Уже в 1928 году некто Габор дает в журнале «Прожектор» очерк из Берлина с названием «В лагере врага», и в подобном же духе пишут о Германии Иоффе, Юст, Кушнер, Альский. Читатель, ты, несомненно, утомился, но как утомляла многих в те годы эта комариная возня вокруг жизни и литературы, создаваемой талантом Есенина, Маяковского, Шолохова, Твардовского, Тихонова, Пастернака, Булгакова, Федина, Толстого, Гайдара, Ильфа и Петрова, Соболева, Германа. Среди 582 делегатов Первого Всесоюзного Съезда советских писателей было 201 русский, 25 украинцев, 17 белорусов. Евреев — 113. А московская делегация выглядела вообще хоть куда: из 175 делегатов великороссов — 91, белорусов — 1, украинцев — 1, евреев — 57. Белорус Франциск Скорина и великоросс Иван Федоров явно промахнулись, занимаясь первопечатным делом на русском языке. Вернее было бы сразу осваивать идиш… Ибо к 30-м годам XX века нация Пушкина и Шевченко статистически пасовала перед «советскими» литературными наследниками Шолом-Алейхема в десятки раз. Вот кто создавал атмосферу нетерпимости и местечковости, мелкой групповой возни и группового же, фракционного попустительства «своим». Вот тот слой, который мельтешил вокруг дела, а не делал его. В конце двадцатых и начале тридцатых годов так было не только в литературе, но и в политике. Травили не только Булгакова, но и Сталина. Заболевающий нарком иностранных дел Чичерин в 1929 году уже отошел от дел, точнее его от них оттеснили. Даром, что Сталин считал: Чичерина надо оставить, даже если он будет работать по два часа. 22 марта Чичерин пишет Сталину из-за границы: «Когда я сейчас пишу вам, вспоминаю Ройземана (член Президиума ЦКК с 1924 года. — С.К.), Литвинова (будущий преемник Чичерина Меер Баллах. — С.К.), Мифа (деятеля Коминтерна Фортуса. — С.К.), у меня сразу обостряются боли. Если вместо хороших работников нам навяжут учеников Ломинадзе, Шацкина, Семенова (заведующий издательством «Правда». — С.К.), я могу быть лишь за тысячу верст». И весь этот последний перечень относится к молодой гвардии троцкизма. Чичерин же, напомню, выражался в 1927 году и так: «Что же это делается! Проституированный Наркоминдел! Хулиганизированный Коминтерн! Зиновьевцы руководят делами!». Это взгляд на ситуацию изнутри глазами знающего человека. Не Сталин, а Троцкий, Зиновьев и их ярые приверженцы делали невозможными нормальные рабочие дискуссии о том, как лучше строить страну, а не ввергать ее во внешние и внутренние авантюры. НЕ ЖАЖДА власти, не нетерпимость, а законное чувство занятого по горло практической работой человека заставляли Сталина писать Молотову в июле 1929 года: «Статьи Стэна и Шацкина — это либо глупость редакции «Комсомольской правды», либо прямой вызов Центральному Комитету партии. Называть подчинение комсомольцев (а значит и членов партии) генеральной линии партии «службизмом» — значит призывать к пересмотру генеральной линии партии, к расшатке железной дисциплины, к превращению партии в дискуссионный клуб. С этого начал свою «работу» Троцкий. От этой же печки танцевал Зиновьев. Этот же путь избрал себе Бухарин. На этот путь становится и группа Шацкина-Авербаха-Стэна-Ломинадзе. Пора призвать к порядку эту группу, сбивающуюся на путь мелкобуржуазного (троцкистского) радикализма, так как только таким образом можно будет выправить этих молодых товарищей и сохранить их для партии». А вот письмо находящемуся в отпуске Молотову от 5 декабря 1929 года: «Молотштейну привет! Какого черта забрался как медведь в берлогу и молчишь? У нас дела идут пока неплохо. Сегодня решили увеличить неприкосновенный фонд продовольственных до 120 миллионов пудов. Подымаем нормы снабжения в промышленных городах вроде Иванова-Вознесенска, Харькова и т. п. О наших внешних делах должно быть уже известно тебе. Дела с Китаем должны пойти. Видно, здорово их попугали наши ребята из Дальневосточной (речь тут о конфликте на Китайской Восточной железной дороге, КВЖД. — С.К.). Только что получили от Чан Сюеляна телеграмму. Америку и Англию с Францией с их попыткой вмешательства довольно грубо отбрили. Мы не могли иначе поступить. Пусть знают большевиков. Думаю, китайские помещики тоже не забудут наших предметных уроков…». Письмо человека — это его стиль, это сам человек. И видно, что человек, умевший писать такие письма, — это хороший, духовно здоровый, энергичный, но очень занятой человек. Через три недели он пишет Молотову так: «Привет Вячеславу! Я знаю, что в душе ругаешь меня за молчание. Нельзя отрицать, что имеешь на это полное право. Но войди в мое положение: перегружен до безобразия, спать некогда (буквально!)…». И некогда церемониться, если в связи с обесцениванием бумажных денег шустрые дельцы начинают скупать серебряную монету, спекулировать ею и припрятывать. Пятаков предлагает ввезти дополнительное серебро из Англии, но Сталин рекомендует другой метод — «проверочно-мордобойный». Читатель, я не боюсь сообщить тебе эти слова Сталина, потому что применять такой метод к тем, кто ходит «веселыми ногами» (по выражению нашего великого хирурга и педагога Пирогова) в часы народных трудностей — это и есть высший гуманизм настоящего народного политического вождя. Ведь у труженика скупать и припрятывать возможности просто нет. Он деньги постоянно тратит на жизнь. Не так ли? СТАЛИН на XVI съезде ВКП(б) говорил: «Мы отстали от передовых держав на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние за 10 лет или нас сомнут». XVI съезд — это 1930 год, это съезд «развернутого наступления социализма по всему фронту». Подсчитаем… Тысяча девятьсот тридцать минус сто лет — это тысяча восемьсот тридцать, то есть первая треть XIX века. Чуть ли не наполеоновская эпоха… Может, Сталин тут перебрал через край? А пожалуй что и нет, если учесть, что даже в не очень-то индустриализованной Австрии промышленных рабочих было в 40-е годы XIX века больше, чем в Российской империи в ее «пиковом» 1913 году. В начале XX века расходы по народному просвещению на душу населения в России были в 12 раз меньше, чем в Англии, длина железных дорог на ту же душу — почти в 15 раз меньше, чем в США. Причем российские железные дороги в отличие от европейских были сплошь однопутными, а половина паровозов приходилась чуть ли не младшими братьями паровозу братьев Черепановых (два из трех были построены до 1880 года). Уже знакомый нам В. Гурко докладывал уполномоченным объединенных дворянских обществ: «Все без исключения страны опередили нас в несколько десятков раз. Годовая производительность одного жителя составляла в России в 1904 году всего 58 руб., в то время как в Соединенных Штатах она достигла за пятнадцать лет до того 346 рублей». Неглупый (хотя нередко и ограниченный) исследователь советской науки профессор Лорен Грэхэм из США писал: «Революции 1917 года произошли в стране, находившейся в критическом положении. В общем Советский Союз был отсталой и слаборазвитой страной, для которой скорейшее решение основных экономических проблем было жизненно необходимым. Как это часто бывает в слаборазвитых странах, которые все же располагают небольшим слоем высокообразованных специалистов, предыдущая научная традиция России имела преимущественно теоретический характер». Грэхэм попал здесь, что называется, «в точку». В 1913 году российские вузы выпустили 2624 юриста, 236 священнослужителей и всего 65 инженеров связи, 208 инженеров путей сообщения, 166 горных инженеров, сотню строителей вместе с архитекторами. Вот так! На 236 ученых попов — 208 инженеров-путейцев (причем, это всего — как железнодорожных путейцев, так и водников!). И даже инженеров фабрично-заводского производства прибавилось в том году всего на 1277 человек. Среди членов-корреспондентов Императорской академии наук по разряду физических наук (то есть наук «практического» профиля, определявших уровень развития страны вообще) на 10 отечественных приходилось 38 (!) зарубежных. Зато по разряду историко-филологических наук «свои» преобладали: 16 на 14. Такие вот «русские» цифры в дополнение к мнению американца. Однако Грэхэм обнаружил способности не только ученого, а еще и карточного шулера, когда заявил, что такую особенность советской науки, как необычайно большая роль центральной власти, советское правительство унаследовало-де от своего царского предшественника. Э-э, нет… Царская администрация к нуждам отечественной науки относилась более чем сдержанно. В первые годы Советской власти внимание к науке было скорее на словах, потому что на большее не хватало средств. В 1920-е годы наука в СССР находилась хотя и в лучшем положении, чем в царское время, но на ее серьезное развитие сил все еще не было. Однако вот свидетельство крупного советского оптика, потомка обрусевших шведов Сергея Фриша (между прочим, никогда не ущемлявшегося сына и внука сенаторов и внучатого племянника Председателя Государственного Совета Российской империи). Его учитель Бурсиан сразу после революции ворчал: «Наши комиссары — вчерашние полуграмотные рабочие. Они думают, что всякий наш ученый, если он из прежних, перекинется к буржуям. Нет, нас никогда не пустят за границу. Мы обречены на полный отрыв от мировой науки». Но уже с начала 1920-х годов стали посылать в длительные научные командировки за границу. Пример любимца Резерфорда Петра Капицы лишь наиболее известен, но более чем не единичен. Напомню, что в 20-е годы у Резерфорда в Кэмбридже работал и Юлий Борисович Харитон — будущий научный руководитель первого советского центра разработки ядерного оружия в Арзамасе-16. А вот что пишет Фриш: «Во второй половине 20-х годов советская физика быстро продвинулась вперед и во многих направлениях получила мировое признание. Эти успехи были вызваны не только возникновением большого числа щедро финансируемых институтов, но и широким общением советских ученых со всей мировой наукой». Фриш уже 20-е годы оценивает как бурный рост. Но на самом деле качественный скачок пришелся как раз на те годы, которые братья Голицыны воспринимали как гибель России. Если в 1929 году научно-исследовательских институтов и их филиалов было 438, то к концу 1932 года — уже 1028. Но и это был лишь разбег. В 1929 году страна имела 20 тысяч научных работников, а через десять лет — почти 100 тысяч. Еще в 1928 году «отец советских физиков» Абрам Федорович Иоффе (пользовавшийся у Сталина большим авторитетом) организует Первый Всесоюзный съезд физиков. В Москву приехало и много иностранцев, среди которых блистали Дирак, Бриллюэн, Борн и Дебай. После недели московских заседаний съезд переехал по железной дороге в Горький, а оттуда на специально зафрахтованном пароходе до Сталинграда. Заседания продолжались на пароходе и в больших университетских городах — Казани и Саратове. Из Сталинграда поездом перебрались в Орджоникидзе, а оттуда автомобилями в Тбилиси. Там съезд официально закрылся, но большинство еще поехало на море, в Батуми, и уж оттуда стали разъезжаться по домам. А за одиннадцать с половиной лет до этого, в январе 1917 года, профессор Богданович на заседании Комиссии по изучению производительных сил России, созданной при Императорской академии наук стараниями академика Вернадского, делал доклад «О месторождениях вольфрама в Туркестане и на Алтае». Шла война… Вольфрам — это быстрорежущая сталь и значит, возможность удвоенного выпуска шрапнели. Богданович закончил сообщением:

— Итак, господа, для изучения туркестанских руд необходимы 500 рублей.

— А наш запрос в правительство? — поинтересовался профессор Ферсман.

— Недавно получен очередной ответ — денег в казне нет. Собственно, господа, как вы знаете, правительство отказывает нам вот уже два года. Читатель! Богданович не оговорился, и здесь нет описки. У царизма не находилось ПЯТИСОТ РУБЛЕЙ на экспедицию. А по росписи государственного бюджета на 1913 год последний царь России Николай II получал 16 миллионов на нужды Министерства Императорского двора, да еще 4 миллиона 286 тысяч 895 рублей «на известное его императорскому величеству употребление». И это не считая его доходов от личных земель и прочего. И это — только царь, а ведь была еще и свора великих князей и прочих бездельников из «августейшей фамилии». Богданович уныло поблескивал очками, и тогда встал академик Крылов, математик и кораблестроитель. Тоном твердым и раздраженным одновременно он сказал:

— Что касается Туркестана, тут все просто — вот пятьсот рублей. Для спасения армии, погибающей от отсутствия снарядов.

— А Алтай? — не унимался Ферсман.

— С Алтаем сложнее. — Крылов задумался, потом ответил: — Карл Иванович не указал, что рудники находятся на землях великих князей Владимировичей… И вдруг взорвался:

— Это черт-те что! Царская семья захватила в свои руки еще и вольфрамовые месторождения Забайкалья! Вот где уместны реквизиция или экспроприация… Неловко протиснулась в заседание комиссии тишина, но тут же перешли, впрочем, к другому вопросу. Насчет пятисот рублей было занесено в протокол, а насчет династии… Вольно же было после этого американцу Грэхэму обвинять Сталина в «безумных темпах» индустриализации и коллективизации. Темпы определялись простым расчетом. Вот 1929 год с его сохой, крестьянством уровня прошлого века и наукой, уже ушедшей от былой неприкаянности при царе, но еще не ставшей крупной производительной силой. А вон там — год 1939-й. Год, по трезвым оценкам, выводящий мир в эпоху нового серьезного военного противостояния. Разница — всего десять лет. За этот срок надо было пройти путь от сохи до танка Т-34, штурмовика Ил-2 и реактивной артиллерии, более известной как «Катюши». А еще надо было от подола рубахи вместо носового платка прийти к массовому владению этой техникой, к сотням тысяч летчиков, танкистов, авиамехаников, радистов. Так что глупости писал скрупулезный исследователь истории советской науки Грэхэм. Темпы-то были взяты с умом, да вот задачи такими темпами надо было решить безумно сложные. Но надо. И можно лишь удивляться тому, насколько остро Сталин с его всего-то духовной семинарией, прошлым боевика, профессионального ссыльного и бегуна из ссылок понимал необходимость для страны мощной науки. Не вообще понимал, а понимал практически, вот прямо сейчас. Ведь не сами по себе начали расти в СССР научные центры всего спектра знаний, а по постановлениям ЦК партии большевиков. Тот же академик Крылов говорил, надо думать, со знанием дела: «Русская наука в прошлом не пользовалась уважением царского правительства. Тогда ученый-одиночка работал в основном «на свою науку». Сейчас ученый работает на народ: он решает задачи гигантского строительства, он создает новую промышленность, новую технику. Впервые в нашей стране ученый стал подлинно государственным деятелем». Но кому нужны были такие государственные деятели? Троцкому? Зиновьеву? Им были нужны деятели новой революции, как минимум, в европейском масштабе. А наука? В начале 1920-х в Петрограде, где тон задавал Зиновьев, по воспоминаниям Сергея Фриша: «в учебной части университета всеми делами вершили некие Мацулевич и Лейферт — оба большие карьеристы и люди малопорядочные». Остается добавить: и оба троцкисты. И не стараниями троцкистов готовились те постановления ЦК, которые давали начало академическим институтам: энергетическому, геологическому, палеонтологическому, зоологическому, химической физики, ботаническому, генетики, географии, физиологии растений, физическому, обшей и неорганической химии, физических проблем, органической химии, математическому, микробиологии, горючих ископаемых, биохимии, коллоидно-электрохимическому, эволюционной морфологии и палеозоологии. Это только новые институты, только Академии наук СССР, только за пять лет — с 1930 по 1934-й. И за этим блестящим перечнем стоял именно сталинский, лично сталинский взгляд на то, чем должна заниматься страна — дискуссиями о строении партии, или работой под партийным руководством. Петр Капица пробыл в Кэмбридже у Резерфорда 13 лет. В 1934 году ему намекнули из дому: «Пора бы и честь знать». Отдадим Капице должное — он вернулся в СССР и сразу же стал крупной фигурой в теоретической и прикладной физике, директором Института физических проблем Академии наук. Вот как писал он Сталину и Молотову о проблемах с материальной базой института: «Какое же Вы правительство, если не можете заставить построить?». Тираны такой запальчивости не прощают, а вот Сталин против такой критики не возражал. Потому что за ней стояло не мелочное самолюбие позера, не брюзжание завистника и не злорадство скрытого врага, а деловое желание увидеть поскорее построенными новые лаборатории, установки, цеха. Желание делать новую науку новой державы. И во имя этой же цели Сталин умел видеть разницу между, скажем, Львом Давидовичем Троцким и Львом Давидовичем Ландау. Первый показывал кукиши Сталину, а внешний мир видел кукиши в сторону СССР. И это было непрощаемо. Второй держал фигу Сталину и Советской власти в кармане. Однако при этом в Харькове, в Украинском физико-техническом институте, основанном в 1928 году, он был занят хотя и особого рода, но тоже строительством. Строительством нового знания. И этого оказывалось достаточно для того, чтобы враждебный социализму Ландау мог продолжать работать. В 1932 году из Харькова на имя Сталина, Молотова и Орджоникидзе ушла телеграмма директора УФТИ Обреимова: «10 октября научным сотрудникам УФТИ первыми в СССР и вторыми в мире удалось осуществить разрушение ядра лития путем бомбардировки ядрами водорода, ускоренными в разряженной трубке». Да, мы были вторыми, но после кого? В том же 1932-м ускоритель протонов первой построила страна Ньютона, Максвелла, Фарадея, Кельвина, Резерфорда. В Англии умели ценить труд ученого издавна. Однако, ни англосаксы Черчилль и Рузвельт, ни, тем более, череда французских и германских парламентских политиканов не шли ни в какое сравнение со Сталиным в сознании перспектив научного знания и его будущего места в прогрессе общества. Политический лидер, он имел здесь точность взгляда организатора науки, соединенного с расчетом умного промышленного воротилы, знающего, что вложенное в науку всегда окупится с лихвой. Гедиминовичи-Голицыны «строили» в это время пирамиды из стульев. Троцкий строил планы свержения Сталина. СССР Сталина просто строил. Недаром Горький создал журнал с названием «СССР на стройке», где в редакционной статье первого номера заявлялось: «Чтобы лишить наших врагов внутри и вне Советского Союза возможности искажать и порочить показания слов и цифр, мы решили обратиться к работе солнца — к фотографии. Солнце не обвинишь в искажениях, солнце освещает то, что есть, так, как оно есть…». КАК МНОГО было сказано позже о том, что Сталин якобы искоренял дух свободы. Попробуем посмотреть на этот устоявшийся миф с непривычной стороны. Любой специалист по детской психологии скажет, что основы личности закладываются к пяти-шести годам. Не расходится с наукой и народная мудрость: «Воспитывай, пока лежит поперек лавки. Лег вдоль — уже не выправишь». Что ж, верно… И уж во всяком случае, к двадцати-то годам человек в основном «отформован». Не так ли, читатель? И если так, возьмемся за тезис номер два… Символом пытливой ершистости, неприемлющей соглашательство, символом отношения к миру как к дому, где главное — чувство хозяина жизни, стали знаменитые «шестидесятники», которые сами называли себя «детьми» хрущевской «оттепели». «Накройте стол на площади Восстанья», — это ведь стихотворный «заказ» для конкретного состава «сотрапезников»: Вознесенский, Рождественский, Евтушенко, Ахмадулина. Но «шестидесятники» — не группа и даже не слой. Это — действительно поколение. Поколение Московского фестиваля, песен Визбора и Пахмутовой. Поколение Гагаринской весны, Братской ГЭС, молодых стихов тех же Евтушенко, Вознесенского, Рождественского, фильмов Хуциева, Муратовой, Шепитько, фантастики Стругацких и Ивана Ефремова… В начале шестидесятых этому поколению было лет тридцать. Значит — рождения примерно тридцатого-тридцать третьего года. То есть, если верить лжекомментаторам Сталина, основы личности этих будущих «раскованных носителей нового сознания» закладывались под стоны «узников ГУЛАГа», «стадный рев толпы», приветствующей «московские процессы», и скрип сапог «палачей НКВД», поголовно-де арестовывающих целые кварталы. Причем, ко дню смерти реального Сталина, то есть к 5 марта 1953 года, это были уже двадцатилетние парни и девушки, вся жизнь которых от первого крика до первого поцелуя прошла исключительно в сталинскую эпоху! Так откуда, спрашивается, тогда у них нестандартность мышления и раскованность чувств? И не формировали ли их на самом деле энергия новых песен, не западало ли еще с детского сада: «Нам нет преград на море и на суше», «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», «За правое дело ты гордо и смело иди, не боясь ничего!», «Кто привык за победу бороться, вместе с нами пускай запоет»?.. Это ведь поколение будущих «шестидесятников» одним из первых разучивало «Багаж», «Кем быть?», «Рассеянного с улицы Бассейной», «Дядю Степу» и «Тараканище», «Мистера-Твистера» и «Мойдодыра». Одним из первых зачитывалось оно книгами Бианки, Бажова, Кассиля, Фраермана, Гайдара, Житкова… Это для него работали блестящие мастера книжной графики Лебедев, Сафонова, Конашевич, для них писали академики Обручев и Ферсман. Это их еще несмышленый, но податливый на хорошее умок слушал рапорты Чкалова, Громова, Папанина, Коккинаки. Это они ловили горящими глазенками блеск первых Звезд Героев Труда и Героев Союза. Нет, свобода поведения этих тридцатилетних в реальные 60-е годы — результат не гнилой хрущевской «оттепели», а итог сталинских русских холодов 30-х, которые вымораживали нечисть и закаляли юную душу для умной, деятельной жизни. «Здоровью моему полезен русский холод» — это Пушкин, павший от пули Дантеса в 1837 году. Пушкин — русская радость! Поэтому не приходится удивляться, что в холодный для врагов России 1937 год страна отметила столетний юбилей памяти поэта как государственное событие. Нет, все здоровое в молодых «шестидесятниках» — от эпохи большевика Сталина. А прибившая позже их души гниль — от межеумочных лет нераскрытого троцкиста Хрущева. Я перелистываю затрепанную книгу… Н. Верзилин, «По следам Робинзона», Ленинградское отделение Детгиза, издание второе, исправленное и дополненное. 1953 год. Год смерти реального Сталина. К этому году мироощущение нового человека уже сформировалось. В октябре 1920-го, на Третьем съезде комсомола, Ленин еще только мечтал: «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество»… Прошло тридцать три года. И книга Верзилина из серии «Школьная библиотека» зримо и убедительно доказывала: слова Ленина из программы превратились в факт повседневной практики. Выросли новые, свободные от нищеты духа люди. Люди, настолько обогатившие свой ум знанием духовных и научных богатств человечества, что они уже были способны писать новые книги для тех, кто может стать еще умнее, свободнее и пытливее их. Всего лишь книга об истории культурных растений и о полезных растениях дикорастущих. Но на ее страницах естественно соседствуют герои Жюля Верна и Дефо, Марка Твена и Купера, Майн Рида и Арсеньева. Стихи Лонгфелло об индейце Гайавате и стихи Майкова, Ивана Сурикова, Всеволода Рождественского, Петра Комарова о русской природе. Цитаты из Саади и Миклухо-Маклая, рассказы о войнах Алой и Белой розы и о приключениях советской летчицы Марины Расковой. История чая, кофе, красок, бумаги… И советы, как эту бумагу, эти краски сделать в походе по русскому лесу, как разложить костер, испечь лепешки и найти верную дорогу в чаще. Узник Шлиссельбурга, народоволец Новорусский, натуралисты Бербанк и Мичурин, отважные капитаны де Клие и Картье, академики Петр Паллас, Тимирязев и Обручев, легионеры Древнего Рима и мумии Египта, Садко и Васька Буслаев… Сотни имен, дат, ситуаций — и все это не распадается, а живет единой жизнью единого в ТВОРЧЕСТВЕ, ПОИСКАХ И ТРУДЕ человечества. Скромная книга. И одновременно — величественный итог эпохи Сталина. Один из ее логических результатов, обращенный вперед, в умное бытие Человека — друга и хозяина Планеты… ВПРОЧЕМ, в начале 1930-х до этого еще было далеко. Собственно, тогда еще была под бо-ольшим вопросом сама возможность такого будущего в СССР Под вопросом и потому, что настоящая работа в стране только начиналась. И потому, что было много желающих охаять ее и сорвать. В сентябре 1930 года Сталин пишет Молотову: «Вячеслав! Уйми, ради бога, печать с ее мышиным визгом о «сплошных прорывах», «нескончаемых провалах», «срывах» и т. п. брехне. Это — истерический троцкистско-правоуклонистский тон, не оправдываемый данными и не идущий большевикам. Особенно визгливо ведут себя «Экономическая жизнь», «Правда», «За индустриализацию», отчасти «Известия»… Ну, пока. Жму руку. И. Сталин». Да-а, не позавидуешь! С одной стороны — бывшие князья, за глаза числящие тебя «садистом». С другой — вчерашние соратники, товарищи по партии, честящие «авантюристом», да и не очень-то лояльные к своему Генеральному секретарю. Отношение тогдашних партийных идеологов к Сталину невольно описал опять же Сергей Голицын. Лето конца 1920-х… Он зубрит политграмоту по толстому учебнику Бердникова и Светлова и тоненьким — «Азбуке коммунизма» Бухарина и «Краткой истории РКП (б)» Зиновьева. Ни в одной о Сталине ни слова. Зато в толстом учебнике, как свидетельствует Голицын, «была доказана невозможность построения социализма в одной стране». Прошло пять лет, и «провалившийся» в глазах князей Голицыных «садист» пишет все тому же Молотову: «Здравствуй, Вячеслав! 1). Письмо получил. Думаем организовать кадетские школы по артиллерии, авиации и морскому флоту. 2). Посылаю директиву СНК и ЦК по составлению контрольных цифр на 36-й год. В случае снижения стоимости капитальных работ на 8 % — а это является обязательной директивой, капитальные работы будут доведены до 27 миллиардов при выдаче со стороны государства 25 миллиардов. Это создает заинтересованность в снижении стоимости. Увеличение по школьному строительству (+ 760 миллионов), по легпрому, лесу, пищепрому и местпрому (всего +900 с лишним миллионов), по обороне — (+ 1 миллиард 100 миллионов), по здравоохранению, Москаналстрою и другим статьям (более 400 миллионов рублей) определили физиономию и размер контрольных цифр на 36-й год. Я не жалею, так как все, что умножает продукцию ширпотреба, — необходимо усиливать из года в год. Без этого — нет возможности двигаться теперь вперед. Ну, привет! И. Сталин». Нужны ли комментарии к этой картине эпохи и к личности, так тесно и так крупно с ней связанной? С 1 октября 1935 года была отменена карточная система на мясные и рыбные продукты, на сахар, жиры и картофель. А с 1 января 1936 года — на промышленные товары. В декабре же 1931 года, когда Сталин беседовал с немецким писателем Эмилем Людвигом, карточки были, но не как принцип, а как необходимость. Что касается принципов, то Сталин говорил Людвигу:

— Уравниловка не имеет ничего общего с марксистским социализмом. Только люди, не знакомые с марксизмом, могут представлять себе дело так примитивно, будто русские большевики хотят собрать воедино все блага и затем разделить их поровну. Такого социализма, при котором все люди получали бы одну и ту же плату, одинаковое количество мяса и хлеба, носили бы одинаковые костюмы — такого социализма марксизм не знает. Совершенно ясно, что разные люди имеют и будут иметь при социализме разные потребности. Социализм никогда не отрицал разницу во вкусах, в количестве и в качестве потребностей. 5 декабря 1936 года VIII Чрезвычайный съезд Советов принял новую — «Сталинскую» Конституцию. Там не было статьи о референдуме, но это лишний раз доказывало, что не все зависело от Сталина. Сам он еще за год до VIII съезда Советов считал, что референдум надо ввести. Мнение для тиранов несвойственное. В КОНЦЕ 1936 года в уютной московской «литературной» квартире принимали Пришвина. Хозяин, фольклорист средней руки Н., недавно вернулся из Праги и был под впечатлением последних статей Чапека.

— Представляете, Михаил Михайлович, как это глубоко! — Н. закрыл глаза, помолчал и продекламировал: «При нынешнем состоянии мира для интеллигенции существуют только три пути: соучастие в преступлении, путь трусливой капитуляции или путь мученичества». Жирноватый Н. умолк, но глаз не открыл и сладко жмурился. Наверное, представлял себя мучеником. Он вздрагивал плечами, морщил лицо, а потом, видно испугавшись, что перемучается, быстро открыл глаза, потянулся к столу, быстро выпил рюмку водки и закусил грибком. Пришвин все это время сидел задумавшись, а потом нехотя произнес:

— Ошибка большевиков в том, что взяли на себя больше, чем вообще может взять на себя человек: разумными средствами искоренить зло… Собрались свои, поэтому никто не поежился, а Н., дожевывая солененькое, подтверждающе замахал головой и руками.

— Позвольте, товарищи, есть же еще один выход, — неизысканный Новиков-Прибой был в этом обществе всегда немного застенчив, однако голос порой подавал. Конечно, для бывшего простого баталера на цусимском броненосце «Орел» компания была лестная, чистая, образованная. Но нельзя же перехлестывать через край. Грибки-то, чай, не сами собирали, бело вино не сами курили, да и семгу, вон, тоже, небось, не сами ловили…

— Какой путь, милейший Алексей Силыч? — расслабленно отозвался хозяин.

— С народом, — твердо ответил баталер.

— А-а… Ну да, ну конечно. Вышли мы все из народа…

— Что вы смеетесь? Времена-то могут наступить грозные. Войной пахнет. То ли «англичанка» опять подгадит, то ли вон Гитлер. Немец — это штука серьезная. А у нас, как я погляжу, очень уж много беспечности и лени, а дела — маловато. Как бы не разорили нам Россию. Пришвин тронул бородку, поправил очки и убежденно возразил:

— Нам-то что! Пусть разорят всю страну — Слово останется. И мы из Слова построим вновь всю страну… Читатель! Открою маленькую свою уловку. Я не выдумал фольклориста Н. и славного писателя-баталера, хотя придумал некоторые их реплики. Но приведенные мной ответные мнения «певца русской природы» — не выдумка. Как не выдумка и сам разговор трех литераторов. Однако состоялся он не в 1936 году, а позже. Запись о нем есть в дневнике Пришвина от 4 апреля не «рационального», а реального тысяча девятьсот сорок второго года, когда мысли, высказанные Пришвиным, выглядели не то чтобы безответственно и кощунственно, а просто предательски. Зачем мне пришлось прибегать к вымыслу в «романе»-исследовании, основа которого — факт? А вот затем, чтобы пригласить читателя к раздумью… Если Пришвин мог так мыслить и чувствовать даже в грозном 1942 году, то не мог ли он и близкие ему по натуре интеллигенты быть так настроенными и в середине 30-х годов? Думаю, и мог, и был настроен. Потому что очень уж многие старые интеллигенты (особенно из литературно-художественных, да и иных кругов) не столько помогали Сталинской эпохе, сколько наблюдали за ней со стороны. И многие из них, будучи по национальности русскими, становились все более чужими русской сути той России, которая становилась все более родной ее народу. К слову, через три месяца, 22 июня 1942-го, в день годовщины начала реальной Великой Отечественной войны, При-швин не нашел в своей душе ничего другого, кроме как записать: «Дождик непрерывный день и ночь, залило землю. Очень бы хорошо для огородов, но холодно, огурцы не растут: несколько дней тому назад показались грибы». Русские, советские люди изнывали от жары в горящем обреченном Севастополе, мечтали о глотке воды в окопах донских степей, и ГИБЛИ, а этот «строитель России» силой словес тревожился об огурчиках к столу! И ведь что обидно — действительно был мастером «целомудренного и чистейшего русского языка». Природу описывал тонко… У СТАЛИНА и Молотова в середине 30-х тоже мог быть примерно такой «литературный» разговор… Вот они — у меня перед глазами, идут по зеленой аллее, и Сталин, тихо подымливая трубкой, размышляет:

— От интеллигентов ясности не добьешься… Никак не могу понять — или у них самих в голове кавардак, или они назло дуболомам-большевикам со своей головы да на людские. Послушай: Все перепуталось, и некому сказать, Что у постепенно холодея, Все перепуталось, и сладко повторять: Россия, Лета, Лорелея…

— «Лета» — понимаю, а что такое «Лорелея»? — отозвался Молотов.

— Да уж, с Летой чего ж не понять — как говорят, «канула в Лету»… А Лорелея? Есть такой символ губительной, равнодушной красавицы. Сидит на берегах Рейна, зазывает на скалы рыбаков. У Гейне стих есть…

— А этот кто написал?

— Мандельштам… Вот он еще пишет: «Я в сердце века, путь неясен, а время удаляет цель». Молотов вдруг рассмеялся и шутливо предположил:

— Коба! Так это ж он о Троцком!

— Может и о Троцком, — Сталин был серьезен. — Фамилии-то нет. Это тут вот все с фамилиями: «И на земле, что избежит тленья, будет будить разум и жизнь Сталин».

— А это что — тоже он? — Он… Молотов чувствительностью не отличался — биография для ее развития у него была неподходящей. Но думать он умел, и подтекст вроде бы мутных мандельштамовских стихов начал постепенно угадываться. Он помолчал и вдруг спросил:

— Значит, Лорелея… Сидит на берегах Рейна и зазывает на скалы?

— Зазывает, будь она неладна.

— А то смотришь, и на берегах Леты сидит? И тоже зазывает?

— Угу, — Сталин возился с погасшей трубкой и еще раз кивнул головой.

— И кого зазывает? Сталин длинно затянулся, выпустил дым. Зачем-то одернул шинель и, не отвечая, продекламировал: «Россия, Лета, Лорелея»… Молотов поблескивал очками. Что тут скажешь? Если Лорелея — значит, зазывает. Кого? И если на берегах Рейна зовет она на погибель, то что уж говорить о берегах Леты — реки забвения и смерти? Лорелея. Лета. Россия… Обманутая-де большевиками Россия канула в Лету? Да, «художественный» ряд у Мандельштама получался занятный. Но Сталин уже круто повернул разговор:

— Вячеслав, ты помнишь дело Какурина и Троицкого?

— Это из академии Фрунзе? Тридцатый год?

— Да. Тогда они еще показывали на Тухачевского… Что он, мол, готовит почву для переворота и готов даже идти на военную диктатуру, чтобы избавиться от ЦК, колхозов и совхозов и большевистских темпов развития индустрии.

— Да, ты тогда вначале предполагал, что все это шло от Кондратьева, Громана и Бухарина. Правым умам нужен был штык «про запас». Но я хорошо помню, Коба, что тогда ты писал мне в конце октября… Сейчас, вспомню точно: «Что касается дела Тухачевского, то последний оказался чистым на сто процентов. Это очень хорошо».

— Память у тебя хорошая, Молотштейн. Да я и сам помню. Сто процентов… Плохо мы нашу литературу читаем, Вячеслав, а то бы знали, что стопроцентную гарантию дает только страховой полис. Так что? Может кооптируем Остапа Бендера в Политбюро, а? ДА, СТОПРОЦЕНТНО к середине 30-х годов можно было быть уверенным лишь в тех, кто никогда и никуда не шарахался; да и то это стопроцентной гарантией от антигосударственных действий не было. А все «шатания» различных «оппозиций» первой половины 20-х годов в первой половине 30-х выглядели юношескими шалостями. Дела закручивались уже серьезнее и круче. В сентябре 1932 года Молотов был в Кузбассе. Возвращались с очередной шахты, машина шла по крутой насыпи. Вдруг она свернула с дороги, покатилась под уклон, перевернулась и остановилась на краю оврага. Из машины сопровождения уже бежали к месту аварии чекисты, но Молотов сам пытался выбраться из салона, а рядом стоял бледный шофер и плакал. Валентина Арнольда, члена местной троцкистской организации, в последний момент подвели нервы и он начал тормозить. Молотова ему было не жаль, но себя он пожалел. В Москве троцкистские боевики следили за перемещениями Клима Ворошилова, однако машина «первого красного офицера» шла всегда так быстро, что покушение пришлось отменить. В мае 1934 года террорист Богдан уже прикидывал дистанцию стрельбы в зале заседаний конференции, где за столом президиума сидел Сталин. До Сталина было далековато. К тому же, нервы у троцкиста Богдана оказались не крепче, чем у троцкиста Арнольда. Стрелять он не решился, зато назавтра его застрелил на собственной квартире Бакаев — бывший председатель ЧК в Ленинграде и один из «ближних» Троцкого. В гражданскую Бакаева однажды по приказу Льва Давидовича чуть не расстреляли, а теперь он сам расстреливал тех, кто колебался в выборе между Сталиным и Троцким. Колеблющихся тогда хватало. Но если для Троцкого любой такой «выбирающий» был потенциальным союзником, то для Сталина он был потенциальным предателем, человеком опасным не для Сталина, а для дела Сталина. Троцкий рассчитывал на перебежчиков. Сталин не смог бы опираться на них ни при каких условиях. Тухачевский тоже решал, кого ему выбрать: Троцкого или Тухачевского? Своей быстрой карьерой Тухачевский был обязан вначале окружению Троцкого, а потом и лично Троцкому, тогда Председателю Ревввоенсовета Республики. В польскую войну именно Тухачевский рвался на Варшаву в полном соответствии с концепциями своего политического «шефа». Однако это были дела прошлые. В 1929 году Троцкого выслали из СССР, а уже в 1930 году в Берлине на немецком языке вышла его книга «Mein leben» («Моя жизнь»). Если учесть, что в Германии тогда была популярна книга «Mein Kampf», то некие ассоциации возникают. Но вообще-то, дело не в этих ассоциациях. Вряд ли Гитлер был по душе Троцкому как потенциальный союзник в борьбе против Сталина. Скорее туг Троцкий просто использовал коммерчески выгодное заглавие. Интересным в этой книге было, в частности, вот что… Троцкий возводил там напраслину на Ленина (на Сталина — это само собой), обвиняя Ленина в стремлении безудержно наступать на поляков. Как и всегда, Троцкий не был бы Троцким, если бы не выгораживал здесь себя. Но польской темы он коснулся скупо, как и всей Гражданской войны. Лев Давидович явно не хотел показывать, к кому из красных полководцев он относится лояльно, а к кому нет. Похвалил он лишь Эфраима Склянского, к тому времени утонувшего во время командировки в США. Промолчал Троцкий и о Тухачевском. Расчет здесь был, конечно, с дальним прицелом. Считается, что конфликт Сталина и Тухачевского возник как раз со времени польской кампании. Может и так. Но до сих пор мало кем понято, что именно Сталин поддерживал тогда верное, реалистическое направление удара — на Львов. Львов — это Украина, это — законная часть западного края русской земли. Это — поддержка населения. А Тухачевский шел через чисто польские земли и уже видел себя воином Троцкого на просторах «революционной Европы». Именно Троцкого, потому что Ленин в конце августа 1920 года подписал такое постановление Политбюро: «Политбюро постановляет выразить самое суровое осуждение поступку тт. Тухачевского и Смилги, которые издали, не имея на то никакого права, свой хуже чем бестактный приказ, подрывающий политику партии и правительства». Речь здесь идет о приказе Реввоенсовета Западного фронта № 1847 от 20 августа, где заявлялось, что польская мирная делегация сплошь состоит из шпионов и контрразведчиков и что мир может быть заключен только «на развалинах белой Польши». В этом приказе — весь Тухачевский: троцкистские амбиции и спесь, склонность к самостоятельной политической роли, игнорирование директив, своеволие. Вот что группировало вокруг «яркой личности» бывшего Командзапа ряд его давних военных коллег. А подбор их был вполне определенным. Дворянин Михаил Тухачевский в Гражданскую командует 8-й армией. Иона Якир — член ее Роеввенсовета. Двадцатые годы. Якир — лучший друг Гамарника, ставшего политическим руководителем Красной Армии. В этот круг входят активнейший троцкист Смилга — правая рука Тухачевского на польском Западном фронте, активнейшие троцкисты из военных — комкоры Виталий Примаков и Витовт Путна. И здесь же Фельдман, Уборевич, Гарькавый, заместители Якира Блюхер, Дубовой, Каширин и десятки других блестящих или числящих себя таковыми командармов, комкоров, комдивов. К Троцкому примыкают и два бывших начальника Политуправления РККА Антонов-Овсеенко и Бубнов. Старый друг открытого предателя Бармина, который из нашего афинского полпредства уже вот-вот уйдет на хлеба американских спецслужб, — начальник ВВС Алкснис. В конце 1920-х Якир уезжает на учебу в германскую Академию генерального штаба. После ее окончания старый маршал Гинденбург, президент Веймарской Германии, вручает ему основной военный труд Шлиффена «Канны» с надписью «Господину Якиру — одному из талантливых военачальников современности». Среди тех, кто близко контактирует с рейхсвером — Корк, Уборевич, Фишман. Тухачевский же ходит в личных друзьях самого фон Секта и знает многих генералов рейхсвера. А они знают его. Знает Тухачевского и Троцкий. А Тухачевский знает Троцкого. Тому нужен новый революционный пожар, но это — новые походы под водительством заматеревших в потреблении плодов славы Гражданской войны и застоявшихся в «стойлах» командно-штабных учений подчиненных Тухачевского: Якира, Уборевича, Блюхера. И вот уже бывший подполковник Первой мировой, а ныне маршал Егоров и бывший поручик, а ныне маршал Тухачевский доверительно беседуют о том, что Генсек, мол, в военном деле не смыслит. Учтем и такую цифру: за 20-е и первую половину 30-х годов из армии уволено пять тысяч бывших оппозиционеров. Это, читатель, читай — троцкистов. В партийном аппарате, в советских учреждениях, в промышленности троцкистов в середине 30-х было еще больше. Троцкист в то время — это уже автоматически в первую очередь противник политического курса, и лишь во вторую — участник государственной и производственной работы. И уже поэтому троцкизм все более становится средством саботажа и прямого вредительства. Итак, в 30-е годы были налицо, с одной стороны, амбициозность «красных наполеонов», с другой — р-р-революционность красных интернационалистов с местечковым прошлым. Плюс просто карьерные авантюристы. Смесь весьма взрывоопасная. И это не «химера НКВД», а реальность. Так же, как реальность такие вот заграничные публичные заявления Троцкого: «Недовольство военных диктатом Сталина ставит на повестку дня их возможное выступление». И Троцкий же открыто призывает коммунистов в СССР к государственному перевороту. Самоуверенный Тухачевский в эти последние годы даже не очень-то скрывает свое двурушничество. 31 марта 1935 года он пишет в «Правде» так: «Правящие круги Германии основную стрелу своих операций направляют против СССР». Это — официальный тезис для внутреннего употребления (чтобы, не дай Бог, Советский Союз не начал налаживать нормальные и уж тем более дружественные отношения с рейхом Гитлера при Генсеке Сталине, а не при Генсеке Троцком или там диктаторе Тухачевском). Это — как раз та линия, которая совпадает и с политикой активного троцкиста, заместителя наркома иностранных дел Крестинского и самого наркома Литвинова. Проходит год. В апреле 1936 года имперская Англия хоронит короля Георга V. Тухачевский — советский военный представитель на этих похоронах. По пути в Лондон он останавливался в Берлине, где его старые знакомцы по рейхсверу, только-только переименованному в вермахт, устраивают ему сердечный прием. Возвращается маршал через Париж. Прием в советском полпредстве, шампанское и еще невыветрившийся хмель с королевских поминок… Тухачевский теряет самоконтроль и брякает: «Мы должны ориентироваться на новую Германию… Я уверен, что Гитлер означает спасение для нас всех». Сидящие рядом министр иностранных дел Румынии Титулеску и французская журналистка Женевьева Табуи озадачены. Но уж просто был бы ошарашен, если бы это услышал, некто Пьер Фервак… И вот почему… Во Франции у Тухачевского был целый ряд знакомств, завязанных при обстоятельствах более чем необычных — в немецком плену, во время сидения в крепости-тюрьме Ингольштадт. Немцы сажали туда особо строптивых союзнических (фактически русских и французских) офицеров, совершивших по несколько попыток побега из плена. В Ингольштадте четырехкратный «бегун», подпоручик Семеновского гвардейского полка Михаил Тухачевский не раз беседовал с будущим генералом Гойсом де Мейзераком, с будущим не просто генералом, а президентом Франции Шарлем де Голлем (тогда капитаном), но особенно он сошелся с Реми Руром. Они спорили о политике и искусстве, о музыке и христианстве. И обо всем этом, а прежде всего, о самом своем собеседнике, ставшем «красным маршалом», Реми Рур под псевдонимом Пьер Фервак написал книгу, которая была опубликована в 1928 году. Через восемь лет автор и его герой сидели в парижском кафе, и одетый в штатское русский говорил французу (если верить последнему) весьма любопытные вещи… Бывшие товарищи если не по оружию, то по плену, не забыли и о «текущем моменте»…

— С подачи русской эмигрантской прессы вас у нас числят германофилом, дорогой Мишель, — заметил Рур-Фервак.

— Уточним, дорогой Реми, — возразил собеседник. — Разве я был бы здесь, разве ездил бы в Лондон, если бы не считал, что советско-французский пакт, который ваша палата, надеюсь, ратифицирует, — . это наилучшая для нас политическая комбинация.

— То есть…

— То есть, Россия должна договориться с западными демократиями.

— Как это было и раньше, перед Великой войной? — Да. Разговор был с глазу на глаз, и так ли было все, рассказанное Ферваком, знали лишь сами Реми и Мишель… Но что интересно: Тухачевский вполне мог подобное и говорить… И при этом мог быть искренним как в разговоре в советском полпредстве, так и в разговоре за столиком парижского кафе. В ту «Великую» войну поручик Тухачевский не успел даже покомандовать ротой, как был пленен. В новой войне он имел шанс командовать всей армией России, а как минимум, играть в такой войне высшие командные роли и… И мог бы установить свою диктатуру путем прямого военного переворота как в случае военных успехов СССР, так и в случае неуспехов. В первом случае на него работала бы слава «красного Наполеона», а во втором — позор провалов, которые можно было бы списать на Сталина. Как это себе представлял не один лишь Тухачевсий, новая Большая война могла состояться в союзе с «западными демократиями» против Германии. К этому вел Литвинов… Именно так ведь и было с Первой мировой войной. А на то, что и в ту войну, и теперь России воевать с немцами было глупо и преступно по отношению к российским государственным интересам, Тухачевским и Литвиновым было плевать… Но мог ведь «выстроиться» и союз с Германией. А почему бы и нет? Он-то как раз России был и нужен! Так что комбинации могли быть разными — вплоть до противоположных. А какими они могли сложиться реально, Тухачевского, пожалуй, не очень-то и заботило… Он не только в стратегии, но и в политике, и в личной жизни явно исповедовал наполеоновский принцип: надо вовремя ввязаться в бой, а там посмотрим! ЗВАННЫХ, а точнее самозванных претендентов на высшую власть в огромной стране насчитывалось среди тех или иных оппозиционеров три. Тухачевский был тайно не прочь сыграть роль или военного диктатора, или «сабли Троцкого». Троцкий своих вождистских претензий не таил никогда. Зиновьев по привычке был готов играть вторую скрипку, но если бы Троцкий каким-то образом исчез с политического горизонта, то Зиновьев не отказался бы и от первой роли. Хотя этот «вождь» почти не котировался у военных. Оставались Троцкий и Тухачевский. Вот деталь — из показательных… Желчный по отношению к истории собственной же Родины биограф Тухачевского Борис Соколов приводит разведсводку эмигрантской врангелевской разведки от 15 февраля 1922 года, где говорится: «Единственная среда в России, которая могла бы взять на себя активную роль в деле свержения Советской власти, — это командный состав Красной Армии, то есть бывшие русские офицеры…. Тухачевский — человек выдающихся способностей и с большим административным и военным талантами… Сознавая свою силу и авторитет, мнит себя русским Наполеоном»… Соколов эту сводку комментирует с забавным «глубокомыслием» так: «Руководители врангелевской армии, казалось бы, должны были задаться вопросом: почему же служащие красным не использовали для переворота куда более благоприятное время гражданской войны, когда порой думали, что власть большевиков висит на волоске?». Однако тут явно забывается, что масса «бывших поручиков и штабс-капитанов, подполковников и генералов» как раз на полную катушку и использовала время Гражданской войны для активных попыток свержения Советской власти, но не в рядах РККА, а в рядах белой армии. Да и в рядах красных служило немало будущих перебежчиков к белым. Да и перевороты пытались устраивать. Достаточно вспомнить мятеж главнокомандующего Восточным фронтом бывшего подполковника Муравьева в июле 1918 года. Потому-то и доверяли «бывшим» с оглядкой. Потому-то и контролировали их. И в тех жестких условиях успешный заговор был нереален. Иное дело, когда ты облечен высшей властью, можешь спокойно и открыто пригласить «фронтовых товарищей» хоть на охоту, хоть на вечеринку, хоть на партию в шахматы… Советская власть победила, однако не окрепла настолько, чтобы все было окончательно предрешено в ее пользу. Недовольных много, внутри партии намечаются расколы… Политической оппозиции нужны штыки? Что ж — побудем штыками. Наполеон тоже начинал как штык Директории… А меня, Тухачевского, кличут в Наполеоны и справа, и слева… Эти мысли явно бродили в крутой лепки голове бывшего гвардейца… И он еще выше тянул свою шею, и так уже вытянувшуюся то ли от желания увидеть дальние свои перспективы, то ли от прилипшей к маршалу базедовой болезни. Соответственно, многолетний интерес эмиграции к Тухачевскому и его соратникам был вполне обоснован в том смысле, что «жареным» из этой среды действительно попахивало. Ошибались белоэмигранты лишь в том, что рассчитывали на Тухачевских как на собственное орудие. Вот тут уж — дудки! «Красные маршалы» если бы уж и выступили против Сталина, то под красными же лозунгами не во имя реставрации опереточного «Государя Владимира Кирилловича» или другого «…ича», а во имя собственной неограниченной власти. Троцкий был угрозой лишь как политик. Тухачевский — как военный лидер. Одно стоило другого, и дилемма «Троцкий или Тухачевский» действительно существовала… Любой вариант означал гибель страны, но был ли хоть один из них реален? Страна уже стала такой, что не дала бы себя погубить. В час кризиса она пошла бы за Сталиным, и поэтому троцкистско-тухачевские планы были авантюрой, заранее обреченной на провал. За исключением, правда, одного варианта развития событий — физического устранения Сталина в самом начале. Вот тут крах СССР был бы почти неизбежен. Уже потом возникла легенда еще и о «кировской» альтернативе Сталину, но так могли думать лишь наивные люди, плохо понимающие самые основы механизма возникновения и существования высшего политического лидера. Любитель красивых женщин Киров был такой же типичной фигурой второго ряда, как и Орджоникидзе, Дзержинский, Фрунзе, Рыков, Куйбышев, Бухарин, Каменев, Рудзутак, Пятаков, Томский. Конечно, Киров, как и Молотов, как Лазарь Каганович, не был бы государственным (подчеркиваю — государственным, а не р-революционным) лидером более слабым, чем любой из «троцкой» когорты, включая Льва Давидовича. Но крупный политический масштаб Кирова, Молотова и Кагановича, их кондиционность как политических руководителей трудящейся массы, полностью сказались в том, что они не мыслили себя на первых ролях взамен Сталина. Это было не угодничество, а ясное понимание своих возможностей. Кирова потому и устранили в декабре 1934 года, что он был опорой Сталина в ранее «зиновьевском» (читай — троцкистском) Ленинграде и не считал себя способным вынести с честью — не для себя, а для страны — бремя высшего руководства. Но и Троцкий, Зиновьев, Тухачевский лишь считали себя способными на лидерство в новой России. «Много званных, да мало избранных»… А если и «званных» мало, то сколько же тогда избранных? В России тогда такой был один. В свое время Дан говорил о Ленине, что невозможно противостоять человеку, который двадцать четыре часа в сутки думает об одном — о социалистической революции. Эта же характеристика полностью приложима и к Сталину, с той только разницей, что он двадцать четыре часа в сутки думал о социалистическом строительстве в стране, эту социалистическую революцию уже совершившей. Знаменитый эсер Виктор Чернов в марте 1924 года опубликовал в эмигрантском журнале «Воля России» статью о Ленине, из которой можно было сделать три вывода: об ограниченности самого Чернова, о закономерности политического краха его партии и… о безальтернативности Ленину как единственно возможному для России политику, способному в то бурное время Россию спасти, а не погубить. Теперь уже Сталин оказывался таким безальтернативным политиком, единственно способным не погубить Россию, а укрепить и возвеличить ее. Чернов писал о Ленине, которого хорошо знал. Однако то, что он писал, полностью относилось и к Сталину, которого он не знал: «Счастливая целостность его натуры и сильный жизненный инстинкт делали из него какого-то духовного «Ваньку-встаньку». После всех неудач, ударов судьбы, поражений он умел духовно выпрямляться. Его волевой темперамент был как стальная пружина, которая тем сильнее «отдает», чем сильнее на нее нажимают. Это был сильный и крепкий политический боец, как раз такой, какие и нужны, чтобы создавать и поддерживать подъем духа и чтобы при неудаче предупреждать зарождение паники, ободряя силою личного примера и внушением неограниченной веры в себя, — и чтобы одергивать в моменты удачи, когда так легко и так опасно превратиться в «зазнавшуюся партию», способную почить на лаврах и проглядеть будущие опасности. Он никогда не был блестящим фейерверком слов и образов (чем отличались Троцкий, Зиновьев, Бухарин. — С.К). Он бывал и неуклюж, и грубоват, он часто повторялся. Но в этих повторениях, и в грубоватости, и в простоте была своя система и своя сила. Сквозь разжевывания пробивалась живая, неугомонная, волевая стихия, твердо шедшая к намеченной цели. Его охотно считали честолюбцем и властолюбцем; но он был лишь естественно, органически властен, он не мог не навязывать своей воли, потому что был сам заряжен «двойным зарядом» ее, и потому, что подчинять себе других для него было столь же естественно, как центральному светилу естественно притягивать в свою орбиту и заставлять вращаться вокруг себя меньшие по размеру планеты, — и как им естественно светить не своим светом, а отраженным. Плебей по привычкам и натуре, он оставался прост и натурален в своем быту после октябрьского торжества так же, как и до него». Чернов, правда, ошибся, определяя Ленина как «плебея», хотя он здесь всего лишь хотел сказать, что в Ленине-де не было утонченности. Нет, она была! Ни Ленин, ни Сталин не были простыми натурами. Именно врожденный аристократизм как высшая форма естественности при полном отсутствии позы, сквозит в каждой фотографии Ленина. Сталин же… Маршал авиации Голованов как-то вспоминал об одном необычном обеде у Сталина. За столом сына сапожника сидел Черчилль — прямой потомок герцога Мальборо. Англичанин начал с того, что налил в большую рюмку, стоящую перед Сталиным, армянский коньяк. Сталин ответил ему тем же, и… «Тосты следовали один за другим, — пишет Голованов. — Сталин и Черчилль пили вровень. Я слышал, что Черчилль способен поглощать большое количество горячительных напитков, но таких способностей за Сталиным не водилось. Что-то будет? Черчилль на глазах пьянел, а в поведении Сталина ничего не менялось. Видимо, по молодости я слишком откровенно проявил интерес к состоянию двух политических деятелей и очень переживал, чем все это кончится. Встреча подошла к концу. Все встали. Черчилль покинул комнату, поддерживаемый под руки. А я стоял, как завороженный, и смотрел на Сталина. Конечно, он видел, что я все время наблюдал за ним. Подошел ко мне и сказал: «Не бойся, Россию не пропью. А вот Черчилль будет завтра метаться, когда ему скажут, что он тут наболтал». И твердой, неторопливой походкой вышел из комнаты»… Черчилль был по привычкам патрицием, по натуре же — плебеем, слугой «золотого» меньшинства. Сталин был прост по привычкам, но обладал тем величием, которое дается только благородной душе, служащей благородному делу. А Троцкий, Бухарин, Куйбышев, Рыков, Литвинов-Валлах, Ворошилов, Черчилль, Рузвельт, Жуков и десятки других политических фигур — современников Сталина?… У всех них были слабости, мелкие пристрастия, страстишки. Если не из каждого, то из каждого второго абзаца статей Бухарина выпирало: «Ах, какой я умный и остроумный». У Троцкого рефрен был другой: «Ах, какой я главный!» У Черчилля: «Какой я дальновидный и безупречный!». Штампованная улыбка Рузвельта должна была убеждать, какой он «свой парень». Поведение Сталина, выступления Сталина, тексты Сталина говорили: «Вот МЫ. Вот НАШИ задачи, и вот как НАМ надо их решать». Тухачевский делал скрипки. Умилительно? Возможно… Черчилль выкладывал кирпичные стены. У Сталина же, практического социального реформатора с уникальными возможностями, было лишь одно увлечение, одна страсть — укрепление России, во главе которой он стоял. Сталин не терпел ворон. Зато на его даче было множество ручных белок. Задумаемся, читатель: мог ли он выбрать себе лучших друзей из меньших наших собратьев? Собаки, и даже кошки, требуют для себя части души, но политик, живущий для трудящихся, просто не имеет права расходовать душевные силы на что-то иное, кроме самих людей. Лошади? Это или право прирожденного конника, или прихоть аристократа. А вот милая русская зверушка, мгновенно сметающая с души хлам и усталость своим рыжим роскошным хвостом? Какой точный и человечный выбор — белка на руке у Сталина. Сама доверчивость на руке у того, кто мог оценить ее именно потому, что очень хорошо знал цену права на доверие. Вот так же, порой на уровне инстинкта, чутья, доверяли Сталину массы. И партийные, и народные. Троцкий тяготел к партийной элите и вообще к элите. Сталин же вышел из народа, а свой партийный авторитет обретал… Впрочем, об этом пусть лучше расскажет Семен Веращак, бывший эсер, а в двадцатые годы — эмигрант. В парижской газете Керенского «Дни», в номерах за 22 и 24 января 1928-го он опубликовал о Сталине два фельетона. Что мог, казалось бы, написать о Сталине его политический враг? А вот что… «Я был еще совсем молодым, когда в 1908 году бакинское жандармское управление посадило меня в бакинскую Баиловскую тюрьму. Тюрьма, рассчитанная на 400 человек, содержала тогда более 1500 заключенных. Однажды в камере большевиков появился новичок. И когда я спросил, кто этот товарищ, мне таинственно сообщили: «Это Коба» (Сталину было тогда тридцать лет. — С.К.). Живя в общих камерах, поневоле сживаешься с людьми и нравами. Тюремная обстановка накладывает свой отпечаток на людей, особенно на молодых, берущих примеры со старших. Бакинская же тюрьма имела огромное влияние на новичков. Редкий молодой рабочий, выйдя из этой тюрьмы, не делался профессионалом-революционером. Это была пропагандистская и боевая революционная школа. Среди руководителей собраний и кружков выделялся и Коба как марксист. В синей косоворотке, с открытым воротом, всегда с книжкой. В личных спорах Коба участия не принимал и всегда вызывал каждого на «организованную дискуссию». Эти «организованные дискуссии» носили перманентный характер. Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим. Не было такой силы, которая выбила бы его из раз занятого положения. На молодых партийцев такой человек производил сильное впечатление. Вообще же в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Отсюда его совершенно особая ненависть к меньшевикам. По его мнению, всякий, называющий себя марксистом, но толкующий Маркса не по-большевистски, — прохвост. Он всегда активно поддерживал зачинщиков. Это делало его в глазах тюремной публики хорошим товарищем. Когда в 1909 году, на первый день Пасхи, 1-я рота Сальянского полка пропускала сквозь строй, избивая, весь политический корпус, Коба шел, не сгибая головы под ударами прикладов, с книжкой в руках»… К слову сказать, в Баку Сталин после возвращения с V Лондонского съезда РСДРП 1907 года в газете «Бакинский рабочий» опубликовал «Записки делегата», где писал, что большевики — по преимуществу русские, имеют поддержку развитого промышленного пролетариата России, а меньшевики — по преимуществу евреи, популярны в отсталых губерниях, например, на Кавказе. Коба шутливо замечал тогда: «Не мешало бы нам, большевикам, устроить в партии погром». ВИКТОР Чернов признавал, что «в лице Ленина сошел в могилу самый крупный характер из выдвинутых русской революцией». Это так, но в лице Сталина Россия имела второй наиболее крупный характер, стоящий на стороне трудящихся. К началу 1930-х годов стало ясно, что это теперь и единственный такой первостатейно крупный характер, отвечающий требованиям эпохи наиболее полно. К сожалению — наиболее полно, это не абсолютно полноценно. Сталин был почти безошибочен в выборе внутренней политики, но внешнеполитическая линия СССР была далеко не так безупречна. Впрочем, в том была не столько его вина, сколько драма. Государственные интересы СССР требовали прочного союза с Германией, но идеологические причины делали его все менее возможным, по мере того как Германия уходила в сторону Гитлера и нацизма. Это обстоятельство не было непреодолимой помехой само по себе, но идя на сближение с рейхом фюрера во внешнеполитической линии СССР, Сталин рисковал бы своими внутренними позициями. Троцкий и так не раз пытался изобразить Сталина «буржуазным соглашателем». Не хватало только стать еще и «пособником германского фашизма». А «подставляться» под такие обвинения Сталин не мог. ПРИХОДИЛОСЬ работать над внутренним строительством Союза в расчете на то, что его успех развяжет руки и для верной внешней политики в Европе.

ГЛАВА. 6 Треуголка Бонапарта и ермолка Дяди Сэма…

УВАЖАЕМЫЙ мой читатель! Хотя и не до конца, хотя и не всесторонне, мне кажется, я рассказал о Сталине и Гитлере что-то, для тебя новое… Но отнюдь не новым будет сообщение о том, что Сталина и Гитлера многим соблазнительно относить к «тоталитарным» лидерам. Допустим, что это — так. Но что же представляли собой лидеры мира «демократического»? Бывший посланник США в Швеции Морхэд был самодовольным и не очень образованным человеком, зато имел огромное состояние. Он как-то заявил:

— В каждой стране лишь десять процентов населения делают деньги и играют ведущую роль во всех областях жизни, а поэтому они и должны обладать неограниченной властью в общественных делах… Сказано было нагло, откровенно, с претензией на вечное, незыблемое господство своего класса и своего круга. Обычно представители имущего меньшинства предпочитали не обнажаться духовно таким совсем уж бесстыдным образом. Но мысль Морхэда очень верно передавала социальную философию абсолютно всех крупных государственных деятелей абсолютно во всех крупных и не очень крупных державах мира 1930-х годов за исключением… Да, какие же страны и государственные лидеры составляли здесь исключение? Прежде всего надо назвать, конечно, наш Советский Союз. «Лишь мы, работники всемирной великой армии труда, владеть землей имеем право, но паразиты — никогда!», — вот что открыто и гордо пела огромная страна, руководимая Сталиным. И каждое слово этой великой песни опровергало паразитическую спесь морхэдов. Была и еще одна страна, высший лидер которой публично утверждал: «Простой деревенский мальчик зачастую может быть талантливее, чем дети зажиточных родителей, хотя в смысле знаний этот деревенский мальчик будет им сильно уступать. Если дети более зажиточных родителей больше знают, это вовсе не говорит в пользу их большей талантливости. Действительно творческий акт получается только тогда, когда знание и способности заключают брачный союз. Наше народническое государство примет свои меры и в этой области. Мы будем видеть свою задачу не в том, чтобы увековечить влияние одного общественного класса. Мы поставим себе целью отобрать все лучшие головы во всех слоях населения, и именно этим наиболее способным людям дадим возможность оказывать наибольшее влияние на наше общество»… Эти народоправные идеи были менее определенными, чем констатации пролетарского гимна, однако тоже оказывались прямо противоположными человеконенавистничеству Морхэда. А высказывал их… лидер национал-социалистической партии Германии Адольф Гитлер. Говорил Гитлер и так: «Наше государство должно будет добиться принципиального изменения самого отношения к физическому труду и покончить с нынешним недостойным к нему отношением. Наше государство будет судить о человеке не по тому, какую именно работу он делает, а по тому, каково качество его труда». С какой стороны тут ни заходи, одного нельзя отрицать никак: подобным образом не мыслили ни французский империалист Клемансо, ни французский радикал Эррио, ни аристократ Черчилль, ни «демократы» Теодор с Франклином Рузвельты, ни уж тем более Ротшильды, Рокфеллеры, Барухи и Бэзилы Захаровы. Одно это выделяло гитлеровскую Германию второй половины тридцатых годов из общего ряда капиталистических государств и делало ее государством уже не совсем капиталистическим. Недаром же сразу после прихода к власти Гитлер сделал 1 мая официальным государственным праздником «Днем национального труда». Это не лишало промышленных магнатов их поместий, а американцев — их паев в немецких предприятиях, но создавало в обществе новую атмосферу, где на рабочего уже нельзя было официально смотреть как на человека второго сорта. Труду войны не нужны, они нужны Капиталу. И раз в Германии труд был поднят хотя и не на ту моральную высоту, что в СССР, но признаваем серьезной общественной ценностью, его общественная реабилитация при Гитлере позволяла предполагать, что несмотря на все военные приготовления, не война была нужна новой Германии в первую очередь, а военная сила. Итак, на стороне Труда после Первой мировой войны твердо и определенно стояла одна страна — Советская. И подлинно народным вождем был ее руководитель Иосиф Сталин. Германия Гитлера и он сам занимали положение промежуточное между рабоче-крестьянским Советским Союзом и аристократически-капиталистическим Западом. И уж точно по другую сторону от Труда стоял и противостоял ему сам этот Запад, все более подпадающий под власть Золотого Капитала. И коллективный облик этого Капитала, напившегося крови в Первую мировую войну и готового испить ее вновь вволю в новой войне, выглядел уж точно все более тоталитарным. В своей книге «Россия и Германия: стравить!», я писал: «Еще Михайло Ломоносов заметил, что если где-то чего-то убудет, то где-то чего-то и прибавится… Говоря о войнах, всегда почему-то подсчитывают расходы. Хотя расход для одних — доход для других! Не так ли? Однако ДОХОДЫ остаются, как правило, «за кадром»… А ведь за Первую мировую войну было не только израсходовано пятьдесят миллиардов фунтов, но и ПОЛУЧЕНО кем-то примерно столько же… Государства, кроме США, оказались после войны не столько в шелку, сколько в долгу. Так в долгу кому! Ответ тут один: международным финансовым группам и монополиям, где Капитал США играл уже первую, но далеко не единственную скрипку. Об этих доходах, полученных единицами как проценты с крови и слез миллионов, Джавахарлал Неру — в 1930-е годы узник английской колониальной тюрьмы — написал так: «Мы не можем как следует оценить значение таких цифр — они слишком далеко выходят за пределы нашего повседневного опыта. Они напоминают астрономические цифры, как расстояние от Солнца до звезд»… Сказано сильно, но неточно. Не для жителей Солнца или звезд, а для вполне реальных НЕКОТОРЫХ землян эти цифры находились всего лишь на расстоянии руки, протянутой к личному тайному сейфу. И порывшись в этих сейфах, слабые человеческие руки (хотя можно ли их называть «слабыми» и «человеческими», не знаю!) вынимали оттуда ЛИЧНУЮ мощь, равняющую их хозяев с богами и самим Мирозданием. Да, Большие Миллиарды все более претендовали на абсолютное мировое господство и верховенство, как об этом и говорил Морхэд. И для таких претензий имелись мощные реальные предпосылки. ВОТ ВОПРОС для любителей триллер-игры «А если бы…» Итак: «Что, если бы молодого Буонапарте сразила пуля уже в начале его карьеры? Скажем, под Тулоном…». Как тогда быть с целым историческим пластом событий? Генерал «Вандемьер»; переход Суворова через Альпы; Цизальпинская и Транспаданская республики; Розеттский камень с египетскими иероглифами, ждущими расшифровки Шампольона; знаменитое: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с вершин этих пирамид!»; Вена и Аустерлиц; Тильзитский плот посреди Немана с Александром I и Наполеоном на нем; континентальная блокада; осада Сарагосы; Бернадотт на шведском престоле, стыдливо прячущий от врачей наколку на груди «Смерть королям!»; Бородино; крыловско-кутузовское «ты сер, а я, приятель, — сед»? Ведь всего этого не было бы! Не было бы Кодекса Наполеона, алых розеток Почетного легиона, славного нашего партизана Дениса Давыдова, Жозефины, красавца Мюрата и расстрелянного Нея, Второй империи Наполеона Третьего… Не было бы тех же Ватерлоо и острова Святой Елены… А общее течение европейских событий было бы примерно тем же! Вот в чем ведь соль вопроса, уважаемый мой читатель, вот в чем! И темные финансовые воротилы все равно добились бы возможности превращать в груды золота пот и кровь гренадеров, гарь пожарищ, осколки гранат и пороховой дым. Разве что длилось бы это не так долго, как при неугомонном и удачливом Наполеоне… Пожалуй, не нажился бы в пять минут и Ротшильд. Весть о поражении Наполеона при Ватерлоо принес ему почтовый голубь, а уж на бирже ловкий делец сыграл «как надо» сам в привычном стиле стервятника. Суть была не лично в Наполеоне… Французский историк, член Французской академии Альбер Вандаль еще в конце прошлого века вот что написал о тех временах на рубеже XVIII и XIX веков, когда во Франции готовились прижать «спекуляторов капиталами» и заставить их возвратить неправедно нажитое богатство… Итак: «Крупные поставщики, бесстыдные спекуляторы были не такого сорта люди, чтобы позволить ощипать себя без сопротивления. В итоге поддержка капиталистов была обеспечена первому, кто возьмется низвергнуть режим». Банкиры, по словам Вандаля, торговались, давали и придерживали, но на роль избавителя выбрали все же Наполеона. То, что у этого «избавителя» были в придачу к решительности еще и особый вкус и талант к завоеваниям, лишь облегчало выбор. Спекуляторы, специалисты делать деньги из воздуха в карманах бедняков, были очень не прочь временно переквалифицироваться в делателей тех же денег из порохового дыма. Занятие это становилось для Капитала все более выгодным и необходимым, и побочная «профессия» постепенно превращалась в основную. То же можно сказать и о выстреле террориста Гаврилы Принципа, застрелившего в Сараево накануне Первой мировой войны австро-венгерского эрцгерцога Фердинанда. Был бы этот выстрел, не был, а мировая война была бы все равно… С кровавой окопной жизнью бедняков, которая мгновенно переходила в смерть на дне окопа… С бешеными прибылями имущих «спекуляторов»… И эту войну так же свели бы с тем же итогом в примерно пятьдесят тогдашних, очень весомых миллиардов фунтов. Ну что-то надо было сбросить в недостачу, но все равно на долю вечных «спекуляторов» оставалось достаточно для того, чтобы прибирать мир к рукам все крепче и крепче… Для чего? Ну хотя бы для того, чтобы переплюнуть самонадеянного королишку Людовика XIV, утверждавшего, что государство — это он… Подумаешь, какая-то Франция! Западный фас Европы на все про все… Некоронованные короли нового века могли уже стремиться и к большему, чтобы иметь право сказать: «Планета — это мы»… Да сказать не всяким там придворным льстецам и лизоблюдам, а друг другу, сидя в креслах. И не криком, а легкой, понимающей усмешкой и золотым огоньком в уголках прищуренных глаз… Джон Дэвисон Рокфеллер сделал первый миллион на военных поставках в Гражданскую войну Севера и Юга Соединенных Штатов в 1861 — 1865 годах. Это он, между прочим, изобрел новую форму монополистического объединения — трест. А в начале 30-х годов XX века Рокфеллеры контролировали капитал в 40 миллиардов долларов. Юниус Спенсер Морган нашел свою первую удачу там же, где и первый Рокфеллер — в грязи и дыму войны «южан» с «северянами». Его сыну Джону Пирпонту-старшему, умершему в 1913 году, тогда еще не было тридцати, но он работал самостоятельно, ловко торгуя негодными ружьями. Внук Джон Пир-понт-младший в Первую мировую торговал уже исправными ружьями. Счет шел на миллионы штук, так что хватало и «честной» прибыли… Результат не замедлил сказаться: Морганы контролировали капиталы в 80 миллиардов тогдашних долларов, из них 5 миллиардов за рубежом. И уже тогда Морганы были тесно связаны с японской «Мицуи», хотя было ясно, что империалистическое столкновение США и Японии — дело недалекого будущего. Дюпоны начали с пороха и на облаках порохового же дыма вознеслись в рай финансового всемогущества. Ко времени войны Севера и Юга они уже были крупнейшими производителями пороха в США и продали его тогда федеральному правительству за 4 миллиона фунтов. Основатель семьи, Самуил Дюпон, вначале подвизался во Франции, водил дружбу с Талейраном, обслуживал интересы Наполеона, а в 1799 году переселился в Род-Айленд и в 1802 году открыл пороховое производство в Делавэре. Вскоре «друг свободы» Джефферсон выдал ему первый правительственный заказ, и только за один год с 1804-го по 1805-й объем продаж возрос с 15 до 97 тысяч долларов. А в те давние времена уже сотня долларов была небольшим состоянием. Ротшильды финансировали все европейские войны уже в XVIII веке. Жемчужиной в их истории блистала, конечно, наполеоновская эпоха. Под Наполеона Ротшильды специально создавали «Банк де Франс». В Австрии, Англии и Франции они получили титул баронов. Они финансировали Японию, делали золото на добыче золота в Южной Африке и на разработках медной руды в Испании и Северной Родезии. Скрывать капитал эти «бароны» учились веками, и поэтому в 30-е годы XX века за ними числилось «всего» 18 миллиардов… Нельзя не удивиться, как часто даже опытные историки-аналитики за фигурами на сцене не склонны видеть подлинных творцов спектакля — авторов и режиссеров. Известный писатель Николай Николаевич Яковлев написал о XX веке много интересного. Однако и он говорит о президенте США Вильсоне так: «Почти всю первую половину 1919 года Вильсон провел в Париже, руководя, как ему казалось, мирной конференцией. Но в целом мирное урегулирование пошло вопреки империалистическим замыслам США»… Как же оно могло пойти «вопреки», если именно США эту войну выиграли тогда, когда Антанта ее уже почти проиграла? Да и можно ли вообще говорить о проигрыше тех, кто никак не мог остаться внакладе при любом исходе? Это ИХ воля кривила губы Вудро Вильсона, приехавшего в Париж со «своими» 14 пунктами послевоенного устройства мира. И это ИХ воля заставляла дрожать не на глазах секретарей, а в беседах с глазу на глаз, во время «невинных» прогулок, брови Ллойд Джорджа и усы Клемансо… Из этой «Большой тройки» в подлинную — то есть финансовую — элиту не входил никто, хотя Вильсона относили к низшему слою высшего класса. Его ближайшие предшественники Теодор Рузвельт и Говард Тафт в имущественной табели о рангах стояли выше. Все верно: в острой ситуации начала века контроль над политической ситуацией нельзя было отдавать людям не своего круга. Как-никак, предстояло раскрутить такую немалую карусель, как ПЕРВАЯ мировая война. Уже в ходе ее Вильсон (это бывший-то университетский профессор!) признавался, что за последние 14 лет не прочел до конца ни одной серьезной книги. Еще бы! Сменившие Вильсона Гардинг и Гувер из высшего ряда элиты, пожалуй, тоже выпадали. Зато и времена им выпали весьма спокойные. Большому Капиталу было не до политического мельтешения — настал час осмысления и освоения тех «звездных» сумм, которые даже небедному Неру казались астрономическими. Но когда чрезмерно налившейся кровью Америке пришлось устроить «Пятничное кровопускание» (более известное простакам как биржевая «Черная пятница» 1929 года), когда ошалевший от золотых послевоенных потоков средний капитал невольно нарушил баланс, и Штаты закачались между хаосом и коммунизмом — вот тут-то пришлось срочно подыскивать не приказчика, а опять своего. И Рузвельта — уже Франклина Делано, делегировали на «штурм» Белого дома именно как члена Высшего Клана Капитала. А то, что он катил в президенты на инвалидной коляске, помехой не было. Наоборот! Было больше уверенности, что он не будет отвлекаться сверх меры на «удовольствия» — разве что личную секретаршу Мэри Лихенд лишний раз ущипнет. СВОЕЙ главной резиденцией Золотые Короли выбрали Америку. Но вообще-то местом жительства «своих» был весь мир, потому что весь мир (исключая одну советскую шестую часть) им принадлежал. Национальная география тут значила мало, и «победители» нередко не превосходили «побежденных» влиянием, а то и уступали им. Впрочем, ТУТ такие категории вообще были не в обычае… За полгода до краха кайзер-рейха, 16 мая 1918 года, в сером «Штальхофе» (Стальном дворце) Дюссельдорфа собрались столпы того «рейха», который рухнуть не мог никак. По крайней мере — не мог до тех пор, пока существуют в мире банковские сейфы и золото в них. В угрюмый Дворец съезжались Тиссен, Стиннес, Феглер, Кирдорф, Гугенберг, Клекнер, Пенсген и другие помельче рангом, но не менее доверенные. Обсуждались предложения о том, как бы получше оккупировать коммуникации, связывающие Европу с Севером России, как освоить Россию, Украину и лимитрофы (так уже начинали называть отложившиеся прибалтийские губернии и Финляндию). «Э-э, — улыбнется читатель. — Как размахнулись! Украину им подавай. Лимитрофы! А Парижской конференции через год не хотели? А «вагона позора» в Компьенском лесу? А репарации через год с кого стребовали? Тоже мне «по-о-бедители»… А что — вполне даже победители. И можно не сомневаться — если бы все зависело лишь от англо-французской Антанты и ее старшего патрона, то все дюссельдорфские решения выполнялись бы и в случае военного поражения Германии. Подобным устремлениям гостей «Штальхофа» на Западе не только не препятствовали бы, а наоборот — способствовали бы! Не вина Вильсона и компании, что тут у них с Тиссеном ничего не вышло. Шлагбаум на дороге в Россию выставили не союзники-«победители», а Москва Ленина и Россия Ивана да Марьи. Однако обсуждали будущее в Дюссельдорфе не без ума. Подумаешь — не сложились карты, не выкрутился шарик. За столом-то акционеры одного и того же Мирового Казино… По-настоящему тут может проиграть пришлая случайная мелюзга. А хозяева, спустив мелочишку, побаловавшись за зеленым сукном, «пополировав» друг другу нервы и насладившись сильными ощущениями, отправляются наверх, к директору заведения. За своими законными дивидендами. И только ухмыльнутся, если в пачке вдруг попадется знакомая банкнота, «спущенная» полчаса назад внизу… А если бы этим «игрокам» случайно попались на глаза строки из «идейно выдержанной» «Истории второй мировой войны» под редакцией маршала Гречко, где было написано: «За их (немецких промышленников. — С.К.) мнимой покорностью скрывалась острая ненависть к победителям»? Ну тут уж они откровенно и не сдерживаясь расхохотались бы. Конечно же при «своих»… Эмоции хороши наедине с дамой сердца или посреди лирического пейзажа. Историку и даже историческому романисту приличнее и полезнее иметь трезвый разум. И тогда внешне легковесный Дюма оказывается исторически точным. А скажем, тяжеловесно напыщенный «исторический мыслитель» Арнольд Тойнби попадает прямо пальцем в лужу, разглагольствуя о том, что Цезарь-де вступал в «партнерские (ого! — С.К.) отношения» с освобожденными им рабами, которые входили в состав его «кабинета (? — С.К.) министров»… Ну с Цезарем и его партнерами-рабами — это дело темное… Но «выдающийся исторический философ» Тойнби совсем уж не уважает Золото (которое «не пахнет») и Золотой Интернационал, когда заявляет, что «примерно такую же роль играют в современном управленческом аппарате западного мира постоянные государственные служащие, которые в действительности определяют всю национальную политику и на деле руководят государством». Пример Тойнби я взял не случайно. «Историки» его типа ошибаются тем вернее и выглядят тем беспомощней, чем ближе они подходят к временам, когда государствами начинают руководить уже впрямую исключительно интересы Капитала, то есть к последним двум векам человечества. Впрочем, что взять с Тойнби, для которого история — это лишь «гвоздь», на который он вешает свои дубоватые измышления (в то время как Дюма вешал на тот же «гвоздь» свой искрометный веселый вымысел). Вот серьезный бельгийский профессор Шлепнер из Брюссельского Института социологии имени Сольве. В 1956 году он издает скрупулезное исследование «Век социальной истории Бельгии» и… И тоже, увы, ошибается, утверждая: «Сто лет тому назад Маркс мог писать почти без преувеличения: «Современная государственная власть — это только комитет, управляющий общими делами всего класса буржуазии». Теперь подобное утверждение нельзя считать правильным. Современные правительства испытывают давление различных организованных социальных групп. Среди этих групп имеются, конечно, промышленные и финансовые организации, но там также фигурируют профсоюзные организации, организации средних классов и т. д. Чаще всего правительства стараются удовлетворить все группы, что и объясняет неустойчивый, а иногда и противоречивый характер их политики». Конечно, профессор здесь не прав. Когда капитан ведет свой корабль по открытому океану, он прокладывает кратчайший курс. А когда по курсу то и дело возникают мели, когда справа и слева — мелкие, но скалистые острова? Волей-неволей приходится лавировать, отворачивать в сторону, стопорить машину. Но от этого капитан не перестает быть капитаном. Управление в его руках, и судно идет тем курсом, который проложил ОН. И как раз те «промышленные и финансовые организации», которые Шлепнер зачисляет лишь в пассажиры государственного «корабля», на самом-то деле если не стоят у руля, то КУРС-ТО определяют! САМИ. И определяют безжалостно. А лишний раз это хорошо видно в истории с… самим основателем Института Сольве. Эрнест Сольве умер на восемьдесят пятом году жизни в 1922 году. Блестящий химик-инженер и организатор одновременно, он в двадцать пять лет открыл современный технологический процесс получения соды и основал компанию «Сольве». В то время, в 1863 году, в бельгийской промышленности трудились десятки тысяч детей. В 1878 году в парламенте Бельгии обсуждалось предложение о запрещении принимать на работу мальчиков, моложе 12 и девочек, моложе 13 лет. Палата представителей приняла этот проект 53 голосами против 27, но сенат усмотрел тут нарушение свободы личности и «защитил» право детей на угробление себя с младых ногтей. Такая вот «свобода» плюс монополия на патенты быстро сделала детище Сольве международным химическим суперконцерном, а его самого — организатором и главой Картеля по содовым продуктам. К середине 30-х годов XX века или сам концерн «отметился» во всех мало-мальски приличных банках и химических фирмах Старого и Нового Света, или эти фирмы и банки отметились у «Сольве». С семейством Сольве дружили Ротшильды, Морганы и… Ватикан. Дружат с такими семействами и правительства, потому что и через полтора века формула Маркса в основном верна. Разве что сегодня «национальные» государства становятся филиалами единого Мирового Комитета по управлению делами Капитала. Того Капитала, который любит цифры, славящие его могущество, и не любит цифры, напоминающие о его жертвах. Но в любом случае цифры красноречивы, даже если они говорят хотя бы часть правды. Вот такая частичная правда: к началу реальных 90-х годов XX века в мире можно было насчитать примерно 450 личных состояний выше одного миллиарда долларов. Сосчитать — не всегда значит полностью учесть… Однако, самое крупное известное состояние 1990-х годов — это 18 миллиардов долларов Билла Гейтса из США (впрочем, по некоторым данным у него их вдвое больше). В десятке еще два американца, а замыкает ее с семью миллиардами филиппинец Тан Йу… Треть миллиардеров живет в США — 149 Янки-Миллиардов. На втором же месте… — дважды «побежденные» 52 Бундес-Миллиарда Германии. Самурай-Миллиарды, «побежденные» всего раз, на третьем месте — их 41. В Мексике их 15, во Франции — 14, в Швеции — 12, Малайзии — И, Индонезии, Таиланде, на Филиппинах — по 10 и в Канаде — 7. Бывший британский лев в этой «стае» не только не вожак, но и вообще не фигура. Поохотились, ребята, и хватит… Вряд ли эта картина и есть верный групповой портрет Гросс-Капитала. Но в одном «портрет» выдержан точно: Большой Капитал, во-первых, интернационален. Во-вторых, Очень Большой Капитал на люди — в «первые» десятки, лезть, как сказано, не любит. В списке первых нет ни Рокфеллеров, ни Дюпонов. Не один, видно, барон Гольштейн — зловещее «серое преподобие» внешней политики кайзер-рейха — не любил фотографироваться. Да и не зря. Вот же и первая фотография могущественного «Старого Фрица» — немецкого промышленника Флика — появилась в печати лишь в 1945 году. Бывают, правда, и исключения… Босс «Ферейнигте Штальверке» Фриц Тиссен вначале дружил с фюрером, затем рассорился и укатил из Германии. А в 1939 году опубликовал книгу «Я оплачивал Гитлера». И эту заслугу он приписывает себе чуть ли не единолично. Однако Тиссен претендовал на лавры, принадлежавшие конечно же далеко не ему одному. Еще в начале 1930-х годов комиссия сенатора Ная обследовала прибыли банкиров и военных промышленников США во время Первой мировой войны. Президент Рузвельт как раз «проводил» «новый курс», выработанный Умным Капиталом, и надо было создать видимость борьбы государства с жадностью и неразборчивостью монополий. Члены Глупого клана обсуждали тогда, по позднейшему признанию магната Вандербильта, планы похищения Рузвельта и изменения политического курса страны. Надо признать, основания для недовольства у них были. Комиссия Ная не просто раскопала сведения о связях американских и германских трестов, но обнаружила сенсационные данные о выполнении в США военных заказов кайзер-рейха во время войны. Шума было много, но в Германии как было 60 филиалов крупнейших монополий США, так и осталось. Да куда там — число их росло! Только прямые послеверсальские капиталовложения США в экономику рейха составляли 216,5 миллиона долларов. Сегодняшний слух эта давняя цифра не впечатляет. И чтобы ты лучше ее представил, читатель, скажу, что грандиозный ежегодный прием имперского министра иностранных дел Третьего рейха фон Нейрата 1 февраля 1934 года в гостинице «Кайзерхоф» в честь дипкорпуса на семь с лишним сотен гостей, со столами, ломящимися от закусок, пива, вина, с десятками слуг, обошелся рейху в… тысячу долларов. То есть даже в 30-е годы за полтора доллара можно было до отвала напиться и наесться. Да как? Под лакейские поклоны! Да где? В громадном зале, блистающем орденами важных особ, бриллиантами и декольте светских красавиц… БЛИСТАЛА среди них, между прочим, и жена Витторио Черутти, посла дуче у фюрера. По происхождению венгерская еврейка, синьора Черутти вообще пользовалась успехом в любом обществе. Летом того же года дипломатов пригласили провести выходной 10 июля в Прусском государственном зверином заповеднике. Хозяин-устроитель — огромный, веселый, явно рисующийся жизнелюб — встретил гостей в средневековом охотничьем костюме и сразу повез их в лес показывать зубров. Сам он уселся в старинный парный экипаж с возницей на козлах и любезно указал синьоре Черутти на место справа от себя. Та, явно гордясь выпавшей на ее долю честью, уселась, и кортеж тронулся. Время от времени дорогу пересекали олени, среди деревьев можно было заметить орлов. Очаровательная еврейка то и дело весело смеялась шуткам своего импозантного кавалера — имперского лесничего и по совместительству, рейхсмаршала… Германа Геринга. Образец арийца и гм… Хотя… Что там этот занятный эпизод! В истории взаимоотношений официально антисемитской Германии и могучего еврейского отряда Золотого Интернационала есть и еще большие пикантности. «Иудейский Капитал» фюрер страстно разоблачал в «Майн Кампф». Коммунизм он критиковал, обнаруживая плохое знание предмета, а вот о теме еврейства этого не скажешь. Так что относительно взглядов Гитлера на еврейскую проблему всем умевшим читать евреям мира заблуждаться не приходилось… Однако список банков и фирм, помогавших рейху фюрера стать на ноги, выглядит как справочник сионистского капитала США. Банкир Лимен, банкиры Лазары из США и Лазары из Лондона, Макс Варбург из Гамбурга и его брат Феликс Варбург из Нью-Йорка… Многолетний глава Всемирного еврейского конгресса Наум Гольдман в своей книге «Шестьдесят лет жизни еврея» не скрыл, что когда одни еврейские фирмы хотели организовать международный экономический бойкот рейха, другие еврейские фирмы его сорвали. Нельзя же было подводить германских контрагентов. Как еврейских, так и арийских. Был тут нелишним и «испанец» Исаак Перейра, чей отец и дядя поминались еще Марксом. Перейра представлял интересы и ротшильдовских «Банк де Франс», «Креди Мобилье» и берлинского банкирского дома Мендельсонов. О последних, и заодно о Гинцбургах, надо бы сказать подробнее… «Русский» барон Горацио Гинцбург был потомственным бароном (но не потомственным, заметим, дворянином) по воле герцога Гессенского с высочайшего одобрения Александра II. Женился он на своей двоюродной сестре Анеле Розенберг, а дружил с гамбургскими Варбургами, берлинскими Мендельсонами, Блейхредерами, де Габерами из Франкфурта-на — Майне и Госкье и Камондо из Парижа. Сестры жены тоже были «при деле»: Теофила вышла замуж за Сигизмунда Варбурга, Роза — за фон Гирша, Розалия — за будапештского Герцфельда. Сестра самого Горация — Матильда — была женой П. Фульда, племянника министра финансов Наполеона III, а одна из ее дочерей вступила в брак с бароном Эдуардом Ротшильдом. Формула Рокфеллера: «Чего не сделают деньги, то сделают большие деньги», работала тут вовсю… Работал вовсю и этот Интернационал: еще в 1929 году амстердамский банкирский дом «Мендельсон и К0» перевел фюреру солидные суммы. Куда? Ну конечно в берлинский банкирский дом «Мендельсон и К». В 1931 году Мендельсоны совместно с Роттердамским банковским консорциумом и при помощи Римского коммерческого банка прибавили к первому взносу второй, а через пару лет уже рейхсканцлер Гитлер получил по тем же каналам 126 миллионов долларов. Впрочем, «зеленые» текли и прямо со своей прародины… Как мешала всему этому та политика «изоляционизма», «невмешательства в дела Европы», которую со времен президентов Вильсона и Гардинга официальные Штаты не только не отставили в сторону, но и сделали своим ведущим внешнеполитическим лозунгом? Ну эта сказочка в Штатах всегда продавалась в двух упаковках… В примитивной обертке она имела хождение на массовом внутреннем «рынке», дабы рядовой потребитель легального или подпольного виски твердо верил, что его, мол, Америка — это действительно его Америка. Сюда, мол, никто чужой пусть не суется, и нам-де на всех наплевать! На внешний «рынок» поставлялся уже рафинированный продукт, тонко пахнущий ароматами дипломатических салонов. Тут цель была серьезнее: заставить поверить в изоляционизм Америки публику искушенную, «чистую»… А что — и она на такие уловки поддавалась! Под эти сказочки капитал одной только «Дюпон де Немур» за период уже Первой мировой войны увеличился, напомню, с 83 до 308 миллионов долларов. Сорок процентов снарядов союзников долетали до цели благодаря дюпоновским порохам. Чистые прибыли за четыре года всемирного мордобоя достигли 237 миллионов долларов. Из них 141 миллион получили акционеры в виде дивидендов, а за 49 миллионов «Дюпон де Немур» купила вначале часть акций «Дженерал моторс корпорейшн», а потом и весь контрольный пакет. Между прочим, военные дивиденды были исчислены из нормы 458 процентов нарицательной стоимости акционерного капитала… А из-за трехсот, как всегда считали сведущие люди, Капитал был готов на любое преступление. Владелец самой знаменитой треуголки всех времен любил чеканную формулу: «Для ведения войны нужны три вещи: во-первых, деньги, во-вторых — деньги и в-третьих — деньги»… Капитал Америки эту формулу использовал в «обратном» виде: «Для делания денег нужны лишь три вещи: во-первых — война…», ну — и так далее… Через год после того, как фюрер пришел к власти, экспорт оружейной продукции американской «Эйркрафт корпорейшн» в Германию вырос почти в семь раз… И эта фирма была далеко не исключением. Да и одна ли Германия может служить тут примером? Всего за год до того, как японские бомбы начали крошить американские линкоры в Пёрл-Харборе, доля поставок США в импорте Японии составляла по нефти и нефтепродуктам 66,57 процента, по стали и лому — 90,39 процента, по меди — 90,39, по самолетам и запчастям к ним — 76,92 и по металлическим сплавам — 99,33 процента. А вы говорите — «изоляционизм»… Другое дело, когда надо было изолировать лишних от взаимоотношений деловой Америки и деловой Европы. Тут уж изоляционизм срабатывал без кавычек: всякие там «работники по найму» меж хозяев не суйсь! Вот пример двоякого изоляционизма и в кавычках, и без них в отношениях «рейх-Штаты»… Нефть — кровь войны. Мысль избитая, и я рискнул напомнить ее исключительно из-за того, что очень уж она верна. Каучук же (точнее, резина) является для войны «обувью». Еще в 1929 году американская «Стандард ойл» выделила своему германскому «коллеге» — тресту «ИГ Фарбениндустри» 60 миллионов долларов на работы по синтетическому горючему, то есть бензину не из нефти, а из каменного угля, которого в Германии было хоть завались. Параллельно «ИГ Фарбен» исследовал возможность получения и синтетического каучука для знаменитых резин «буна-N» и «буна-S». Оба поиска привели к успеху: рейх более не зависел катастрофически от импорта сырья. И «кровь», и «обувь» мог дать Рур. «Стандард ойл» попросила немцев поделиться технологией. Они отказали. Но американцы и сами не лыком были шиты, они разработали синтетический бутил-каучук, кое в чем получше «буны». И «Стандард ойл» тут же направила в рейх детальную информацию по процессу производства. А в 1939 году после начала европейской фазы Второй мировой войны лабораторию «Стандард ойл» посетили представители военно-морского инженерного ведомства США, желавшие хотя бы вскользь познакомиться с производством бутил-каучука. И… получили от ворот поворот. Только в 1942 году «Стандард ойл» нехотя открыла патенты лишь после того, как взбеленились две специальные комиссии конгресса, и Рузвельт назначил особого «диктатора по резине»… А ТЕПЕРЬ нам будет полезно обратиться к сложным поворотам отношений рейха и евреев как таковых — не элиты, а массы. Черноглазая фрау Черутти в обнимку с истинным арийцем Герингом — это было, конечно, небезынтересно, но на символ нацистско-еврейской дружбы они не «тянули». Геринг мог заявлять: «Я сам решаю, кто еврей!» и добиваться официальных свидетельств об арийском происхождении бывшим своим сослуживцам-евреям — гонщику Розенштайну и генералу Мильху. Однако настроения в Германии на этот счет были вполне определенные, а Гитлер стал первым в истории государственным лидером, который поставил больной и запутанный вопрос современности в повестку дня руководимого им государства. Слабые давние попытки Наполеона в этом направлении вряд ли можно было расценивать здесь как прецедент. В 20-х числах мая 1934 года личный представитель фюрера пришел в Штатах к хорошо знакомому читателям книги «Россия и Германия: стравить!» постаревшему «полковнику» Эдуарду Манделю Хаузу, чтобы пригласить его в Германию — побеседовать с Гитлером о путях решения еврейского вопроса. Семидесятишестилетнему Хаузу оставалось жить четыре года. Позади были бурная биография и долгие годы, отданные далеко не праведным целям и действиям. От себя не уйдешь, и Хауз, хотя внешне выражал недовольство еврейским окружением президента Франклина Делано Рузвельта, сам-то прожил всю жизнь именно в таком окружении. Не за красивые же седины пришел к нему с предложением агент Гитлера, а пришел потому, что в Германии Хауза рассматривали как удобного посредника, благожелательного к еврейству и являвшегося для него «своим». Но, похоже, что-то в «полковнике» надломилось. Год назад, когда профессор Додд уезжал в Европу на свой берлинский посольский пост, Хауз сказал ему в беседе с глазу на глаз:

— Вам надо попытаться облегчить участь евреев. Они не заслужили такого обращения, это просто бесчеловечно. Но не следует допускать, чтобы они вновь заняли господствующее положение в экономической и культурной жизни Берлина, как это было в течение долгого времени. Такое признание такого осведомленного человека стоило не просто многого — его можно было ценить даже не на вес чистого золота, а на вес чистой правды! Той чистой воды, на которую иногда удается выводить всяких шельмецов… Даром, что вряд ли Хауз был тут искренен до конца. «Полковник» еще с предвоенных времен двухдесятилетней давности отлично знал Европу и тайные нити, ею двигающие. Значит, он не мог не знать и той выдающейся роли, которую сыграл Большой Еврейский Капитал в подготовке и развязывании мировой войны. Если помнить об этой роли, то надо признать, что те евреи, которые «долгое время занимали господствующее положение» в Германии накануне Первой мировой, своей алчной бесчеловечностью (чертой здесь не национальной, а классовой) вполне заслужили самое жесткое отношение к себе масс германского народа. Я констатирую это, уважаемый мой читатель, без злобы и без злорадства — все народы должны жить в мире, уважая друг друга. Но, увы, я именно констатирую это («констатировать — устанавливать факт, несомненность, наличие чего-либо», как сообщает нам словарь). Возможно, Хауз в глубине души это и понимал. По этой ли, или иной причине, но от предложения посредничать он отказался. Визит посланца фюрера был конфиденциальным, но почему-то сразу же за этим визитером последовал другой. На следующий же день один из самых видных, по словам профессора-посла Додда, евреев в США Сэмюэль Унтермайер предложил Хаузу: пусть, мол, этим делом займется Додд и попробует смягчить позицию Гитлера. Кончилось тем, что Хауз написал-таки письмо в Берлин Додду, и тот отправился с ним к министру иностранных дел фон Нейрату. Прочтя письмо, Додд предложил:

— Не могли бы вы попытаться выяснить реакцию Гитлера и узнать, на что мы можем рассчитывать?

— Я попробую, — сразу согласился Нейрат, — причем доктор Шахт и еще кое-кто меня поддержат. Итак, немцам предлагали «смягчать» их позицию. Но в чем? Радикальным решением была бы организация массовой эмиграции. Так считал Верховный комиссар Лиги Наций по делам германских беженцев Джеймс Макдональд, имевший десятилетний план по переселению евреев и всех преследуемых в Германии лиц подальше от рейха. (Собственно, нечто подобное в реальной истории и произошло через десять с небольшим лет и в условиях огромного энтузиазма и поддержки со стороны евреев всего мира. Я имею в вижу образование государства Израиль). Ни Гитлер, ни фон Нейрат не только не возражали, но даже были не прочь поставить этот процесс на практические рельсы. И все было бы хорошо, но по этим «рельсам» надо было куда-то перевезти 600 тысяч человек… Нужны были деньги. Среди английских евреев Макдональд собрал «целых» 500 тысяч фунтов. По фунту на потенциального переселенца. Негусто. Поэтому Макдональд приехал в Берлин из Лозанны для зондажа перспектив и зашел к Додду…

— Профессор, моя деятельность мне кажется весьма важной. Гитлер никогда не откажется от мысли изгнать всех евреев из рейха. Надо упреждать события и взять их под свой контроль.

— А не изгонят ли, между нами говоря, дорогой Макдональд, раньше Гитлера?

— Кто? Евреи или немцы?

— Ну, «или-или», а может «и, и»…

— Уверен, что пока Гитлер будет проводить верную внешнюю политику, его внутреннее положение незыблемо. Он многое может дать немцам. А их 70 миллионов. Евреев в 120 раз меньше.

— Допустим… Чего же вы хотите от меня?

— Английские жертвователи скупы. Они дают деньги неохотно и мало. Они не хотят, чтобы слишком много евреев переехало из Германии в Англию.

— Так что же?

— Мне казалось, что Соединенные Штаты, где хватает и богатых евреев, и просторов, могли бы здесь помочь намного больше. Но и там евреи не очень-то в восторге от моих идей. Нужны деньги… Итак, уважаемый читатель, с одной стороны Макдональд хотел, чтобы Додд нажал на американских евреев, чтобы те раскошелились на перемещение евреев за океан или еще куда-нибудь. А евреи в Штатах хотели, чтобы Додд нажал на Гитлера для того, чтобы тот не изгонял евреев из Германии. Н-да… Положению посла завидовать не приходилось… Однако закваска университетского профессора заставляла посла искать выход:

— Макдональд, но среди немецких евреев очень много состоятельных людей. Они не только могли бы спокойно уехать сами, но еще и в состоянии финансировать отъезд других. Тем более, что, насколько я знаю, у Гитлера действительно есть планы переселения. Значит, он готов выделить на это какие-то средства из имперской казны.

— Да, я говорил с Нейратом, а он — с Гитлером. Речь шла о плане, рассчитанном на десять лет и подкрепленном имперскими субсидиями на вывоз и обеспечение существования переселенцев на первое время… Но казна одного рейха к такой нагрузке не готова…

— А может, все же, общими усилиями…

— Сэр, если уж совсем начистоту, то дело не только в деньгах. Наиболее верный вариант — это Штаты. Но там никто не обнаруживает большого желания принять преследуемых евреев у себя. И кроме того, там иммигрантов надо будет обеспечить работой в конторах, в банках, а с работой везде неважно…

— А почему обязательно в банках?

— Сэр, а куда? Не к станкам же… И даже если иметь в виду заводы и фабрики, то там тоже сложности… Да, кстати… Относительно Вашей убежденности в готовности немецких богатых евреев помочь собратьям… Лично я сомневаюсь в ней, увы…

— Мне приходит в голову удачное соображение, — оживился Додд. — В Англии населения примерно на треть меньше, чем в Германии. Но евреев там в отличие от Германии почти нет. Так, может, хотя бы шестую часть немецких евреев Остров мог бы принять?

— Сэр, повторяю, английские евреи не хотят, чтобы евреев в Англии становилось больше…

— А Франция?

— То же самое…

— А Бельгия, Швейцария, Дания, Голландия, Швеция, Норвегия? Хотя бы по десятку тысяч?

— Сэр, никто не согласен…

— Что же делать? КОЕ-КТО, однако, знал, что делать… По-еврейски напористый, но совершенно не похожий на еврея внешне, голубоглазый раввин Лазарон из Балтимора, друг братьев-банкиров Феликса и Макса Варбургов, курсировал между Берлином и Новым Светом, размахивая кулаками и угрожая чиновникам фон Нейрата. В Штатах к нему присоединился «лучший еврей Америки» Унтермайер из Нью-Йорка, а руководил ими тот самый раввин Уайз, который так точно «предугадал» в свое время избрание Вудро Вильсона вначале губернатором штата Нью-Джерси, а потом и президентом США. «Кадры» Уайза подняли такой крик, что испугался даже гамбургский Макс Варбург и прибежал в посольство к Додду:

— Сэр, эти олухи подводят евреев по обе стороны океана…

— Сожалею вместе с вами, Макс…

— Если бы Лазарон сидел тихо здесь, он мог бы добиться большего!

— Согласен… Хотя Гитлер обещал мне так много, и сделал так мало, что я уж и не знаю… Да и Макдональд…

— Эта скотина Макдональд выпрашивает деньги у жертвователей, а сам требует за свою миссию крупное вознаграждение. Судя по этим словам Макса, брата Феликса, банкирские дома Варбургов и в Старом, и в Новом Свете всю свою историю занимались исключительно бескорыстным устройством чужих дел, довольствуясь корочкой хлеба… И только чудовищной неблагодарностью нееврейского большинства человечества можно было объяснять резкий рост нелюбви к евреям в… самих Штатах. Без всякого Гитлера там кое-где появлялись надписи: «Евреи не допускаются»… Даже популярный Рузвельт, назначив на ряд ключевых постов евреев, то и дело подвергался нападкам. В Нью-Йорке зрел бунт, а Сэм Унтермайер вот-вот мог подвергнуться нападению. В стране было полно китайцев, японцев, пуэрториканцев, итальянцев, славян, а возмущение вызывала одна национальность. С чего бы это? Семидесятипятилетний Чарльз Крейн — миллионер, дипломат, меценат, коллекционер и знаток русского и азиатского искусств, одно время был послом США в Китае, объездил весь свет и… считал, что евреи заслуживают проклятия. «Предоставьте Гитлеру действовать по-своему, и он поставит их на место», — убеждал знакомых Крейн. Крейн пожертвовал миллион долларов на содержание Института текущей мировой политики, возглавляемого Уолтером Роджерсом и готовившего доклады правительству. Так что информации для верных суждений он имел достаточно. А почему даже после резкого усиления антиеврейских акций в Германии, даже в конце декабря 1938 года, шведское правительство правдами и неправдами «ставило, — как писала в своем донесении советский полпред в Стокгольме Коллонтай, — рогатки в деле впуска беженцев-евреев в Швецию»? Более того, беженцев частенько заворачивали обратно в Германию. Но если даже английские и американские евреи не были склонны увеличивать единоплеменную прослойку в странах своего проживания, если от такого «пополнения» отбрыкивались нейтральные шведы, то так ли уж был виновен немец Гитлер, тоже стремившийся правдами и неправдами сократить эту прослойку в собственной стране? Ведь прослойка была и впрямь на особицу… Составляя менее процента населения, она давала 25 процентов нобелевских лауреатов, приходившихся на Германию. Если вдуматься, вот оно блестящее подтверждение расовых доктрин Гитлера и его предшественника Гобино. На другом, правда, расовом материале, но все же… Климатические и цивилизационные условия, вроде бы, одинаковы для всех национальностей рейха, а вот процент гениев-евреев выше в 40 раз! Сверх-раса, да и только… Правда, павших солдат Первой мировой в процентном отношении евреи дали в два раза меньше, чем немцы, но это общего впечатления изменить не могло — вот он, народ сверхлюдей. И его почему-то не хотели принять в золотой фонд Англосаксонского Света даже соплеменники… Они предпочитали вместо конкретной (и вполне посильной) финансовой помощи крикливые кампании с дальним прицелом. Особенно много евреев было в соседней с Германией Польше. Но вот что доносил польский посол в Германии Липский своему министру Беку 20 сентября 1938 года: «Канцлер принял меня сегодня в Оберзальцберге в присутствии Риббентропа в 4 часа дня. Беседа продолжалась свыше двух часов». Со времен безуспешных хлопот Макдональда прошло четыре года, и вдруг Гитлер заявил Липскому, что его «осенила мысль о решении еврейской проблемы путем эмиграции в колонии в согласии с Польшей, Венгрией, а может быть и Румынией». И как же отреагировал Липский? Он ответил — дословно, в точном соответствии с его собственным донесением, так:

— Если это найдет свое разрешение, то мы, поляки, поставим Вам, господин канцлер, прекрасный памятник в Варшаве. Однако и эта идея «не прошла» из-за отсутствия средств. Прошло еще два года, и теперь уже «добродетельные» англосаксы не ухватились за шанс, предоставлявшийся им Гитлером в 1940 году по плану «Мадагаскар». Хотя был у них шанс и раньше. Мы уже знаем, как смотрели в рейхе на плановую эмиграцию евреев в середине тридцатых годов. А 16 декабря 1938 года президент Рейхсбанка доктор Яльмар Шахт беседовал на эту тему в Лондоне с лордом Уинтертоном, главным экономическим советником английского правительства Лейт-Россом и председателем комитета по делам беженцев Рубле. Речь шла о вывозе из Германии 150 000 евреев за счет средств иностранного консорциума в размере полутора миллиардов марок. Германия обязывалась постепенно покрыть этот долг. Однако дальше разговоров дело не пошло и на этот раз. Англичане вели себя вообще странно, а точнее — загадочно. Еще 2 ноября 1917 года британский министр иностранных дел лорд Бальфур гарантировал евреям возможность селиться в Палестине. После получения Британией в 1922 году мандата на управление Палестиной можно было ожидать лишь усиления гарантий Бальфура, но на деле англичане жестко запретили массовое переселение туда немецких евреев. Так же жестко они отсекли и германский план «Мадагаскар». 5 января 1939 года Гитлер встречался в Оберзальцберге с польским министром иностранных дел полковником Беком. Зашел разговор и о еврейской проблеме. Гитлер оживился:

— Еврейская проблема — это общая проблема и для вас, и для нас. Я преисполнен твердой решимости выбросить евреев из Германии. Сейчас им еще будет позволено захватить часть своего имущества.

— Часть? — осмелился перебить его Бек.

— Да, но при этом они наверняка увезут больше, чем имели, когда поселились у нас. Однако чем больше они будут тянуть с эмиграцией, тем меньше имущества смогут взять с собой.

— Насколько я знаю, господин рейхсканцлер, проблема эмиграции сложна и потому, что сложно определить ее пути.

— Ну если бы западные державы были уступчивей в колониальном вопросе, то я бы предоставил одну из территорий в Африке для поселения не только немецких, но и польских евреев. ДАЖЕ война, начавшаяся через восемь месяцев, не лишила этот план привлекательности в глазах фюрера. А может даже усилила ее. Остров Мадагаскар вблизи экватора был колонией Франции. И хотя уже шла война рейха с ней, был предложен замысловатый и тем не менее, вполне осуществимый план. По нему Франция уступала Мадагаскар Германии, и туда переселялись евреи Германии и Польши. Финансирование — за счет экспроприации собственности, принадлежавшей евреям (которая и так уже была во многом отобрана). Об имперских субсидиях, на которые Гитлер был готов пойти в 1934-м, речи не было, но ведь и времена изменились серьезно: немцы уже заняли Париж… Все это было не так уж и фантастично, если вспомнить, что в реальной истории государство Израиль было позднее создано абсолютно искусственным путем и наполнялось «гражданами» за счет массовых переселений. Впрочем, был в реальной истории и до израильской эмиграции прецедент успешной, несмотря на грандиозность, кампании переселения евреев. Правда, об этой массовой акции молчат так прочно, что и забыта она крепко. А ведь еще в 1891 году в Лондоне была образована «Еврейская колонизационная ассоциация». Совет ее находился уже в Париже, а Центральный комитет — в Петербурге. Такой вот «интернационал»… Задачей организации состояло содействие «пособиями и указаниями» переселению евреев из России. Председателем ЦК в России был барон Гораций Гинзбург, вице-председателем — знаменитый железнодорожный магнат (но не барон) Яков Поляков. Если вспомнить, что 80 процентов еврейской общины США составляют потомки выходцев из России, то масштабы «предприятия» и его успех не могут не поражать. «Мадагаскар-ская» затея Гитлера выглядела по сравнению с размахом Гинзбурга, в общем-то, скромно. Затея фюрера была, конечно, не без задней мысли. План предполагал также устройство военно-морских баз флота рейха на Мадагаскаре. Замысел, ничего не скажешь, лакомый. Но зато перспективы европейского Холокоста исключались напрочь. Помешало не только несогласие Франции, а главным образом, нежелание Англии покончить с войной и заключить мирный договор. Евреи оставались в Германии. «Выдавливали» их долго. В 1935 году были приняты Нюрнбергские расовые законы. Тем не менее, «сверх-раса» тотальных нобелевских лауреатов никак не могла оторваться от Германии. Знаменитое в веках «перекати-поле», тут она оказалась поразительной «домоседкой». Впрочем, чуда не было — были очень уж вкусные экономические и финансовые интересы. Есть один почти неизвестный, но поразительный исторический факт. После заключения Мюнхенского соглашения о передаче Судетской области из Чехословакии в состав Германии Риббентроп в телеграфной инструкции статс-секретарю МИДа Вейцзеккеру указывал: «Соответствующими инстанциями должен быть рассмотрен вопрос, возможна ли высылка из Вены 27 000 евреев — чешских подданных». То есть прошло уже полгода после вхождения Австрии в состав рейха, а десятки тысяч чешских евреев вместо того, чтобы бежать из Вены в Прагу, текли из Праги в Вену? Что тут остается, читатель? Пожалуй, лишь почесать в затылке… Резко изменила ситуацию лишь «Хрустальная ночь» с 8 на 9 ноября 1938 года — ночь разбитых еврейских витрин. После того, как Гершель Грюншпан, мстя за дискриминацию евреев в Германии, смертельно ранил в Париже секретаря германского посольства фон Рата, эта ночь открыла собой серию антиеврейских погромов. Хотя известная в Берлине фрау фон Штенгель (урожденная Арон) еще долгие годы спустя свободно держала открытый светский салон. ПРИВЕДЕННЫЕ исторические сюжеты дополняют «портрет» Золотого Интернационала очень своеобразно. Становится понятно, что Капиталу было крайне необходимо наличие в Европе и прежде всего в Германии больших еврейских масс. Идея создания компактного еврейского государства принадлежала не Гитлеру. Ее впервые высказал в 1894 году теоретик сионизма Теодор Герцль в статье, которая так и называлась: «Еврейское государство». Через три года в Базеле прошел Первый сионистский конгресс, а к 1914 году из России эмигрировало два с половиной миллиона евреев, но почему-то не в Палестину, как призывал Герцль, а в США. Два с половиной миллиона — это не 600 «германских» тысяч… В России, правда, евреев оставалось еще более 3-х миллионов, плюс налицо было возникновение американского центра еврейского расселения — третьего после европейского и российского. Причина создания такого центра была вполне очевидной. США становились резиденцией Мирового Золота, где почетное место занимала еврейская элита, а она нуждалась в массовом окружении, в питательной среде, родственной ей по крови и духу. Новая ситуация создавала новые возможности, иногда совершенно неожиданные. Интересные сведения сообщил в своей книге «Мафия» внучатый племянник первого Крестного отца Батисты Бальзамо — Уильям Бальзамо. Уж этот-то автор знал, что писал, а писал он в соавторстве с Джорджем Карпоцци-младшим вот что… К 1935 году крупнейшим руководителем мафии в США стал Чарльз Лаки («Счастливчик») Лучиано, по сравнению с которым знаменитый Аль Капоне выглядел чуть ли не детсадовцем. Лучиано пользовался, к слову, полной поддержкой центра политической коррупции в США — «клуба избирателей» демократической партии (партии Вильсона и Рузвельта) «Таммани-Холл» в Нью-Йорке. Прекрасный и безжалостный организатор, Лаки полностью реорганизовал мафию, а основную поддержку в этом он получил от мощнейшего мафиозного новообразования — «Корпорации убийств», где руководителями были исключительно… евреи. Этот кровавый картель имел и второе название — «Кошер Ностра». Бальзамо и Карпоцци заключали, что этот союз «Козы Ностры» и «Кошер Ностры» покончил с дорогостоящими и трудными конфликтами между отдельными бандами и позволил обеспечить работу крупных преступных механизмов не только на местном уровне, но и в национальном масштабе. Здесь была очень остро ухвачена отточенная веками уникальная способность еврейства к эффективной клановости, к безудержному обеспечению групповых интересов. Этой-то особой способностью и талантом к сплоченности ценна была еврейская масса для Золотого Интернационала. Создав ее американскую базу в Новом Свете, Капитал никак не мог упускать из рук старые возможности, давно обеспеченные этим фактором в Старом Свете. Вот не менее интересное, чем у заокеанских исследователей мафии, свидетельство на этот счет из другого, что называется, лагеря. Советский разведчик Дмитрий Быстролетов в конце 1920-х годов очередной раз оказался в Европе с разведывательным заданием на долгое оседание. Нужны были деньги и «прикрытие»… Быстролетов описывал это так: «Я настоял на открытии торговой фирмы где-нибудь, скажем, в Голландии. Из Лодзи прислали проверенного человека, специалиста-текстильщика Боруха-Давидовича. Большую помощь оказал мне содержатель одной из «работниц» соседнего с моей квартирой борделя банкир и делец Исроэль Поллак. Он дал мне рекомендации в Амстердамский банк и торговую палату. С помощью амстердамских евреев Борух вошел в их религиозную общину и наладил деловые связи. Скоро первые партии тряпья (оптово торговали именно им. — С.К.) были отправлены в Лодзь, а затем в Африку и Южную Америку. Доходы фирмы резко пошли вверх. Из Лодзи приехали помогать дяде племянник Эммануил, два шурина — Абрам и Исай, прибыл какой-то хромой Сеня Бернштейй с братьями, за ними прикатил Изя Рабинович с сестрами, откуда-то вынырнули и приблудились толстая тетя Рива и безрукий дедушка Эфраим. Вся эта компания сытно кормилась около фирмы ГАДА и только дивилась, откуда Бог послал им такого дурака, как я. А я, хотя и видел, что меня нагло обманывают, никогда не спорил: хватало и того, что мне отчисляли». А ведь здесь, читатель, речь была о копеечном, по сути, деле. Можно лишь догадываться, как много таких сил и специфического умения вкладывалось в серьезные, крупные дела Золотого Интернационала. А самым крупным делом для него было одно — новая война. Все остальное для Больших денег вновь становилось маловажной деталью. В воздухе все более пахло Большой Войной и, значит, еще большими деньгами… К КОНЦУ 30-х годов бурного XX века функции главной видимой, то есть политической, фигуры Европы Капитал-Интернационал отдал Невиллу Чемберлену. Потомственный политик, сын министра Джозефа Чемберлена и брат министра Остина Чемберлена, он до 28 лет плантаторствовал на Багамских островах, а потом пошел по традиционной семейной, то есть министерской дорожке. Но разве это было в нем главным? Главным был пост директора бирмингемских заводов стрелкового оружия в сочетании с положением крупного акционера Имперского химического треста (ИХТ же был связан с титаном мировой химической индустрии — германским «ИГФарбениндустри»). О чем мог думать Чемберлен, кроме новой европейской войны? Собственно, дело было даже не в личных пристрастиях и воззрениях сэра Остина. Большую войну опять надо было начинать в Европе, а готовить ее, как и прошлый раз, в Европе было некому, кроме Англии. Советский Союз думал о мире, Франция одряхлела. Чемберлена порой называли «человек с зонтиком». Над Европой собирался бомбовый дождь, и зонтик можно было складывать. Ведь финансовому Интернационалу такой «дождь» вполне подходил: до его сейфов бомбы долетали уже чистым золотом. Что ж — у каждого свой инструмент и своя роль. Чемберлен «сработался», вышел «в тираж». Имел он еще и тот «недостаток», что был чересчур уж англичанином, и космополитизма ему, к досаде Капитала-Космополита, недоставало. Поэтому мирный зонтик Чемберлена сменила воинственно дымящая сигара Черчилля. Чемберлен готовил «предприятие» к работе, Черчиллю предстояло им управлять в деле-в качестве доверенного и проверенного приказчика. Черчилль подходил на эту роль идеально: абсолютно «свой», но не при деньгах. Родился в 1874 году — как раз вовремя для того, чтобы успеть ко всем бурям грядущего века. Прямой потомок знаменитого герцога Мальборо, но очередным герцогом не стал — подвели случайности наследования. Мать — американка. А в целом это был питомец той среды, где Мальборо перемешивались с Вандербильтами, Солсбери — с Ротшильдами, титулы с деньгами и деньги — с властью. Черчилль прошел хорошую школу: носил гусарские шпоры, подавлял восстание патанов в Индии, участвовал в завоевании Судана, писал корреспонденции в «Морнинг пост» с бурского фронта, был взят в плен, бежал, за что был оценен в 25 фунтов. В 26 лет его впервые (еще без активной помощи евреев) направили в парламент. В 32 его в парламент провели уже с участием евреев. В 34 он впервые стал министром. Вначале — торговли, потом — внутренних дел, потом — военно-морским, потом, в 1915-м, казначеем герцогства Ланкастерского. В 1916 году он, сорокадвухлетний, командует шестым батальоном королевских шотландских стрелков во Франции, а через год — опять министр. Теперь — военного снабжения. Авантюрист? Не без того, но главное СВОЙ! За океаном могучий Джон Пирпонт Морган-младший возглавлял синдикат для финансирования союзников и был официальным представителем Англии и Франции по военным заказам в США. Лично он с Черчиллем тогда не видался, и писаная история умалчивает, курил ли бравый экс-гусар и экс-стрелок сигары за счет Джона Пирпонта… Но то, что сигары сэр Уинстон любил, история зафиксировала. Что ж, спасибо и на этом… Потом несостоявшийся герцог служил министром ВВС, военным министром, министром колоний, финансов. Писал книги. В сентябре 1939 года стал военно-морским министром у Чемберлена, а с 10 мая 1940 года — премьером и министром обороны. За океаном исподволь готовил к войне Америку Рузвельт. Точнее, готовили-то другие. За долгие годы до Пёрл-Харбора Бернард Барух советовал Гарри Гопкинсу войти в новый кабинет Рузвельта не министром торговли, а военным министром. Средний американец еще предпочитал в качестве президента «изоляциониста» Рузвельта, а Барух уже ЗНАЛ, что не за горами то время, когда «военное министерство станет наиболее важным органом». Впрочем, и сам Гопкинс был от наивности далек. Члены Глупого клана Капитала планировали похищение якобы «красного», в их представлении, президента Рузвельта. А страницы служебного дневника его «серого кардинала» Гопкинса, слывшего еще более «красным», пестрели именами членов Умного Клана Капитала: Гарримана из железнодорожной «Юнион пасифик», генерала Вуда и Дональда Нельсона из «Сиэрс Робэк», Кларенса Френсиса из «Дженерал фудс», Уильяма Бэтта из шарикоподшипниковой «СКФ», Стеттиниуса из «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн», Фолса из «Истмен Кодак», Вайнберга, Гольдмана, Закса из «Континентал Кен»… Что ж, Гопкинс достойно нес эстафету Хауза, Грея, Гольштейна и других «серых преподобий» Капитала. Во время Первой мировой войны Бернард Барух возглавлял Военно-промышленный совет США. И теперь опять он же готовился к исполнению той же роли в уже Втором Мировом Посеве Военных Сверхприбылей. Вся эта компания была способна на одно — подготовить войну и развязать войну. Предотвратить войну, избежать войны могли только два человека, два политических лидера — Гитлер и Сталин. Но они могли это сделать лишь вместе. ЗА НИМИ стояли и народы, верившие им. Правда, Сталин был вождем Востока. Гитлер же формально относился к западноевропейским лидерам. Однако он стоял совершенно отдельно, если иметь в виду источник его личной власти и границы его личных полномочий. Абсолютно все остальные «руководящие» фигуры демократического Запада — Рузвельт, Чемберлен, Черчилль, Даладье, Болдуин, Бенеш, Мосьцицкий, Бек и прочие были приказчиками. В лучшем для них случае — младшими партнерами интернационального Капитала. Даже личное лидерство Рузвельта относилось к области мифов. И Рузвельт был ширмой. А Гитлер нет. К концу 1930-х годов он стал крупнейшей величиной в Германии сам по себе, вне зависимости от того, поддерживали его или нет генералитет, элита и промышленники вместе взятые. Гитлер был в то время химически чистым фюрером, то есть вождем германской нации! И элите приходилось исходить из этого волей-неволей. Сталин в СССР имел еще более надежную поддержку народа. И дело тут не в том, заслуживал ли он ее и оправдывал ли. Только он ее и имел! Так же, как Гитлер в рейхе. Черчилли и Рузвельты то и дело оглядывались на элиту, на Капитал, на манипулируемых Капиталом избирателей, и в своих действиях самостоятельными не были. Только Сталин и Гитлер в конце 1930-х уже не оглядывались ни на кого, а обрели возможность уверенно смотреть вперед и идти вперед, зная, что их страны идут за ними. Если бы они встали рядом, то мир стал бы неузнаваем. Тем, кто управлял любителями треуголок, зонтиков, сигар, могли противостоять лишь кавалер двух Железных крестов и хозяин трубки, набитой табаком из папирос «Герцеговина Флор»… Да, за каждым из них была страна, облик которой формировался при активнейшем влиянии фигуры фюрера немецкого народа и Генерального секретаря ЦК ВКП(б). Какими были эти страны, читатель? Что собой представляли? Посмотрим же на них, начав с нас, с СССР Сталина…

ГЛАВА 7 СССР Сталина

ВЛАДИМИР Ефимович Грум-Гржимайло был крупнейшим металлургом России. Родился в 1864, умер в 1928 году. К энтузиастам советского строя отнести его нельзя никак. Он сам заявлял в 1924 году ректору Уральского университета Алферову: «В ваши социалистические идеалы я не верю». Но «Грума» иногда не зря называли «черносотенным большевиком» сами большевики. Как же в 1924 году видел жизнь своей Родины честный человек, проживший 53 года своей жизни в благополучии при царях, и семь — в тяжелых испытаниях при Советской власти? В частном письме за границу он писал: «Позвольте познакомить вас с тем, что такое русский народ и Россия сейчас. Люд все еще старается слодырничать, изловчиться и получить средства к жизни не за работу, а за лодырничество. Главы революции, конечно, знали, куда они шли, и теперь медленно, но неуклонно жмут и жмут публику, заставляя лодырей работать. Трудна их задача, так трудна, что надо удивляться их терпению и выдержке. Процесс длительный, мучительный, но необходимый. От благополучного его разрешения зависит, останется ли Россия самодержавным государством или сделается, к восторгу наших «друзей», колонией и цветной расой, навозом для процветания культурных народов. Я потерял во время революции буквально все, что имел. В войсках Колчака я потерял сына и племянника. Тем не менее я ни на минуту не сомневаюсь, что победа красных и провал Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля и проч., и проч. есть благо. Больна была вся нация, от поденщика до министра, от нищего до миллионера — и, пожалуй, интеллигенция была в большей мере заражена, чем простой народ. Она была распространительницей этой заразы лени и лодырничества. Железный закон необходимости заставляет нас учиться работать, и мы выучимся работать. А выучимся работать — тогда будем и богаты, и культурны. Тогда мы благословим революцию и забудем все то горе, которое она принесла нам с собой. Я считаю современный строй исторически необходимым для России. Империя Романовых воспитала в русском народе болезнь, которая кончилась взрывом — революцией. Современное правительство медленно, но неуклонно ведет русский народ к выздоровлению. Лечение всегда мучительно, лекарство всегда горько, но надо его принимать и делать то, что приказывает доктор. Я всегда боялся, боюсь и сейчас, что иностранное вмешательство помешает русскому народу исцелиться от той болезни, которою заболел русский народ под глупым управлением последних Романовых. Как ни горько нам приходится, я вполне уверен в том, что переживаемые нами бедствия сделают нас великим и смелым, культурным народом-тружеником». Писал старый металлург и так: «На нас, интеллигентах, лежит трудная обязанность убеждения «товарищей», что для богатства существует один только путь — труд». Грум-Гржимайло не подозревал, что буквально это говорил и Ленин: «Война дала горькую, мучительную, но серьезную науку русскому народу — организовываться, дисциплинироваться, подчиняться, создавать такую дисциплину, чтобы она была образцом. Учитесь у немца его дисциплине, иначе мы — погибший народ, и вечно будем лежать в рабстве. Русский человек — плохой работник по сравнению с передовыми нациями. Учиться работать — эту задачу Советская власть должна поставить перед народом во всем ее объеме. У нас есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил, и в прекрасном размахе, который дала народному творчеству великая революция, — чтобы создать действительно могучую и обильную Русь. Русь станет таковой, если отбросит прочь всякое уныние и всякую фразу, если, стиснув зубы, соберет все свои силы, если напряжет каждый нерв, натянет каждый мускул… Идти вперед, собирать камень за камушком прочный фундамент социалистического общества, работать не покладая рук над созданием дисциплины и самодисциплины, организованности, порядка, деловитости, стройного сотрудничества всенародных сил — таков путь к созданию мощи военной и мощи социалистической. Нам истерические порывы не нужны. Нам нужна мерная поступь железных батальонов пролетариата». Да, в этой идеологии уже был зародыш нового общественного сознания и совершенно нового, высшего типа русского патриотизма: патриотизма советского, социалистического. И одновременно, тут не пахло пушкинским русским бунтом Пугачева — бессмысленным и кровавым. Грум-Гржимайло задумывался о временах, когда «в русской душе умрут два национальных героя: Пугачев и Обломов, стоящие друг друга». Однако не одному ему надоели эти две порочные черты русского национального характера — разгульность и бездеятельность. Если бы он взял в руки «Правду» за 5 марта 1922 года, то мог бы прочесть там: «Россия проделала три революции, а все же Обломовы остались, так как Обломов был не только помещик, а и крестьянин, и не только крестьянин, а и интеллигент, и не только интеллигент, а и рабочий и коммунист. Старый Обломов остался, и надо его долго мыть, чистить, трепать и драть, чтобы какой-нибудь толк вышел». И это тоже был Ленин, в то время размышлявший не над тем, как разжечь не очень-то разгорающийся мировой пожар, а над тем, «как нам организовать соревнование» и «как нам реорганизовать Рабкрин» — то есть Рабоче-крестьянскую инспекцию. БОЛЬШОЕ действительно лучше видится «на расстояньи». Однако даже на расстоянии надо уметь видеть. Ленин половину сознательной жизни до революции прожил в эмиграции. А лучше многих, не покидавших России ее «радетелей», он сумел рассмотреть в русском человеке не только плохого работника, но и личность, вполне способную отбросить прочь всякое уныние, стиснуть зубы, собрать все свои силы, напрячь каждый нерв, натянуть каждый мускул и идти вперед. Умел видеть большое и Наполеон. Он никогда не носил косовороток и смазных сапог, но тоже верно оценил русского человека: «Нет лучше русского солдата при правильном им руководстве». Увы, русским человеком редко руководили в интересах если не его самого, то хотя бы в интересах его Отечества, а не прихотей барского «ндрава» и брюха. Ярослав Мудрый, Александр Невский, Иван Калита, Димитрий Донской, ну — при всех вывихах натуры — Иван Грозный, потом умница Петр… Эпоха Екатерины Великой была сильна Румянцевым, Потемкиным, Суворовым, да и сама Екатерина чего-то стоила, если умела оценить таких сотрудников и публично заявлять: «Да посрамит небо всех тех, кто берется управлять народами, не имея в виду истинного блага государства». Конечно, Екатерина слишком часто отклонялась от этого принципа, но это было все же и не людовиково «Государство — это я», и другое людовиково другого Людовика: «После нас хоть потоп»… В первой половине XIX столетия царская Россия сумела поставить в ряды достойных лишь Кутузова и плеяду героев «грозы 12-го года». Но и это были питомцы екатерининского века или их прямые выученики. Еще один всплеск правильного руководства пришелся на Севастопольскую эпопею 1854–1855 годов. Ее флотские руководители оказались вполне достойными того народа, чьим сынам они отдавали приказы. Из 15 тысяч матросов, сошедших на берег защищать Севастополь, осталось в живых 500. Их высшие командиры адмиралы Корнилов, Истомин, Нахимов погибли все. В условиях царской России второй половины XIX века за право на правильное руководство русским человеком надо было платить уже жизнью. Россия худосочно развивалась скорее силою вещей, чем силою государственного разума. Крупнейший деятель времен Александра I и Николая I министр финансов граф Канкрин считал железные дороги «вредной болезнью нашего века». Брат «царя-освободителя» Александра II великий князь Константин через два года после Крымского подвига народа и Крымского позора монархии «изобретательно» отыскивал источник пополнения казны в продаже Русской Америки. В письме канцлеру Горчакову он оправдывал свою идею «стесненным положением государственных финансов». Газета издателя знаменитых «Отечественных записок» Краевского «Голос», сама удивляясь своей «смелости», писала: «Сегодня слухи продают русские американские колонии; кто же поручится, что завтра не начнут те же самые слухи продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками дело не станет… Какой громадной ошибкой и нерасчетливостью была продажа нашей колонии Росс на берегу золотоносной Калифорнии; позволительно ли повторить теперь подобную ошибку? И неужели чувство народного самолюбия так мало заслуживает внимания, чтобы им можно было пожертвовать за какие-нибудь 5–6 миллионов долларов? Неужели трудами Шелихова, Баранова, Хлебникова и других самоотверженных для России людей должны воспользоваться иностранцы и собрать в свою пользу плоды их?». Краевский забыл еще о мечтах Ломоносова, который за 100 лет до резвых великокняжеских и монарших комбинаций был уверен, что «можно завесть поселения, хороший флот с немалым количеством военных людей, россиян и сибирских подданных языческих народов» и что «российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке». Ломоносов писал и вот что: «Если же толикая слава сердец наших не движет, то подвигнуть должно нарекание от всей Европы, что имея Сибирского океана оба концы и положив на то уже знатные иждивения с добрыми успехами, оставляем все втуне». Увы, даже великий помор не предвидел оборотистости великих князей. Они не оставили дальние русские земли на том конце «Сибирского океана» втуне, а спустили их, как пару неудобных сапог. Впрочем, и современник Александра II Краевский тоже заблуждался насчет сообщений о продаже: Аляску продавали не слухи, а цари. Они отдавали возможную блестящую русскую будущность на Дальнем Востоке не за 5–6, правда, а за 7 миллионов 200 тысяч долларов. Хотя умеющие считать «Биржевые ведомости» и эту цену считали «ничтожной». Что ж, прикинем… Курс доллара тогда составлял один рубль шестьдесят копеек золотом. Итого, Русскую Америку царь продал за 11 миллионов 520 тысяч рублей. А в том году, когда Константин впервые предложил этот выгодный семейный гешефт, то есть в 1857-м, бюджет Министерства Императорского Двора (балы, парады, лакеи, приемы, обеды, выезды и прочая, и прочая) был определен в 11 миллионов 653 тысячи 600 рублей. Через десять лет, когда «недоходные владения» сбыли с рук, — 10 миллионов 933 тысячи 500 рублей. Доходы государственного бюджета России в том же году составили почти 439 миллионов рублей. Выходит, читатель, продажа Аляски увеличила доходы бюджета всего на два с половиной процента в одном единственном году! Ну как тут не согласиться с «Биржевкой»? Думаю, что нелишним будет здесь и мнение русского морского офицера Головина, который в ответ на уверения, что такая сделка оздоровит, мол, русско-американские связи, сказал: «Что касается до упрочения дружественных отношений России с Соединенными Штатами, то можно сказать положительно, что сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока оно их ни к чему не обязывает или пока это для них выгодно; жертвовать же своими интересами для простых убеждений американцы никогда не будут». Александр II тоже, впрочем, пожертвовал не своими интересами, а интересами России. По стопам отца пошел и сын — император Александр III. Это ему принадлежит эффектная фраза: «У России только два верных союзника: ея армия и флот». Говорил-то верно, делал худо: армия шла к падению Порт-Артура, к Мукдену, флот — к Цусиме. А в доверие втирался третий «верный союзник» — Франция, вытесняя из русской политики нашего крупнейшего торгового партнера — Германию. И как раз при последнем Александре французские капиталы через банки Ротшильдов начали оккупировать Россию с тем результатом, который через пару десятилетий даже на Съезде дворянских обществ считали для будущего страны плачевным. Ну а управление Россией сыном последнего Александра — последним Николаем, оценил Грум-Гржимайло: «глупое управление». И мне остается с ним лишь согласиться. Но заметить при этом, что ответственность за такое глупое, мелочно-жадное и безжалостное к России управление должны разделить со всеми этими венценосными безголовыми «орлами» и десятки тысяч крупных помещиков-дворян — Рюриковичей, Гедиминовичей и прочих, которые подрезали крылья даже этим коронованным птицам невысокого полета. Ведь «царь-освободитель» перед реформой 1861 года не знал, чего ему бояться больше — крестьянского бунта при сохранении крепостного права или дворцового переворота после его отмены. ТЕПЕРЬ, в 20-е годы XX века, после преждевременного ухода из жизни Ленина, во главе огромной страны стоял человек, которому угрожали и темные бунты «снизу», и амбициозные перевороты «сверху». Единственное, что ему не угрожало точно — так это растерянность. Еще накануне Октября он писал: «Революционный клич, данный нашей партией, понят не всеми одинаково. Рабочие стали вооружаться. Они, рабочие, много прозорливее очень многих «умных» и «просвещенных» интеллигентов. Солдаты от рабочих не отстали. Не то с другими слоями… Буржуазия знает, где раки зимуют. Она взяла да «без лишних слов» выставила пушки у Зимнего дворца. Агенты буржуазии открыли против нашей партии поход. Их подголоски разразились воззванием, призывая «не выступать». А перепуганным неврастеникам невмоготу стало, ибо они «не могут больше молчать» и умоляют нас сказать наконец, когда же выступят большевики. Словом, если не считать рабочих и солдат, то поистине: «окружили мы тельцы мнози тучны», клевеща и донося, угрожая и умоляя, вопрошая и допрашивая»… Весело, с юмором писал эти строки молодой еще Сталин в 1917-м. Прошло 12 лет, и опять окружают его со всех сторон, клевеща, умоляя, вопрошая, проклиная и надеясь. Страна ушла от царизма, но не ушла от себя. Называясь в конце 1920-х Союзом Советских Социалистических Республик, по своей национальной психологии она оставалась преимущественно «Расеей» Пугачева, а еще больше — Обломова. Русский крестьянин набивал мозоли с утра до ночи — так уж он привык. Но обливая потом тело, он был несклонен к душевным усилиям для того, чтобы немного промыть мозги и совместно организоваться к более умной, осмысленной жизни. И эта раздвоенность народной доли уже давно не давала покоя настоящим русским патриотам… Александр Николаевич Энгельгардт до 38 лет был профессором химии Петербургского земледельческого института, а в 1871 году его за народническую пропаганду среди студентов выслали под надзор полиции в собственное имение Батищево Смоленской губернии. Там он создал образцовое хозяйство, но известен стал своей книгой писем «Из деревни». Энгельгардт знал деревню прекрасно и очень точно ее описал. Его охотно цитировал Ленин, который считал, что «Энгельгардт вскрывает поразительный индивидуализм мелкого земледельца с полной беспощадностью. Он подробно показывает, что наши «крестьяне в вопросах о собственности самые крайние собственники», что «у крестьян крайне развит индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации». В письме седьмом «Из деревни» Энгельгард описывает типичный крестьянский двор из нескольких родственных семей так: «Все отлично умеют работать и действительно работают отлично, когда работают не на двор, а на себя. Каждая баба смотрит, чтобы не переработать, не сделать больше, чем другая. Каждая моет свою дольку стола, за которым обедают». Дольку, читатель! Записки Энгельгардта — это последнее двадцатилетие позапрошлого века. А сейчас я опять обращусь к запискам Сергея Фриша. В конце 20-х — начале 30-х годов прошлого века его посылали в Германию и Голландию. Вот два его наблюдения по возвращении… Ленинград… Трамвайная остановка, людей немного. Подходит полупустой трамвай, и начинается толкотня — каждый пытается влезть первым. Берлин… Час «пик». К остановке подходит автобус, и кондуктор с задней площадки показывает ожидающей очереди три пальца — мол, свободных три места. Три первых спокойно, не торопясь, входят в автобус. Ленинград… У керосиновой лавки молодой возчик скатывает с телеги по доске новенькие металлические бочки. Одна случайно вырывается и ударяется о фонарный столб. Вмятина… И теперь остальные скатываются так же: парню понравился грохот, и он направляет бочки в столб нарочно. Голандия, Гронинген… Тоже лавка, и тоже бочки на телеге. Возчик достает из-под козел соломенную подушку и начинает аккуратно снимать груз на нее. Вот в каких социально-психологических условиях Сталин решился пойти на «Великий перелом». Вот какие «вековые устой, обычаи, привычки», милые сердцам Гедиминовичей — князей Голицыных, надо было разрушить, чтобы Россия могла жить. Поколения Голицыных, бобринских, Романовых привили такие «устои» поколениям русских крестьян. После реформы 1861 года, после «освобождения», миллионы бывших крепостных двинулись в города, унося с собой и устои, обычаи, привычки. Хорошие и безобразные. А города Рябушинских, Терещенок, Гужонов и Бродских давили доброе и поощряли темное, придурковатое… И теперь «группе садистов» (по определению «чисто» воспитанного князя Владимира Голицына), то есть Сталину и ВКП(б), пришлось выполнять черную работу расчистки этих уродливых многовековых напластований в русском национальном характере. Само село не понимало необходимости этого для села же… А вот Энгельгардт писал задолго до сталинской коллективизации: «Вопрос об артельном хозяйстве я считаю важнейшим вопросом. Каждый, кто любит Россию, для кого дорого ее развитие, могущество, сила, должен работать в этом направлении». Однако и тут все было непросто. Голландия, скажем, издавна считается классически благополучной страной. Но за счет чего? Трудолюбие и аккуратность народа? Да, конечно. Но не только… В одной лишь голландской колонии Индонезии было в шесть раз больше населения, чем в метрополии. И почти в каждой не то что городской, а даже деревенской голландской семье там — «в Индии», как говорили голландцы, был кто-то, кто служил на хлебных должностях «белых служащих». Эти, постоянно жившие за тридевять земель от Голландии, голландцы распоряжались в колониальной администрации, на плантациях, неплохо зарабатывали сами и… И присылали домой неплохие деньги. Из века в век. Чепцы и передники юных голландок были непорочно чисты, но если посмотреть сквозь них на просвет, то за ними виделись не голубое небо и нежно-розовые облака, а рахитичные коричневые младенцы, плоские, обвисшие груди их молодых матерей, кровь и пот их отцов. То есть даже великое голландское прилежание без капитала значило бы мало. А ведь у нас не было в конце 20-х годов ни капитала, ни прилежания. А что было? А вот что… Шел февраль 1930 года. В Пителинском районе Рязанского округа Московской области начиналась коллективизация. Председатель окружисполкома троцкист Штродах поставил во главе района трех бездарных, но ретивых «начальников» Федя-ева, Субботина и Олькина, и они принялись «коллективизировать» район без всякой предварительной подготовки. Зато к такому повороту дела хорошо подготовилась другая сторона. В селах района появились «странники» и «предсказатели», которые рассказывали о колхозах дикие вещи, пугали обобществлением жен и детей по приказу Сталина. Зрело кулацкое восстание, а штабная его «пятерка» была готова давно: эсер, кулак, поп села Веряево, бывший белый офицер и бывшая уголовница «Алена-богатырь». 2 марта из семи сел и четырех деревень вышла толпа под три тысячи человек — в основном женщин. Кулаки знали, что делали, и об этом задолго до революции и коллективизации хорошо сказал тоже Энгельгардт: «У баб гораздо больше инициативы, чем у мужиков. Бабы как-то мелочно жадны, без всякого расчета на будущее. Кулакам это всегда на руку, и они всегда стремятся зануздать баб, и раз это сделано, деревня в руках деревенского кулака, который тогда уже всем вертит и крутит». Из села Веряево шли на Пителино. Шли с топорами, вилами и берданками, с иконами и хоругвями, с пением «Боже царя храни», под набат колоколов. Толпа росла, а вела ее хмельная Алена с двумя наганами в карманах и фанатами за поясом. Современник этой смуты пишет так: «Навстречу обезумевшей от злобы толпе из Пителина вышли милиционер Горюнов с агрономом, чтобы уговорить разойтись по домам, но не успели они открыть рты, как со всех сторон раздались выкрики: «Бей их! Долой!… Дави!… Дави!». И после этого послышались глухие удары колов, треск черепных коробок и не стало милиционера и агронома. Они были убиты мятежниками, которые двигаясь дальше, продолжали сметать все ненавистное им на своем пути». Пителино окружали. Со стороны Сасово подошел отряд в триста красноармейцев, впереди которого были командир и Штродах с наганом.

— А, ты приехал нас стращать и в колхозы загонять? Не пойдем! Долой колхозы, — ревела толпа, подбираясь к Штродаху, чтобы разорвать его. Крепкая Алена повернулась к Штродаху спиной, взорам красноармейцев открылся громадный голый зад, и его обладательница заорала под улюлюканья:

— Вот тебе колхоз! Погляди! Штродах выстрелил, Алена упала. Новый рев:

— Бей! Смерть коммунистам! И командир отряда приказывает дать первый залп поверх голов, но только после третьего — все так же поверх, толпа начала разбегаться… Тем не менее, в тот же день были убиты три председателя колхоза, коммунисты, комсомольцы и некоторые колхозники. С 5 по 11 мая в Пителине шел суд. За превышение власти разные сроки с последующим запрещением занимать руководящие должности получили председатель райисполкома Субботин, его заместитель Олькин, судья Родин, начальник районного административного отдела Юрков, райуполномоченный по коллективизации Косырев, секретарь райкома партии Васильченко и еще несколько человек. Был снят и Штродах. А пителинцы опомнились. Но никто из них так и не узнал, что о «героических рыцарях борьбы с коммунизмом под Москвой» писали газеты Лондона, Парижа, Нью-Йорка. Писали они в это время и об истории внешне совсем другого рода. Почти тысяча колонистов-шведов из села Старошведское Херсонского округа Украинской ССР решила возвратиться в Швецию под влиянием антисоветской пропаганды. Шведы уехали, но газеты Запада уже не писали о том, что на «исторической родине» у переселенцев сразу возникли сложности с землей, с работой. Приходилось наниматься в батраки. И «херсонские» шведы потянулись обратно. Надо отдать должное шведскому правительству — оно не препятствовало им, как и Советское. В 1931–1932 годах большинство вернулось. Коллективизация проходила по-разному. Уполномоченный по организации колхоза, военный комиссар Павлоградского округа на той же Украине, бывший чапаевец Сидор Ковпак перед тем как созвать собрание селян, две недели жил в селе и ходил по хатам. И уж тут с колхозного пути людей не смогла бы сбить никакая Алена с выпуклостями любого размера. Вот как все было непросто, читатель. И очень непросто было тогда Сталину. Точная информация о положении на селе ложилась ему на стол в виде сводок ОГПУ. И ответом были вначале секретные директивы и телеграммы, рекомендующие снизить темпы коллективизации. Но ожесточение штродахов, нетерпение шолоховских Нагульновых, подстрекательство кулаков и темное исступление крестьянства уже сплелись в один колючий клубок. Телеграммы не помогали. И тогда появилась статья Сталина «Головокружение от успехов». Вздыбленная страна начинала приходить в себя. И много позже елецкий крестьянин Димитрий Егорович Моргачев признавался: «Да, уважаемый читатель, трудно и очень трудно отказаться отличной собственности природному крестьянину». ЗАТО легко отказаться от личной ответственности «природному интеллигенту». Философ Михайлов и экономист Тепцов через 60 лет после переломного 1929-го утверждали, что даже в 1940 году колхозные поля давали лишь 88 процентов зерна, хотя занимали 99,1 процента посевной площади. Выходило, что урожайность на личной делянке превышала колхозную в 15 раз? Конечно, это — глупая и злобная чепуха. Правдой, впрочем, было то, что в конце 1930-х годов личное стадо колхозников превышало колхозное. Однако росло оно намного быстрее, чем в «доколхозные» годы. Количество свиней с 1923 по 1929-й увеличилось на девять миллионов, а с 1932 года по 1938-й — на пятнадцать. И не по щучьему велению… Пленум ЦК ВКП(б) в июне 1934 года постановил «в кратчайший срок ликвидировать бескоровность колхозников». Выражение корявое, но смысл искупал все. А вскоре улучшился и сам словарь коллективизации. В феврале 1935 года VII съезд Советов СССР решил повести дело так, чтобы «к концу второй пятилетки не осталось ни одного колхозника, который не имел бы в личном пользовании коровы и мелкого скота». Но до этого стране пришлось пережить черный 1933 год. Год голода. Тогда в одно трагическое целое смешалось многое… Под ножом провокации недавно полегли миллионы голов скота. Привычка к коллективному труду укреплялась не очень-то. Сыновья и дочери (вдумайся, читатель, — всего лишь сыновья и дочери\) энгельгардтовских «баб» работали ни шатко ни валко, боясь, «как бы не переработать за соседа, даже если работали с утра до вечера». Это не моя выдумка, читатель, а цитата из седьмого номера журнала «Социалистическая реконструкция сельского хозяйства» как раз за 1933 год. И вот тут пришла засуха. Недород. Особенно на Украине стихии помогли хатаевичи — ведь это был удобный повод вызвать недовольство Сталиным. Все, что ослабляло Сталина, было выгодно Троцкому, даже если это ослабляло СССР. А кроме троцкистов были выжидающие своего шанса эсеры, монархисты, белогвардейцы, националисты, просто саботажники и как ни странно, действительно агенты иностранных разведок. Монархическая газета «Возрождение» писала 28 марта 1930 года: «Необходимо подумать, как отомстить этой сволочи, да отомстить так, чтобы не только завыли, но чтобы земной шар лопнул надвое, услышав стоны большевиков. Месть, месть и месть, на истребление! И не здесь, за границей… Там, в самом гнезде этой сволочи». 18 апреля она же повторила: «Нужно что-то делать сейчас, не откладывая, желать хоть конца мира, только чтобы уничтожить большевиков». Такое вот «возрождение» готовила нам эмиграция. А в самой стране тогда еще хватало ее единомышленников и прямых порученцев. Стервятники по натуре, они тут же слетались на поле смерти. Ведь еще во времена голода в Поволжье 1921 года член кадетского «Всероссийского комитета помощи голодающим» (известного еще как «Прокукиш» по имени его руководителей Прокоповича-Кусковой-Кишкина) Булгаков в своем дневнике писал: «И мы, и голод — это средство политической борьбы». Тогда им удавалось действовать открыто. Теперь они действовали тайно. Но действовали. Однако основная причина была, все же, в недороде. Люди пухли, ели лебеду и умирали. Умерли тогда миллионы. И тут опять не обошлось без природной безнравственности «природных интеллигентов». Трагедией спекулировали тогда, спекулируют и поныне. Английский ученый Виткрофт изучил эти годы пристально и пришел к выводу: просчеты коллективизации и голод 1933-го унесли около трех миллионов жизней. Это уже очень много. И это, очевидно, и есть истинная цена, заплаченная напоследок русским народом за былую социальную инертность, за темноту и отсталость. Но «тельцы мнози тучны», помянутые Сталиным, искажают историческую правду, перемалывают ее своими крепкими зубами в труху, и цифры растут, как гора навоза: 9 миллионов, 18 миллионов, 20 миллионов «загубленных и репрессированных». Вначале Стивен Розфилд, потом Роберт Конквест. И черт ли для русского интеллигента в том, что по «статистике» Конквеста получается, что к концу 1937 года в СССР за решеткой (не считая уголовников) был якобы каждый четвертый мужчина, а в городах каждый второй. Так кто же тогда срывал распустившиеся «в парке Чаир» розы для юных и не очень юных подруг? Кто обеспечивал постоянно растущую рождаемость? Бирмингемец Виткрофт назвал свою работу «Еще одна клюква Стивена Розфилда», а «отечественное интеллигентское болото», которое высмеивал молодой русский грузин в серой шинели в 1917-м, жадно набрасывается на эту «клюкву» и заглатывает ее, не морщась. И объявляют раскулаченного (несправедливо ли, справедливо ли раскулаченного) фигурой с «типичной для нашего народа судьбой». Хотя все более типичной для человека из народа становилась судьба уверенная, осмысленная. Большая… Интеллигенция высокомерно объявляла сама себя совестью нации, но на самом деле та ее часть, которая была враждебна новой власти, оказывалась лишь сгустком народного политического невежества. Русский народ — народ крестьянский. А русского крестьянина веками отучали быть хозяином своей судьбы. И вот теперь, когда Сталин и большевики эту привычку ломали, слишком многие держались за нее по привычке к привычному. Хотя за старым стояли невежество, голод, иностранная кабала, гибель и смерть… В грузинской газете «Иверия» в номере за 25 декабря 1895 года было опубликовано стихотворение 16-летнего семинариста из Тифлисской духовной семинарии Coco Джугашвили: «Ходил он от дома к дому, Стучась у чужих дверей, Со старым дубовым пандури, С нехитрою песней своей. А в песне его, а в песне, Как солнечный блеск, чиста, Звучала великая правда, Возвышенная мечта. Сердца, превращенные в камень, Заставить биться сумел, У многих будил он разум, Дремавший в глубокой тьме. Но вместо величья и славы Люди его земли Отверженному отраву В чаше преподнесли. Сказали ему: «Проклятый, Пей, осуши до дна… И песня твоя чужда нам, И правда твоя не нужна!»… Это стихотворение цитируют все чаще различные авторы, но ведь без него и действительно нельзя рассказывать о Сталине честно. Разве не так, уважаемый мой читатель? «НАПЛЮЙ, батя, на глаз — у нас теперь аршин есть!», — говаривал молодой плотник старому. А что — совет дельный! Мемуарист может ошибиться, историк — соврать, а вот цифры… Хотя и считается, что ложь, большая ложь, метеопрогнозы и статистика стоят в одном ряду, хотя и есть на свете «статистика» розфилдов и конквестов, но лучше всего о том, как жила и чем была занята страна, рассказывают, все же, бесспорные цифры. К ним и обратимся… В том самом 1913 году, от которого давно «пляшет» вся статистика и который считается пиком достижений царской России, жилой фонд страны составлял 180 миллионов квадратных метров. Реальной жилищной нормой в городах для рабочего люда была норма тогдашнего армейского карцера — полторы квадратных сажени или две кубических. Квартиру в Питере имело 28 процентов рабочих семей, комнату — 17 процентов, полкомнаты — 46. Еще пять процентов «имели» «углы». Высококвалифицированный питерский (по тем временам, не забудем, — столичный) рабочий подчас мог позволить себе снимать квартиру, получше некоторых нынешних профессорских. Да, было такое… Однако у половины рабочих семей было по полкомнаты на все про все… Целуй, рожай, гуляй и помирай — все в условиях «широчайшей гласности». Учись? Э-э-э… Учиться простому люду рекомендовали не очень-то… Пришел Октябрь, прошла Гражданская война. Наступило время «жилищного передела» — квартирной реформы 1918–1922 годов. 64 процента семей въехали в квартиры, 46 — в комнаты. Но «жилищный передел» — это еще не жилищное строительство. Оно еще было впереди. Вначале не ахти какое. За одиннадцать лет ДО первой пятилетки Россия «нэповская» построила 43 миллиона «квадратов» жилья… Зато Россия социалистическая за двенадцать лет ПОСЛЕ первой пятилетки — втрое больше: уже 123 миллиона. На карте новой России появилось 523 новых города и 495 новых городских поселков. И это были не просто новые населенные пункты. Каждый город и поселок — это новый завод или фабрика, рудник или шахта. А перед их постройкой надо было провести изыскания, сделать проекты, подготовить кадры. Свои кадры, потому что зависеть от иностранных специалистов уважающая себя страна не может. Правда, в СССР в то время приезжали не только за высоким заработком, но и за новыми идеями или с новыми идеями. Конструктивист Ле Корбюзье именно в Москве в 1934 году реализовал свой первый крупный строительно-архитектурный замысел — тогдашнее здание Центросоюза, а ныне — Центрального статистического управления (я им любуюсь каждый раз, когда оказываюсь рядом). В обиход входило новое слово «реконструкция». Архимеду нужна была одна точка опоры, чтобы перевернуть мир. Реконструкция, то есть индустриализация, коллективизация и культурная революция, стала той точкой опоры, которая позволила Сталину в срок одной, по сути, пятилетки перевернуть Россию. Причем перевернуть с ленивой головы на работящие ноги! Освобождение от дурной крови пошло при этом на пользу и голове. Но могло ли здесь быть все гладко? Что ж, на этот вопрос ответил сам Сталин на Кремлевском приеме в честь металлургов 26 декабря 1934 года: «У нас было слишком мало технически грамотных людей. Перед нами стояла дилемма: либо начать с обучения людей в школах технической грамотности и отложить на десять лет производство и массовую эксплуатацию машин, пока в школах не выработаются технически грамотные кадры, либо приступить немедленно к созданию машин и развить массовую их эксплуатацию в народном хозяйстве, чтобы в самом процессе производства и эксплуатации машин обучать людей технике, выработать кадры. Мы избрали второй путь. Мы пошли открыто и сознательно на неизбежные при этом издержки и перерасходы, связанные с недостатком технически подготовленных людей, умеющих обращаться с машинами. Правда, у нас наломали за это время немало машин. Но зато мы выиграли самое дорогое — время и создали самое ценное в хозяйстве — кадры. За три-четыре года мы создали кадры технически грамотных людей как в области производства машин всякого рода (тракторы, автомобили, танки, самолеты и т. д.), так и в области их массовой эксплуатации. То, что было проделано в Европе в течение десятков лет, мы сумели проделать вчерне и в основном в течение трех-четырех лет. Издержки и перерасходы, поломка машин и другие убытки окупились с лихвой». УЖЕ САМИ такие Кремлевские приемы были деталью нового характера общественного бытия России. Раньше высшая власть, то есть царь, устраивала приемы дипломатов, знати, ну выпускников Академии Генерального штаба. А теперь в Кремлевских залах приветствовал Труд. Можно без преувеличения сказать, что это был свободный труд. Если, конечно, понимать под свободой не возможность делать что тебе вздумается, а осознанную необходимость честного участия в созидательной жизни общества. Ведь подлинная свобода возможна лишь там, где человек лишен права причинять вред другим, решая таким образом свои личные проблемы. Вот как раз такая свобода и начинала формироваться в СССР. Троцкист Исаак Дойчер рассуждал о «принудительнос-ти»-де труда в Советской России, но на самом деле перед страной стояла другая проблема — научиться работать. Просто работать изо дня в день. Далеко не все в рабоче-крестьянском государстве были к этому готовы. И как раз в годы первой пятилетки, то есть тогда, когда работа начиналась «всерьез и надолго», появилось понятие «летун». Нехорошее понятие, но уже одно оно опровергало болтовню о «советском рабстве». Так же, как и другое понятие, возникшее в то же время в противовес первому — «самозакрепление». Что это такое, я поясню чуть позже… В 1930 году крупная промышленность потеряла из-за прогулов 16 миллионов человеко-дней, в 1931-м — 25 миллионов. Обломовы так просто не исчезали. Более того, возник новый их тип — деятельный. Ильфо-петровский инженер Талмудовский в поисках лучшего «оклада жалования» забирался даже на строительство Туркестано-Сибирской магистрали и, отхватив очередные «подъемные», тут же исчезал. Менее известны его сельские «коллеги», описанные прекрасным советским литератором Валентином Овечкиным в очерке «Без роду, без племени». В конце тридцатых годов Овечкин писал: «Непоседливых искателей богатого трудодня называют в станицах «колхозники до первого градобоя». Есть люди, сделавшие переезды с места на место, из колхоза в колхоз своего рода профессией, доходной и не особенно трудной, если не считать дорожных неудобств». Да, тут и впрямь было бы нелишним подумать о принуждении к труду. Вот география «путешествий» только одного «талмудовского от сохи»: Забайкалье, Сибирь, Кубань, Башкирия, Казахстан, Дон… Но не все же были такими. Одновременно возникало и новое отношение к труду, к своей стране. Уже осенью 1930 года только в Ленинграде 200 тысяч инженеров, техников и квалифицированных рабочих обязались… Читатель, я обращаю твое особое внимание на то, что они всего лишь обязались не покидать свои предприятия до конца первой пятилетки! На Украине такие же обязательства по «самозакреплению» принял на себя каждый… третий металлист. Всего лишь один из трех. А что же остальные два? А они предпочитали высматривать и выгадывать, куда отправиться на заработки: то ли в Днепропетровск, то ли в Днепродзержинск, то ли в Запорожье, то ли в Мариуполь. Опытных-то старых металлистов в первые годы индустриализации было меньше, чем новых заводов! Искать «где лучше» человеку, хотя и не всякому, свойственно. Однако прошлая жизнь давала русским людям не очень-то много таких возможностей. И не только русским. Нужда гнала за океан людей из Ирландии, из Италии, с Украины. Тысячелетиями основными стимулами к труду для труженика были плеть, голод, та же нужда… Реже — жажда наживы, которую утолял один из сотни. Теперь впервые за всю историю человека целая огромная страна, растянувшаяся на шестую часть мира, должна была найти новые регуляторы взамен старых. Скажем, совесть… И раньше кадровый рабочий имел рабочую совесть, профессиональную гордость. Но польза от этого была не ему, а его хозяину. Теперь же надо было использовать эту совесть как чуть ли не плановый элемент экономики, улучшающий жизнь миллионов тем больше, чем более «совестливо» они работали. В это время весь Союз исколесил английский промышленник Гартель. Вот его слова: «Энтузиазм никогда не рождался из рабства. Если бы Советская Россия при осуществлении пятилетки зависела от принудительного труда, она распалась бы на следующий же день». Джавахарлал Неру проехать по СССР не мог. Он «путешествовал» тогда по индийским (а точнее — английским, но в Индии) тюрьмам. Однако он, сам отдавший себя делу народа, и так хорошо понимал наши трудности и наши устремления. 9 июля 1933 года он писал дочери: «В Советском Союзе действует принцип: «Кто не работает, тот не ест!». Но вдобавок к этому мотиву большевики привели в движение новый стимул к труду: работать ради общественного благосостояния. В прошлом этот стимул лежал в основе деятельности идеалистов и редких личностей, но общества в целом, усвоившего и реагировавшего на такое побуждение к деятельности, раньше не было. Подлинной основой капитализма является конкуренция и личная выгода, получаемая всегда за счет других. В Советском Союзе этот мотив личной выгоды уступил место социальному стимулу: рабочие в России, как сказал один американский писатель, учатся тому, что «от признания взаимной зависимости рождается независимость от нужды и страха»… Между прочим, читатель, Неру тоже умел видеть на расстоянии «большое», важное. И поэтому даже в стенах тюрьмы рассмотрел такую интересную деталь новой жизни в России: «Избавление от ужасного страха перед нищетой и небезопасностью, повсюду довлеющего над массами, является великим достоянием. Говорят, что ликвидация этой угрозы почти полностью положила конец психическим заболеваниям в Советском Союзе». ЧЕСТНО посмотреть на новую Россию могли не только умный английский капиталист Гартель и борец против владычества Англии в Индии Неру, но и француз Альбер Марке, один из выдающихся художников XX века. Его городские и морские пейзажи редко и мало населены людьми, но почти на каждом из них есть не праздный наблюдатель, а труженик и его работа. Для Марке труд — это необходимая часть природы, населенной человеком. Пожалуй, только один его младший современник Георгий Нисский из Советской России в полной мере обладал таким же умением наполнить пейзаж ощущением созидания даже без присутствия человека на полотне. Марке объездил всю Европу, а в 1934 году приехал в СССР. Вот его маршрут: Ленинград, Москва, Харьков, Тбилиси, Батуми… 23 августа газета «Советское искусство» поместила его статью «Обновленная жизнь. Впечатления художника». Марке разбирался в политике так же слабо, как хорошо он разбирался в живописи. Но жизнь он видеть умел, и поэтому выделил главное в увиденном: «обновленная». Потом он открыто восхищался удивительной страной, где деньги не играют никакой роли, и бескорыстием молодежи этой страны. Георгию Нисскому было в 1934 году 30 лет. Сын фельдшера сбелорусской узловой станции Новобелица, в 18 он был командирован в Москву на учебу во Вхутемас — Всероссийские художественно-театральные мастерские. В старой России было два основных типа художника: признанный состоятельный и талантливый, признаваемый, однако неимущий. Нередки были, впрочем, и талантливые, неимущие и непризнанные. Но разве мог любой из них представить себе жизнь молодого художника такой: «Мастерство волейбола постиг глубже, быстрее и совершеннее, чем мастерство живописи, и признаюсь, что часто писал урывками между состязаниями и матчами. Сетка и летящий мяч увлекали меня больше». В спортивном зале он познакомился с Александром Дейнекой, который был на четыре года старше. Нисский писал: «Встретил и полюбил Дейнеку. Понятно почему. У меня были здоровые, быстрые ноги, крепкие бицепсы. Я был здоров и молод, во мне рос новый человек. А на его рисунках и полотнах я впервые увидел новую жизнь, обстановку и тех людей, с которыми я встречался на улице, вцехах, на спортивном поле». Да, в новой России даже большой художественный талант иногда уступал спортивному азарту, а в старой России ни таланта, ни азарта не хватало даже «чистым» спортсменам. На Олимпийских играх в Стокгольме в 1912 году футбольная сборная России проиграла сборной Германии со счетом 0:16! Это расценивали как «спортивную Цусиму». Так ведь и вся «царская» олимпийская сборная заняла тогда 15-е место из 18. Всего через два десятка лет, в 1932 году, в спортивных клубах СССР занималось в 20 раз больше спортсменов, чем их было в Российской империи в год «футбольной Цусимы». От пятидесятитысячной «белой» клубной публики — к миллиону молодых рабочих парней и девчат. А ведь это, не считая новых, привычных к солнцу и воде миллионов мальчишек и девчонок! Нисский в 1932-м, после двухлетней службы в Красной Армии на Дальнем Востоке, пишет пейзаж «Осень. Семафоры». Низкий горизонт, рыжая полоска земли с железнодорожными путями, стальные нити проводов с ласточками на них, чистое, просторное серое небо с легкими клочками белых облаков. Туда же, ввысь, рвутся клубы белого дыма паровоза, проносящегося под входными семафорами, на одном из которых красное, взлетевшее вверх «крыло» показывает: «Путь открыт». Через год появилось «На путях», где фигурка девушки в белом платье с книгой в руке не теряется на фоне станционного путевого раздолья, а становится приметой жизни, возможной лишь теперь, здесь, в этой стране. Нисский признавался: «У меня с семафором больше интимности, чем с березкой. Паровоз выразительнее и современнее, чем левитановская копна, около него наше сегодняшнее настроение». Но это «сегодняшнее» у Нисского не давило природу, а вписывалось в нее. Чуть позже, в 1937-м, в том самом году, когда московские троцкисты сидели на скамьях «московских процессов», а сам Троцкий публиковал в Лондоне и Нью-Йорке статьи о «мрачной сталинской тирании», друг Нисского Дейнека напишет свое лучшее, быть может, полотно «Севастополь. Будущие летчики». То время дало много картин, точно выражающих время, но вряд ли можно найти другую, так принадлежащую и настоящему новой страны, и ее будущему. Простор моря и неба, гидросамолеты, солнце, три сидящие загорелые фигуры — взрослого и двух мальчишек, смотрящих вдаль… Туда, в завтра. Уралец Порфирий Полосухин до службы на флоте работал в Свердловске. За шесть лет до того, как дейнековские будущие летчики уселись на севастопольской набережной понаблюдать за полетами, краснофлотец Полосухин следил вместе с товарищами с палубы крейсера, как над той же бухтой от набравшего высоту гидроплана отделяется черная точка. Знаменитый парашютист Леонид Минов впервые в истории прыгнул над Черным морем. Пройдет немного времени, и русский рабочий парень с Урала сам станет известным пилотом воздушных шаров и парашютистом-испытателем. В СССР Сталина для этого не требовались титулы или деньги. Достаточно было способностей и желания. Девизом жизни становилось: «Кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется»… В августе 1935 года на Всесоюзном парашютном слете Полосухин познакомится с изобретателем ранцевого парашюта Глебом Евгеньевичем Котельниковым. До революции проект Котельникова рассматривала Комиссия военно-технического управления генерала Кованько. Генерал иронически улыбался:

— Все это прекрасно. Но, собственно, кого вы собираетесь спасать?

— То есть как? — не понял изобретатель.

— Если ваш спасающийся выпрыгнет из самолета, то ему уже незачем будет спасаться!

— Почему?

— Потому, что у него от толчка оторвутся ноги. — ??!

— Да-с, ноги… А ведь Кованько был еще не худшим. Он сам поднимался в воздух на привязных шарах, в 1909 году совершил свободный полет на аэростате, в авиации служил его сын. Эмигранты в Париже издевались над «невежественными московскими комиссарами», взявшимися управлять Россией. Вот документальное мнение «просвещенного» царского начальника Российских воздушных сил великого князя Александра Михайловича: «Парашют в авиации — вещь вообще вредная, так как летчики при малейшей опасности, грозящей со стороны неприятеля, будут спасаться на парашютах, представляя самолеты гибели». По себе, знать, судил августейший «главком» ВВС. Потому, наверное, так оскорбительно и не верил в силу русского духа! А вот Сталин как раз на ней, в том числе, и строил свой расчет на создание мощной и независимой России. 12 июля 1935 года над Тушинским аэродромом накрапывал дождь. Но настроения спортсменов Центрального аэроклуба он не охлаждал. Приехали Сталин и Ворошилов. Начался авиационный показ. Взлетали планеры и самолеты. Инструкторы Полосухин и Щукин с московским рабочим Коскиным прыгали затяжными с трех У-2, а с двух тяжелых ТБ прыгнули 50 парашютистов. Летчик-ас Алексеев веселил публику номером: «Первый самостоятельный вылет пилота-ученика». Самолет в воздухе дергался, заваливался, на посадке давал сильного «козла» — нелепо прыгал… Все весело смеялись, а Алексеев уже набирал высоту для демонстрации мастерской посадки с последнего витка многовиткового штопора. Виток, второй,, пятый… И не выходя из шестого, машина врезается в Москву-реку. Фонтан брызг и полное молчание зрителей. Со старта срывается санитарная машина, через пару минут возвращается к группе во главе со Сталиным. И из нее вылезает… мокрый, с забинтованной головой, сконфуженный Алексеев:

— Товарищ народный комиссар обороны, летчик Алексеев потерпел аварию.

— Причина?

— Дождь, мокро, в последний момент сапог соскользнул с педали. Может, конечно, Алексеев и просто ошибся в увлечении, да как тут ругать его? Ворошилов, однако, деланно хмурится, но тут к неудачнику широко шагает Сталин и пожимает ему руку. Потом молча обнимает. И снова самолеты уходят в воздух… ПУСТЯК? Нет, стиль времени. Невольную ошибку особенно своему простить можно. Халатность даже своему нельзя. И уж тем более, нельзя простить вредительство и саботаж чужим. Но была ли экономическая контрреволюция явлением? Была. И еще каким! Осенью 1918 года видный кадет профессор Карташев говорил в Гельсингфорсе (то есть в Хельсинки): «Мы уже не те кадеты, которые раз выпустили власть. Мы сумеем быть жестокими». Кто же собирался быть жестоким в составе, скажем, кадетского подпольного Национального центра на территории РСФСР? Вполне цивилизованные люди: инженер Штейнингер — совладелец патентной конторы «Фосс и Штейнингер», профессора Котляревский, Муравьев, Устинов, Сергиевский, Муралевич, Каптерев, Фельдштейн, бывший попечитель Петроградского учебного округа Воронцов. Профессора-экономисты Плетнев, Букшпан, Кафенгауз были всего лишь «техническими экспертами» Центра. Это Национальный центр готовил сдачу Петрограда Юденичу. И шанс у него был. В заговоре участвовали крупные военные, служившие в Красной Армии: адмирал Бахирев, начальник сухопутного отдела штаба Балтфлота полковник Медиокритский, начальник штаба 7-й армии полковник Люндеквист, начальник авиаотряда Еремин. В министры-председатели правительства намечался профессор Технологического института Быков. Директора Института экспериментальной биологии Кольцова мы знаем как генетика, «пострадавшего» в конце 30-х годов. А в 1920 году он был казначеем Национального центра, хозяином конспиративной квартиры и явки для курьеров Колчака и Деникина. Инженер Жуков готовил взрывы на железной дороге Пенза-Рузаевка, чтобы не допустить переброски войск с Восточного фронта на Южный. О научных премиях Альфреда Нобеля знает весь мир. Но в 1918 году существовали и еще одни «нобелевские» премии. Их назначил перед отъездом из России член правления акционерного общества нефтяных предприятий «Нобель» Густав Нобель русским служащим фирмы за саботаж указаний Советской власти и экономический шпионаж. Среди этих «нобелевских лауреатов» были профессор Тихвинский, лаборант «Главнефти» Казин, начальник технического управления «Главнефти» в Москве Истомин, председатель «Главнефти» в Петрограде Зиновьев. Финансирование и присуждение премий было прервано лишь с раскрытием в 1921 году заговора «Петроградской боевой организации». Руководил ею, между прочим, профессор Таганцев — бывший член Национального центра. Так что у угольного «Шахтинского дела», рыбной «Астраханщины» и обширной «Промпартии» были глубокие, прочные корни. Не лучше прямого промышленного саботажа оказался и саботаж нравственный. Бывший конногвардейский офицер Георгий Осоргин в нэповские годы занялся перекупкой. Принимал у знакомых — «бывших людей» — драгоценности, золото и перепродавал маклерам-евреям. Знакомые считали его «безупречно честным» человеком: брал «определенный процент» и «не обманывал». Когда его спрашивали, почему он, офицер, дворянин, занимается маклачеством, Осоргин с гордостью отвечал:

— Я присягал государю-императору, и Советской власти служить не хочу. В конце 20-х — начале 30-х годов таких осоргиных хватало. Считали они себя русскими, но вместо того, чтобы помочь новой России стать на ноги, тупо и мелочно предпочитали холуйствовать «на подхвате» у темных дельцов. И у тех, кто эту Россию строил и обязан был думать об ее безопасности, все чаще, читатель, возникала резонная мысль: «А если завтра запахнет порохом? Как поведут себя эти бывшие конногвардейцы? Ведь никаких моральных обязательств перед СССР они за собой не числят, Родиной его не считают». 20 марта 1935 года было опубликовано постановление НКВД: «В Ленинграде арестованы и высылаются в восточные области СССР: бывших князей 41, бывших графов 32, бывших баронов 76, бывших крупных фабрикантов 35, бывших помещиков 68, бывших крупных торговцев 19, бывших царских сановников 142, бывших генералов и офицеров царской и белой армий 547, бывших жандармов 113. Часть их обвинена в шпионаже». Высылали тысячу человек. Кого — в Казахстан, кого — всего лишь в Саратов и Самару. Жестоко? Что ж, по отношению к этим «тысячникам» и тем трем тысячам членов семей, что уезжали вместе с ними, действительно не очень-то милосердно. Но надо ведь ответить, читатель, и на такой вопрос: «А как насчет тех десятков миллионов, с которыми эти тысячи не ощущали себя согражданами?». Высылаемые, их «безупречно честные» родственники и приятели всегда считали само собой разумеющимся наследственный блеск меньшинства и наследственное же прозябание остальных. А ведь на достойную жизнь имели право и эти «остальные», то есть то большинство, которому царская Россия отказывала в таком праве из поколения в поколение. Но может, на восемнадцатом году Советской власти «бывшие» уже не представляли опасности для «остальных» ста семидесяти с лишком миллионов граждан СССР? Увы, очень многие из этих бывших имущих таили глухую злобу и думали о будущем с надеждой на возврат прошлого. А если они даже не стремились к возврату, то все равно были вредны для страны своими претензиями на избранность, на особое понимание жизни. Хотя они так ничего и не поняли по обе стороны границы России. Родственника конногвардейца Осоргина, писателя Михаила Осоргина, выслали из России весной 1922 года с советским паспортом. С ним он и жил, писал книги, переписывался с Горьким, просился обратно. А зачем? В 1936 году, через год после ленинградского «исхода бывших», Горький писал старому (с 1897 года) другу в Париж: «Время сейчас боевое, а на войне как на войне надо занимать место по ту или иную сторону баррикады». Осоргин отвечал: «Против фашизма, положительно захватывающего прямо или косвенно всю Европу, можно бороться только проповедью настоящего гуманизма… Мое место неизменно по ту сторону баррикады, где личная и свободная общественность борется против насилия над ними чем бы это насилие ни прикрывалось, какими бы хорошими словами ни оправдывало себя. Мой гуманизм готов драться за человека. Собой я готов пожертвовать, но жертвовать человеком не хочу. Лучше пускай идет к черту будущее». Вот так, читатель: будущее — к черту. Если это будущее пусть и великое, но советское… Осоргин упрямо не хотел видеть, что его «баррикада» стоит поперек жизни и борьбы за человека. Но было ли это так уж безобидно? Если бы он вернулся в СССР, то вначале путался бы под ногами. А потом? А потом… Нет, не стоило испытывать еще одного интеллигента из тех, о ком писал Грум-Гржимайло, на верность идее реального социалистического строительства. Осоргин ведь и в 1936 году писал надменно: «Вы нашли истину. Ту самую, которую ищут тысячи лет мыслители. Вы ее нашли, записали, выучили наизусть, возвели в догму и воспретили кому-либо в ней сомневаться. Она удобная, тепленькая, годная для мещанского благополучия. Рай с оговорочками, на воротах икона чудотворца с усами». Но может, семидесятилетний парижский «гуманист» был прав? Нет, вряд ли, если он писал и так: «Поражает ваша научная отсталость. Русские ученые — типичные гимназисты. Я просматриваю академические издания, и поражаюсь их малости и наивности». Осоргин, конечно, ошибался, но ошибался так, что выходило — клеветал. Так нужен ли был новой России этот «кадровый» литературный «борец за человека», уверявший Горького, что не менее его «верует в советскую молодежь и многого от нее ждет»? Молодой москвич, авиаконструктор Саша Яковлев, взволнованный одобрением своего первого «настоящего» самолета УТ-2, в это время улыбался и смотрел в объектив фотографа, уткнувшего треногу аппарата в дерн Тушинского аэродрома. А на плече Яковлева лежала рука стоящего сзади… Кого? По мнению Осоргина, «чудотворца с усами». А по мнению Саши, «товарища Сталина»… Старшего его товарища. АМЕРИКАНЕЦ Лорен Грэхэм тоже числил себя в гуманистах, как и Осоргин. Поэтому он печатно возмущался: мол, когда в конце 1920-х годов Сталин начал проводить политику ускоренной индустриализации, он-де совершенно игнорировал при этом вопросы здравоохранения и счел специалистов по общественной гигиене опасными оппонентами. Если Грэхэм тут прав, то можно предположить, что Сталин не укатал Корнея Чуковского за «Мойдодыр» на Колыму лишь по недосмотру, но зато назвал Владимира Маяковского «величайшим поэтом нашей пролетарской эпохи» исключительно в знак благодарности за поэтическую поддержку сталинского неприятия-де общественной гигиены. Ведь в своем рассказе о людях Кузнецкстроя Маяковский прямо сообщал:

«…под старою телегою рабочие лежат… сидят в грязи рабочие, сидят, лучину жгут… свела промозглость корчею — неважный мокр уют, сидят впотьмах рабочие, подмокший хлеб жуют».

Какая уж тут гигиена — сплошная антисанитария… Однако, читатель, и здесь осоргины с грэхэмами не видели дальше собственной злобы на Сталина. А вот что увидел в год «московских процессов», в год 1937-й, видный американский историк медицины Генри Зигерист: «В Советском Союзе сегодня начинается новая эпоха в истории медицины. Все, что было достигнуто в медицине за предыдущие пять тысячелетий, составляет лишь первую стадию, стадию лечебной медицины. Новая эра, эра профилактической медицины, берет свое начало в Советском Союзе». Наверное, Зигерист был прав, если в царской России 1913 года было девять женских консультаций и детских поликлиник, а в СССР 1940-го — почти девять тысяч во главе с Государственным институтом охраны материнства и младенчества. В Москве 1913 года каждый год умирало 22 москвича из тысячи, а в 1931 году — менее 13. Вот ради этого и сидели в грязи рабочие Кузнецкстроя, вслед за которыми Маяковский повторил: «Через четыре года здесь будет город-сад!» В НАЧАЛЕ марта 1920 года Ленин выступал на Всероссийском съезде трудовых казаков:

— Эсеры и меньшевики говорят, что большевики залили страну кровью в гражданской войне. Но разве эти господа не имели 8 месяцев для своего опыта? Разве с февраля до октября 1917 года они не были у власти вместе с Керенским, когда им помогали все кадеты, вся Антанта? Тогда их программой было социальное преобразование без гражданской войны… Ленин остановился, окинул взглядом внимательно слушающий зал, а потом озорно улыбнулся и продолжил: