— На вас жалуются, что на Урале отключаются заводы, там падает… (со стороны подсказали «частота»), да, падает частота. Что это, кстати, такое? — спросил его Сталин. Читатель! Так может спросить лишь абсолютно естественный, лишенный позы и самомнения человек! Жимерин — почти мальчишка. Сталин — признанный вождь. И вождь, не боясь показаться мальчишке невеждой, спрашивает: а что это за зверь такой — частота… Жимерин объяснил, и Сталин задал второй вопрос:
— Что ты предлагаешь? Жимерин предложил решение, и Сталин тут же уловил суть. Первое впечатление не обмануло молодого наркома. За много лет последующего общения и в личных встречах, и на заседаниях Политбюро, Сталин был так же, как и в первую встречу, внимателен и терпелив. Возразил он Жимерину один раз — в споре по поводу сооружения Кременчугской ГЭС. Встал из-за стола, подошел и поинтересовался:
— Ты долго еще будешь спорить со мной? Это первое… И второе — почему не строишь малые ГЭС на притоках Днепра?
— Берега низменные, там станции строить нельзя, товарищ Сталин.
— А ты там был?
— Не был…
— А я там воевал. Вот поезжай, посмотри, и тогда спорь. ГИТЛЕР, безусловно, уступал Сталину в умении вникнуть в суть конкретной технической проблемы. Правда, здесь со Сталиным не мог тягаться вообще никто из государственных руководителей того времени в любой стране мира. Однако и в этом отношении Гитлер, не имея никакого технического образования, был отнюдь не профаном. Далее я приведу интересное на сей счет свидетельство генерала-танкиста Меллентина. Что касается остального, то интеллекта фюрера вполне хватало для обеспечения делового уважения своего высшего окружения. Кое-кто потом утверждал в мемуарах обратное — как, например, Гальдер и другие генералы. Но это было потом, когда рейх лежал в развалинах, и Гитлера обвиняли и принижали для того, чтобы обелить себя. У Гальдера такой послевоенный подход проявился вполне определенно, но многого ли он стоит? В предвоенном служебном дневнике никакого подспудного недовольства Гитлером Гальдер не обнаруживает. И пусть нас не смущают, читатель, слова «служебный дневник». Гальдер вел его, стенографируя сведения по старой, нестандартной системе скорописи, так что это был, фактически, почти шифр. Если бы Гальдер был нелоялен, это прорвалось бы у него невольно. То есть «послевоенному» Гальдеру можно верить с большой оглядкой. С оглядкой тем более, что даже при катастрофическом для Германии исходе реальной Второй мировой войны далеко не у всех бывших соратников фюрера поднялась рука давать ему очерняющие характеристики. И уж тут-то любому положительному свидетельству можно доверять вполне, ибо лестью ничего не объяснишь. Вот что сказал о фюрере 17 июня 1945 года бывший начальник штаба оперативного управления войсками при ставке Верховного командования немецких вооруженных сил генерал-полковник Альфред Йодль, когда его допрашивали советские чекисты: «Личость Гитлера сможет охарактеризовать только история. Безусловно, он гений, необычайный человек, врожденно приспособленный к труду, вечный труженик, удивлял всех своей памятью, которая была феноменальной. Исключительно много читал и был компетентен во всех областях. В личной жизни жил так, как проповедовал — скромно и просто. Как вождь и военный руководитель исключительно быстро принимал решения. Однако где много света, там много и тени…» Еще лучшая лакмусовая бумажка — дети. Ни Сталин, ни Гитлер сентиментальными не были. И их явная слабость к детям, отвечавшим им полной взаимностью, никак не объяснить склонностью к «крокодиловым слезам»… Да, в твердости и духовной стойкости не Гитлеру было со Сталиным равняться. Так ведь Сталин и псевдоним соответствующий выбирал не зря. Это наркомы у него были «железными», а сам он был стальным! Но не с детьми. И со своими, и с чужими. Да-да, и со своими, хотя с сыновьями отношения у него складывались сложно — особенно с Василием. А Гитлер? Взяв в руки любую фотографию Гитлера или Сталина с детьми, невольно поддаешься ее обаянию. Глядя на Гитлера, склонившегося к двум очаровательным пятилетним дочерям Геббельса — Хельге и Хильде, думаешь только одно: «Эх!!!»… Причем тут уж не спишешь на преклонение детишек, внушенное взрослыми. Для этих девочек (и названных-то в честь Гитлера на «Н» — первую букву фамилии Hitler) фюрер был просто добрым дедушкой. А уж дети чувствуют фальшь разве что чуть хуже собак. Собаки, впрочем, Гитлера тоже любили. А вот письмо Сталина дочери… Я привожу его по фотокопии, помещенной в книге Александра Колесника «Главный телохранитель Сталина», состоящей не из сплетен, а из фрагментов судебного дела генерала Власика. Почерк Сталина при яркой индивидуальности настолько разборчив, что без всякой натуги читаешь: «Моей хозяюшке-Сетанке — привет! Все твои письма получил. Спасибо за письма! Не отвечал на письма потому, что был очень занят. Как проводишь время, как твой английский, хорошо ли себя чувствуешь? Я здоров и весел, как всегда. Скучновато без тебя, но что поделаешь, — терплю. Целую крепко-накрепко. Твой секретаришка Папка-Сталин Целую мою хозяюшку. 22/VII. 39»…
И ЕСЛИ УЖ мы взяли в руки небольшую по объему, но важную и полезную книгу Колесника, то всмотримся в помещенную там сыскную карточку И.В. Джугашвили из архивов царской охранки (фото в профиль, анфас, стоя), где мелкими буквами типографски набрано: «ростъ 1 метръ», и далее перед типографским же «сант.» от руки проставлено «74». Итак, рост средний. А сколько раз приходилось читать и слышать о «карлике» Сталине… Н-да… Белоснежка рядом с «гномом» ростом метр семьдесят четыре крупной не казалась бы… Вот так же нередко приходится читать о «невзрачности» Гитлера, хотя изучение фотографий убеждает в другом. Не невзрачность, а необычность. На Гитлера легко было рисовать карикатуры — он и впрямь на многих (но не на всех!) фотографиях чуть карикатурен. Однако скорее выделяется среди других так, что взгляд сразу выхватывает именно его. Не невзрачность, а непривычно выраженная индивидуальность видна в его внешнем облике. Между прочим, он нравился женщинам еще тогда, когда не был «вождем нации». А в окружении военных или в партийной среде он обретает черты подтянутости, не лишенной порой истинного величия. Вот он спускается по широкой лестнице в Нюрнберге, застегивая у горла разлетающийся на ветру плащ… Невзрачность? Ну говорящий так доказывает лишь свои психологическое и эмоциональное невежество и предвзятость… ГИТЛЕР, КАК И СТАЛИН, был предельно личностей. Правда, в иной манере, чем Сталин. Гитлера можно рассматривать как предельное выражение, как полюс политического индивидуализма. Сталин же — это полюс такого политического коллективизма, когда в коллектив входит вся страна. У магнита — два полюса, не способных существовать в одной точке. Однако на расстоянии между ними создаются мощные силовые линии. Сталину приходилось действовать быстро, не раздумывая — потому что времени для раздумий не давала жизнь. Счет шел на годы. За десять лет надо было создать страну с европейскими экономическими параметрами или погибнуть — под напором то ли англо-французов, то ли немцев. И опасность была не только внешней — троцкизм тоже был не просто реальностью, а смертельной реальностью. И для Сталина, и для страны. Наилучшие комментаторы событий, личностей и идей — это комментаторы беспристрастные. Увы, в политике беспристрастность вряд ли возможна. Впрочем, не менее ценны и положительные мнения недоброжелателей. Уж им-то верить надо волей-неволей. Поэтому за комментарием к проблеме «Сталин-Троцкий» обратимся, читатель, к академику Владимиру Вернадскому. Ему здесь можно доверять практически абсолютно — оценку Сталину Вернадский давал в личном дневнике, для чужих глаз не предназначенном. В дни процессов над троцкистами там помечено: «Политика Сталина-Молотова — русская и нужна для государства. Их партийные враги — враги и русского народа». Академик, хотя и был членом Академии наук СССР, не любил ни Сталина, ни коммунизм. Дневник вел исключительно для души, а не для куратора НКВД. Но Россию он любил. И поэтому понимал, что вести ее вперед может лишь Сталин, а погубить и выдать Западу с головой могут как раз троцкисты. А ведь, скажем, в Разведывательном управлении РККА даже в середине тридцатых годов они составляли чуть ли не костяк. Хватало их и в «родственном» ведомстве — разведке НКВД. Кого-то выявили прямо в Москве. Кто-то сбежал, но его вовремя убрали — как Игнатия Рейсса. Кто-то, как Вальтер Кривицкий, сумел ускользнуть. До того, как этого приверженца Троцкого настигли в Нью-Йорке, он выболтал «Интеллидженс сервис» и ФБР немало. Это Кривицкий чуть не сдал в 37-м нашего выдающегося разведчика Кима Филби. И не сдал только потому, что знал далеко не все. Резидент НКВД в Испании Никольский (Орлов) украл из кассы резидентуры тридцать тысяч фунтов (по тем временам лет десять-пятнадцать спокойной жизни), но увернулся от чекистской пули за счет гарантий своего молчания, данных бывшим коллегам. Гарантии он выполнил и жизнь сохранил. Одних этих (далеко не исчерпывающих) примеров достаточно для того, чтобы понять, насколько непростой была ситуация в СССР с внутренним троцкизмом, как глубоко и высоко он был «персонифицирован». Тот же Орлов имел генеральский ранг. Кривицкий руководил западно-европейским отделом разведки. Это были боевые кадры «мировой революции». А вот уверенности в том, что это и кадры Страны Советов, кадры Сталина, не было. Позднее сама жизнь доказала, что в сомнениях (и соответственно, в репрессиях) Сталина по отношению к этому слою был резон. Вот Леопольд Треппер, знаменитый «Большой шеф Красной капеллы» Разведупра Красной Армии… Его в 37-м не репрессировали, он работал на Разведупр всю войну в Бельгии и Франции, был арестован гестапо, выжил, и… И остался на всю жизнь убежденным троцкистом. Правда, в своей преданности Троцкому (и сионизму в придачу) он печатно признавался в 1975 году. Сталин к тому времени уже многие годы лежал в земле. А Гитлер? И у него политическая судьба была не из тихих. Сталину приходилось до поры терпеть троцкистов даже в близком к нему руководящем кругу. Но и Гитлеру тоже приходилось мириться — и тоже до поры, со многим и многими. Капитан Рем и другие «бонзы» штурмовых отрядов (СА) были гомосексуалистами. Гитлер относился к «нетрадиционно сексуально ориентированным» мужчинам с брезгливостью (позднее в СС за содомский грех по его указанию карали смертью). Но этих «нетрадиционных» в Веймарской Германии было пруд пруди. Зато за Ремом стояли влиятельные силы и круги с сильной потенцией далеко не только в сексуальном отношении. Был Рем и хорошим организатором — почему и считал, что Гитлеру он вполне ровня и сам мог бы стать фюрером. Пришло время — и ремов пришлось убрать. Они уже мешали не только Гитлеру, но и Германии. Так что и у Гитлера тоже хватало своих Троцких, всегда готовых схватиться за «руль», но лишь считающих, что они способны «рулить». СТАЛИНА на Западе ненавидят. Гитлера — недолюбливают. В 1997 году «Нью-Йорк таймс» составила рейтинг ста наиболее выдающихся военных лидеров всех эпох. Адольф Гитлер идет там под номером 14. Во втором десятке присутствует Петр Великий. Есть — «в задах» — Иван Конев и Георгий Жуков. А вот для того, кто пять лет управлял величайшей в мире войной, кто разгромил реального Гитлера и руководил Коневым и Жуковым, места в этом «рейтинге» не нашлось вовсе. Почему? А вот именно потому, что — повторю — убежденный, выдающийся большевик Сталин и есть военный лидер всех времен и народов номер один! Никому другому в реальной истории и близко не доводилось организовывать гигантские военные усилия громадной державы и ее войск, взаимодействовать с союзниками, принимать стратегические решения в условиях постоянного дефицита времени, в быстро меняющейся обстановке, одновременно не упускать из рук политическое и хозяйственное руководство великой страной и думать о ее будущем. Даже у Ленина были задачи скромнее, а уж о Наполеоне и говорить нечего! Однако в рейтинг попал не только Наполеон, но даже его маршал Мармон. Хотя Мармон в масштабах современной войны болтался бы где-то между уровнями командира корпуса и командующего армией. У Сталина же одних фронтов было более десятка, а число армий переваливало за полсотни! Только один человек — его оппонент Гитлер — вынужден был решать задачи равного масштаба и характера, но он их в конечном счете не решил. А Сталин решил! Собственно, и Сталин решал эти задачи не лучшим образом, но другой на его месте просто провалился бы! Черчилль до полудня не вылезал из постели — пил чай, читал письма, принимал клерков и министров. Читатель, подумай! Даже не в халате «работал», а в постели! Да если бы на Черчилля да вдруг в одночасье свалились проблемы Сталина, то как бы с ним в его «рабочей» постели какого, пардон, греха не произошло… Много говорить о таких «биографах» Сталина как Волкогонов и ему подобных, значит, не уважать себя. Их книги если кого и аттестуют, то только их самих. Это — социальный (точнее, впрочем, антисоциальный) заказ в чистом (точнее, впрочем, в грязном) виде. Сложнее с книгами типа «Взлет и падение Сталина» Федора Волкова. В 1970-1980-е годы вышло несколько его трудов по новейшей истории, написанных в типичной «советско-агитпроповской» манере. Однако его же книга о Сталине, подписанная в печать 18 марта 1992 года, уже густо пропитана «угаром перестройки». А рецензентом ее записан, между прочим, академик A.M. Самсонов. Тот самый, который десятилетиями воспевал «мудрость и руководящую роль родной Коммунистической партии», только чуть менее сладкоголосо, чем генерал от КПСС Волкогонов. Впрочем, несмотря на антагонизм фамилий, и Волков, и Волкогонов оказались в одной «стае» — фальсификаторской. Еще в 1989 году доктор исторических наук Волков вместе с другим доктором — Арутюновым сообщили, что знакомы-де с документом, подтверждающим сотрудничество Сталина с царской охранкой, а подлинник, мол, хранится в Центральном государственном архиве Октябрьской революции в фонде департамента полиции Енисейского губернского жандармского управления. Но… такого фонда никогда не существовало. Эти же «доктора» цитируют и еще одну заведомую «охранную» фальшивку. Хотя фальшивок и до этого было не одна и не две. Особенно известно так называемое письмо жандармского полковника Еремина, запущенное в оборот американцем Левиным и сработанное весьма топорно — начиная от формы углового штампа и его орфографии, продолжая ошибками текста и заканчивая явной подделкой подписи Еремина, хорошо известной архивистам по подлинным документам Департамента полиции. Так обстоит дело с одним из наиболее профессионально близких к исторической сфере клеветников на Сталина. Сталин Волкова абсолютно черен, потому что это — взгляд через черные очки. Но через очки, а не черную повязку, потому что Волкову хочется остаться в рамках исторического исследования, а не пасквиля. И в его книге хватает не только злобы, но и фактов, цифр из жизни СССР сталинской эпохи. Вот они-то Волкова и подвели: при вдумчивом чтении результат оказывается противоположным авторскому замыслу. Перед нами предстает не злобная, а великая фигура в многотрудных борениях за мощь и величие страны. ВПРОЧЕМ, что нам доморощенные «аналитики», когда есть написанное уже в наши дни сравнительное жизнеописание Сталина и Гитлера, принадлежащее перу знаменитого английского историка сэра Алана Буллока — «Гитлер и Сталин. Жизнь и власть»… Книга известная, в разных странах мира изданная и переизданная. Два тома могут вместить многое, и сэр Алан многое в них вмещает. Но чего? Казалось бы, такая книга — если это труд историка, написанный для широкой публики, — просто обязана быть не только популярной, но и историчной, то есть точной в фактах и аккуратной в концепциях. Увы, она имеет отношение скорее к рынку квази-исторической литературы, но никак не к истории. Случай сэра Алана весьма свеж и показателен. Вот и остановимся на нем немного, читатель… Ну можно ли всерьез принимать историка, который ссылается на цифровые оценки, касающиеся репрессированных, сделанные физиком Сахаровым? Крупнейший (что подтверждают все мои оружейные коллеги — физики-теоретики) специалист в своей области, Сахаров в истории и политике разбирался (тут уж я и сам могу оценку дать) чуть лучше, чем в палеонтологии. Чтобы в этом убедиться, достаточно познакомиться с печатными «изысканиями» его политической «мысли». Но это так — мелочи. Чтобы понять уровень «историчности» и «основательности» сэра Алана, достаточно открыть наугад почти любую из страниц его «сталинско-гитлеровской» эпопеи и сравнить утверждения, там имеющиеся, не с историческими триллерами, а с историческими данными. Скажем, Буллок может написать так: «Хотя рабский (?!. — С.К.) труд в лагерях был и не очень производителен, все же он составлял часть советской экономики: миллионы трудились в шахтах, полтора миллиона на стройках, прокладывали железнодорожные пути». Это написано не фантастом или бульварным писакой. Это написано историком! Он может не приводить цифр, но он их обязан знать. Только зная их, он может выстраивать свой рассказ. Итак, по Буллоку, в сталинском СССР были миллионы одних лишь рабов-шахтеров. Что ж, сверимся с цифрами… В 1913 году в России имелось 643 745 горнозаводских и горнорудных рабочих. Это всего — не только на шахтах. Число врубовых машин не достигало сотни, а удельный вес механизированной добычи угля не добирался до двух процентов (1,7 %). Практически вручную тогда добывалось 29 117 тысяч тонн угля. Ко временам, описываемым Буллоком, добыча угля в СССР возросла до 64 миллионов тонн в 1932-м и 128 миллионов — в 1937-м году. Однако и одних лишь тяжелых врубовых машин стало 1278. Отбойных молотков — почти семь тысяч! А механизированная выемка угля достигла к 1937 году 89,6 % (в Германии — 84,7 %, в США — 77 %, в Англии сэра Алана — 51 %). Правда, катали добытый уголь еще больше чем наполовину вручную. Так что число шахтеров в стране по сравнению с 1913 годом уменьшилось не так уж и сильно. Но «миллионами», где-то «отысканными» Буллоком (да еще одних лишь рабов-заключенных!), там и не пахло. А о Гитлере лидер английских историков может написать, что он к 1934 году «примирился с тем обстоятельством, что экономическое возрождение и перевооружение Германии невозможно без сотрудничества с элитой традиционных сословий общества: офицерством, чиновничеством и предпринимателями». Зная, как тесно Гитлер был связан с элитой уже на рубеже двадцатых-тридцатых годов (иначе он не поднялся бы при всех своих талантах политика), и зная то, что тайной это давно не является, можно лишь посмеяться над сэром Аланом вволю. Далее, читатель, мы не раз увидим, что Гитлер не просто сотрудничал, а активнейше привлекал на свою сторону элиту с самого начала серьезной политической деятельности. Уже во время неудачного путча 1923 года фюрер шел под руку с генералом Людендорфом, а к началу 1930-х его союз с промышленной и служилой элитой, с фон Папеном и фон Бломбергом, с промышленниками Кирдорфом и Тиссеном был не просто состоявшимся фактом, а фактом решающим! Сэр Алан, следуя, надо полагать, за Плутархом, использовал опыт сравнительного жизнеописания. И поэтому порой соединяет в одной фразе обоих своих героев. Например, вот так: «Если Сталин видел в кулаке главное препятствие для осуществления программы модернизации сельского хозяйства, то Гитлер провозгласил крестьянство «вечно живой основой немецкой нации». Ну кулак и единоличник в СССР действительно стали к концу 1920-х годов главными тормозами для сельского хозяйства. Я — не сэр Алан, и чтобы показать это, обращусь к цифрам. По данным авторитетнейшего эксперта Николая Кондратьева, в 1913 году в России имелся избыток хлебов в 656 022 000 пудов (более 10 миллионов тонн). Это всех хлебов — продовольственных, кормовых и второстепенных. Соответственно высок был и экспорт. Но тот же Кондратьев открывает секрет такого «изобилия»: низкое, недостаточное внутреннее потребление. Средний житель Российской империи довольствовался нормой на два с половиной пуда меньшей, чем француз, на пять с лишним меньшей, чем немец, и на шесть — чем бельгиец. Короче — недоедал… Зато, как сейчас любят хвалиться, «русский рубль стоял высоко»… Позже я скажу об этом более подробно, но можно сразу заявить, что в условиях царской России сравнять русского с немцем в потреблении было невозможно даже при полном отказе от экспорта. Весь экспортируемый «избыток» был бы съеден раньше, чем этого (то есть потребления продуктов питания русской массой, хоть как-то равного европейскому) удалось бы достичь! Есть такой анекдот о генерале, проверявшем некий полк.
— Ну, как вас кормят, ребята? Хватает? — спросил инспектор у стоящих в строю солдат.
— Хорошо кормят, еще и остается! — дружно ответил строй.
— А что вы делаете с остатками?
— Да-а… Доедаем… Для царской России это был не анекдот. И о том, что русский мужик — «вынужденный вегетарианец», говорилось с трибуны дворянских съездов! Пришла революция, и лишь после нее, покончив с гражданской войной и интервенцией, Россия в середине двадцатых годов наконец-то впервые наелась. Хотя бы хлеба! Вывоз его был мал. Раз в десять меньше царского. Но без товарного (то есть на рынок) производства зерна сельского хозяйства нет. Есть лишь первобытное. Кто мог в СССР создать хлебные массы? Кулак? Он что — дурак? Много хлеба — низкие цены. Да создать подлинное хлебное изобилие кулаку было и не под силу. Середняк? Этот, хотя и давал в конце 1920-х годов товарного зерна в шесть раз больше, чем немногочисленные тогда колхозы, кормил прежде всего сам себя. Бедняк (пусть и немногочисленный) не кормил, а кормился… Выходило, что дело было не во взглядах Сталина на «модернизацию сельского хозяйства», а в жесткой необходимости этой модернизации для будущего России. Вот почему программа Сталина и ВКП(б) в части села оказалась исторически и экономически состоятельной. Внимательное, с карандашом в руках, изучение таблиц по производству хлебов в России и СССР начиная с XX века и до рубежа 1950-х годов, убедительно доказывает: Сталин был прав! После «перегибов» и «великих переломов» начала 1930-х годов сельскохозяйственное производство всех видов в СССР стало резко и главное — устойчиво возрастать. Если бы история пошла не по тому реальному пути, по которому она пошла, а по рациональному (то есть — без войны с рейхом), то к мирным 1942–1943 годам зерновой проблемы в СССР не было бы. А к 1947-1948-му, смотришь, не было бы и проблемы с мясом… Однако Буллок не только опорочил сельскохозяйственную политику Сталина, но и политике Гитлера выдал неоправданно лестную аттестацию насчет — как там? — «живой основы». Он и тут «забыл» кое-что нам сообщить. В Германии сельское хозяйство давно было товарным. То есть, средний крестьянин работал не на желудок, а на рынок. Ведь Германия по сравнению с Россией и развита была к началу века намного лучше. Тем не менее, с приходом к власти Гитлера число крупных поместий размером свыше 1000 гектаров (как раз приличный колхоз!) возросло на 891 единицу. (А сколько их было и до этого?!) Земельная площадь же крупных хозяйств увеличилась на три миллиона гектаров. Зато около полутора миллионов крестьян разорилось. И вынуждено было переселяться в города. Удивляться нечему — процесс укрупнения сельских хозяйств шел повсеместно, по всему миру, а не только в СССР. А теперь вернемся еще раз к «миллионам рабов» Буллока на шахтах Союза. С «миллионами» мы, правда, вроде бы разобрались. А как быть с «рабским трудом»? Что ж, читатель, и здесь схемы буллоков ломаются легко, потому что они гнилы изначально. Система ГУЛАГа в СССР 1930-х годов — это сложное явление, и настоящий (то есть честный) историк должен подходить к ней особенно тщательно. Чтобы показать всю неоднозначность той эпохи, я немного остановлюсь лишь на одной из трагических гулаговских судеб. Судеб, завершившихся, между прочим, вначале освобождением, а через несколько лет — вторичным арестом и расстрелом. Георгий Иванович Поршнев, весьма крупный книговед… Работал, ездил в Германию. А в начале тридцатых стал заключенным на Беломорканал строе. Его письма к дочери, изданные в 1990 году, показывают, как тогда все было непросто… Вот письмо от 3 апреля 1932 года: «Устремлений никаких… Я разучился размышлять, сознание не озаряется мечтой… Я по-прежнему верю в прогрессивный ход исторического процесса, восхищаюсь соцстроительством и сам по мере сил и разумения участвовал в нем, но меня давит обрушившийся на меня позор и полное игнорирование личности, человека»… Казалось бы — вот он, приговор «рабскому труду» устами самого «раба». Но тон письма от 1 мая уже иной: «Мир хорош! Май — праздник не хуже пасхи. Природа его еще ласковее, а смысла неизмеримо больше. Сегодня меня не смущают даже гримасы истории и превратности судьбы. Я слушаю прибой общественного возбуждения Москвы, Ленинграда, Харькова (у «рабов» Беломорстроя были не только радио, но и свои газеты, журналы. — С.К.), завидую идущим в колоннах и созерцающим их и радуюсь. Да, мир хорош, дочка! Умирать еще рано, тем более, что в наши беспокойные годы и покойникам покоя нет»… А уж письмо от 4 июля вообще рисует очень странный для «сталинского»-де «раба» образ жизни: «Вновь, милая, роюсь в книжной пыли, купаюсь в легендарном Онего и брожу по медвежьим горам. Погода прекрасная, столь же очаровательно озеро (и пляжи, как в Евпатории)». Прошел год. И «рабские» письма приобретают вообще невероятный вид: «От книжной повинности, дорогая, ты совсем освобождаешься. Премного сыт. В очереди стоят Роллан, Гете, Блок, Тынянов («Восковая персона»). Рука тянется к журналам («Кр. новь», «Нов. мир», «Звезда», «Октябрь» и проч.), к Реформатскому («Техническая редакция книги»), Кугелю, Боборыкину… Жду и ищу Белого «Маски». «Поэзия и правда» Гете разочаровала»… Вот так-так! Как это понимать? Это зачем же «рабам» (а речь о рабочей библиотеке для заключенных и вольнонаемных) Тынянов? Ну писал бы «раб» о том, что его разочаровала баланда — тут бы все было на месте. А Гете? Ну искал бы он лишний черный сухарь, так нет — подай ему Белого! Да не хлеба, а поэта… Через три дня новое сообщение — о неком открытии. Что могло обрадовать «раба» на этот раз — дыра в колючей проволоке или в стене продовольственной кладовой? Нет: «Калевалу» открыл!»… Н-да… В «рабскую» концепцию это все втискивается едва ли. Хотя трагедию не отменяет. Да что до наших болей сэру Алану! Ему сподручней довольствоваться полуфальшивками Солженицына. Уж они-то в его «историческую» концепцию вписываются идеально. «ТРУДЫ», подобные книге Буллока, как и ее саму, можно было бы вот так — критически перелистать страницу за страницей. Но в конце-то концов, я пишу собственную книгу, а не рецензию на чужие. И так подробно остановиться на одной из них мне пришлось для того, чтобы ты, читатель, мог в какой-то мере убедиться сам: много ли правды пишется о Сталине и Гитлере даже спустя полвека после того, как закончилась их бурная, непросто понимаемая эпоха. Ведь историческая ценность написанного буллоками и волкогоновыми — совсем не ноль. Тут мы имеем дело с резко отрицательной величиной, активно вычитающей из восприятия общества подлинное понимание истории факт за фактом. Истину за истиной… У реального Сталина, не говоря уже о реальном Гитлере, легко отыскать грубейшие просчеты и не передергивая прошлое. Причем реальный Сталин, за которым его реальные исторические дела и их результаты, и реальный Гитлер, за которым его реальные исторические дела и их результаты, — несравнимы. ГУЛАГ времен Сталина был суровой чертой времени, Освенцим и Бухенвальд — гнусной. Русский солдат Сталина встал посреди Берлина со спасенной под пулями немецкой девочкой, а германские молодые парни таким же русским девочкам подчас разбивали головы о дверной косяк. Реальный Гитлер вознесся черной копотью в дымный воздух столицы рейха, а реальный Сталин прошел в белоснежном кителе по ее улицам на Потсдамскую конференцию победителей. Этого не вырубить из Истории, не выгрызть «волкогоновыми» зубами и не вытянуть из нее никакими волами («Bullock» по-английски «вол»). На прошлое и на его основные политические фигуры надо смотреть не мутным взором, не через черные, розовые или голубые очки. В них надо всматриваться внимательно и непредубежденно, чтобы увидеть их всесторонне. Только тогда прошлые эпохи можно понять верно, то есть увидеть их такими, какими они были, а не оказались представленными позже лукавыми или неумными комментаторами. А тогда можно будет выделить в прошлом главное. И только тогда оно может помочь нам в создании лучшего будущего. У реально сложившихся к лету 1941 года Сталина и Гитлера, СССР и рейха не оказалось ничего общего, кроме общей войны. И тем не менее, у них — реальных же — имелся шанс обрести общее созидание и общий мир. То, что шанс не был использован, не отменяет самого факта: шанс был…
ГЛАВА 3. «Мальчик в штанах» и «мальчик без штанов»…
Первая мировая война очень уж немцев с русскими не рассорила. Хотя особой теплоты между двумя народами не было, не было между ними и традиций вражды. Неприязнь — да, была… Великий наш сатирик Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин в очерках «За рубежом» привел «Разговор мальчика в штанах и мальчика без штанов»… И я очень рекомендую читателю прочесть его полностью, а сам приведу лишь пару отрывков из его начала и заключительной части. Итак, посреди «шоссированной улицы немецкой деревни» вдруг «вдвинулась обыкновенная русская лужа», из которой выпрыгнул русский «мальчик без штанов» для разговора с немецким «мальчиком в штанах». Хозяин, протягивая руку, приветствовал гостя:
— Здравствуйте, мальчик без штанов! Мальчик без штанов, на руку внимания не обратив, сообщил:
— Однако, брат, у вас здесь чисто! Хозяин был настойчив:
— Здравствуйте, мальчик без штанов!
— Пристал как банный лист… Ну, здравствуй! Дай оглядеться сперва. Ишь ведь как чисто — плюнуть некуда! Вот так и начался этот знаменательный разговор, в котором русский был напорист, а немец — доказателен. В конце же его «мальчик в штанах» сказал:
— Мы, немцы, имеем старинную культуру, у нас есть солидная наука, блестящая литература, свободные учреждения, а вы делаете вид, как будто все это вам не в диковину. У вас ничего подобного нет, даже хлеба у вас нет, — а когда я, от имени немцев, предлагаю вам свои услуги, вы отвечаете мне: выкуси! Берегитесь, русский мальчик! Это с вашей стороны высокоумие, которое положительно ничем не оправдывается! На что «мальчик без штанов» ответствовавал:
— Л надоели вы нам, немцы, — вот что! Взяли в полон, да и держите! Правду ты сказал: есть у вас и культура, и наука, и искусство, и свободные учреждения…Да вот что худо: кто самый бессердечный притеснитель русского рабочего человека? — немец! кто самый безжалостный педагог? — немец! кто самый тупой администратор? — немец!... Правда была и за тем, и за тем… Мы, русские, прошли до Амура и мыса Дежнева без немцев. И немцы смотрели на русских — не на своих партнеров, а на русскую массу — свысока. Однако ведь и было у нас так много расхлябанности, что немецкая собранность часто воспринималась нами с протестом не по причине немецкого высокомерия, а по причине нашего разгильдяйства, укорачивать которое не желали ни мальчики, ни дяди без штанов. Мы слишком уж часто надеялись на русское «авось». А вот немцы веками вырабатывали в себе ежедневную основательность. Увы, мальчики так друг друга и не поняли, так ни на чем и не сошлись и закончили так.
— Только жадность у вас (у немцев. — С. К.) первого сорта, и так как вы эту жадность произвольно смешали с правом, то и думаете, что вам предстоит слопать мир… Все вас боятся, никто от вас ничего не ждет, кроме подвоха. Есть же какая-нибудь этому причина!
— Разумеется, от необразованности. Необразованный человек — все равно, что низший организм, а чего же ждать от низших организмов!
— Вот видишь, колбаса! тебя еще от земли не видать, а как уж ты поговариваешь!
— «Колбаса»! «выкуси»! — какие несносные выражения! А вы, русские, еще хвалитесь богатством вашего языка!.. Между тем дело совершенно ясное. Вот уже двадцать лет, как вы хвастаетесь, что идете исполинскими шагами вперед…и что же оказывается? — что вы беднее, нежели когда-нибудь…, что никто не доверяет вашей солидности, никто не рассчитывает ни на вашу дружбу, ни на вашу неприязнь… Сколько в этих словах Щедрина, вложенных в уста немецкого «мальчика в штанах» боли и горечи за родной, любимый, но такой удручающе непутевый русский народ, чей изначально активный, деятельный национальный характер был изуродован и изломан веками татарщины, а потом — неумной жадностью русского правящего слоя… А вот другое, фактически документальное свидетельство такого глубоко русского и глубоко знающего Россию человека как Леонид Павлович Сабанеев. В конце семидесятых годов XIX века знаменитый охотовед в монографии «Волк» писал: «Крестьяне наши, вследствие недостатка предприимчивости, к тому же лишенные опытных руководителей, почти беззащитны от волков. Кроме того, наши поселяне отличаются еще чрезвычайной беспечностью: целая деревня, например, поручает свое стадо увечному или юродивому пастуху или мальчишке-подпаску, которые, конечно, не могут служить надежной защитой при нападении хищников. Между тем как в Германии при первом известии о появлении хищника все огромные селения поголовно ополчаются и устраивают на него правильную атаку. У нас подобное преследование составляет дружное редкое исключение». Деталь народного быта… И она же — примета народной судьбы… НЕМЕЦ Георг Вильгельм Рихман учился в университетах в Галле и Йене, а с двадцати четырех лет жил в Петербурге, был ближайшим сотрудником Ломоносова. В сорок два года, 26 июля 1753-го, при проведении опытов с незаземленной «громовой машиной» он погиб от удара молнии — на русской земле, во имя русской науки. Много с той поры отгремело громов и над Петербургом, и над Берлином, и над Европой. Отгремела Первая мировая война. В начале двадцатых годов Германия экономически постепенно восстанавливалась, но в политическом отношении оставалась совершенным изгоем. В схожем положении оказалась и Советская Россия: Гражданская война практически закончилась, последние интервенты — японские — готовились убраться из России и в ноябре 1922 года, наконец, убрались. Но политическая наша изоляция была фактически полной. Впрочем, оторванным от нормальной, официальной политики оказалось государство как таковое, а политическая активность СССР в рамках работы Коммунистического Интернационала была значительной — особенно в Германии. В мае 1921 года с канадским паспортом и партийным псевдонимом «Герта» на подпольную работу в Берлин была направлена Елена Стасова — родственница всех известных в русской истории Стасовых и сама тоже знаменитая. Фиктивно выйдя замуж и получив немецкий паспорт на имя Лидии Вильгельм, она провела в Германии пять лет. Компартия Германии так и не стала решающей силой рабочего класса, но определенное влияние у нее было. Немецкие социал-демократы заявляли, что нельзя-де социализировать нищету. Надо, мол, вначале восстановить работающий капитализм, а потом уж думать о социальных сдвигах. А такие воззрения устраивали далеко не всех рабочих, и часть их предпочитала коммунистов. Коминтерн из Москвы работал над германской революцией, особенно же активны были Зиновьев и Троцкий. Уже в этом обстоятельстве содержалась политика двойного стандарта тогдашнего полутроцкистского СССР по отношению к Германии. С одной стороны, мы там готовили свержение Веймарского режима, а с другой… Вот что было с другой… 10 апреля 1922 года в Италии, в Генуе, открылась международная экономическая и финансовая конференция. Генуя — это первая попытка найти общий язык между Западом и РСФСР на наиболее весомой — материальной, экономической основе. Но Запад не захотел честных расчетов, хотя и лукаво предлагал России займы. Как и во времена незабвенного Витте, займы должны были сыграть роль хомута, который надеть легко, а снять трудно. Англичанин Ллойд Джордж был притворно озабочен будущим России. Америка, по ироничному замечанию члена нашей делегации Рудзутака, «присутствовала в Генуе как сторожевой пес, следящий за тем, чтобы никто не утащил ту кость, которую грызть он считает своим правом». Французский военный министр Барту громил Советы с трибуны конференции. И с нее же на двух языках прозвучала речь советского наркома иностранных дел Георгия Васильевича Чичерина. Собственно, Чичерин руководствовался инструкциями Ленина, а суть их была такой: «Оставаясь на точке зрения принципов коммунизма, Российская делегация признает, что в нынешнюю историческую эпоху, делающую возможным параллельное существование старого и нарождающегося нового социального строя, экономическое сотрудничество между государствами, представляющими эти две системы собственности, является повелительно необходимым для всеобщего экономического восстановления». Казалось бы, предложение разумное, но Запад настаивал на уплате царских долгов и компенсаций за экспроприированную собственность. 14 апреля в 10 утра на вилле Альбертис встретились Ллойд Джордж, Барту, итальянский министр иностранных дел Шанцер, бельгиец Жаспар и наши представители — Чичерин, Красин и Литвинов.
— Господа, — сообщил Ллойд Джордж, — мы решили организовать неофициальную встречу, чтобы прийти к какому-то выводу. Что думает господин Чичерин о программе наших экспертов?
— Только то, что она совершенно неприемлема ни политически, ни экономически. Мы должны платить одних процентов полтора миллиарда золотых рублей — это сумма довоенного экспорта России. А ведь у нас, господа, есть и встречные контрпретензии. Продолжалась беседа в таком вот духе часа полтора. Потом решили сделать перерыв до трех часов, и Ллойд Джордж пригласил всех на завтрак. Но в этот день ему и его коллегам пришлось расстаться с Чичериным несолоно хлебавши: мы объявили, что можем обосновать контрпретензии на 39 миллиардов золотых рублей. Коль так, говорить далее не имело смысла — все претензии Антанты в этом золотом море мгновенно тонули. Препирательства продолжались, но становилось ясно, что Генуэзская конференция закончится ничем. Антанта не хотела понять очевидного: новая свободная Россия отвоевала право распоряжаться собой сама, не признает старых хомутов и не потерпит новых. Желая невозможного, Запад не получил ничего, хотя мы шли на то, чтобы бывшие собственники получали у нас преимущественные права на концессии и аренды. ЗАТО через неделю после начала конференции в местечке Рапалло под Генуей нарком Чичерин и министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау подписали договор между РСФСР и Германией. Впервые этот договор Чичерин предлагал Ратенау 4 апреля, когда наша делегация была в Берлине проездом в Италию. Ратенау же надеялся в Генуе больше выторговать у Запада на антисоветской позиции. Но там его ждал полный крах — союзники не желали рассматривать Германию как серьезного партнера. И вот тогда заведующий восточным отделом МИДа Веймарской республики Мальцан поздней ночью устроил с Ратенау и коллегами историческое «пижамное совещание» в гостинице, результатом которого стало решение о заключении договора, получившего название «Рапалльский». Россия и Германия восстанавливали дипломатические и консульские отношения и режим наибольшего благоприятствования в торговле. Провозглашалось экономическое сотрудничество и взаимный отказ от всех имущественных и финансовых претензий. Немцы отказывались от возмещения за советские меры национализации, русские — от компенсаций, положенных России по Версальскому договору. Статья 116 Версальского ультиматума-договора давала России право на возмещение военных долгов за счет Германии на сумму 16 миллиардов золотых рублей. Кроме того, по статье 177 мы имели право на репарации. Расчет был неглупым: эти не золотые, а на деле — «бумажные» (и никакие иные) — миллиарды, буде их Россия с Германии начала бы востребовать, на долгие годы осложнили бы наши отношения с Германией. Однако Россия на версальские «приманки» не поддалась. Уже в октябре 1920 года Ленин говорил, что версальские условия продиктованы «разбойниками с ножом в руках беззащитной жертве». Советская Россия не признавала Версальского договора с момента подписания и это было единственно мудрым решением. Не отказались мы от своей позиции и в Генуе, в Рапалло. Провокация Антанты не сработала.
— Это потрясет мир! Это сильнейший удар по конференции! — вскричал американский посол в Италии Чайлд, узнав о вестях из Рапалло. А «Обзорная записка о международном положении Советской России», написанная Чичериным еще до окончания Генуэзской конференции, оценивала ситуацию так: «Если в Генуе мы не получили бы ничего, кроме русско-германского договора, то и из-за этого стоило туда прийти». Да уж, что точно, то — точно. ВОТ ТАК и началась новая история новых отношений новых России и Германии. История непростая и неровная, потому что у идеи тесных связей двух стран, как и ранее — до Первой мировой войны — было много влиятельных недругов как вне Германии и России, так и внутри них… Сразу после франко-бельгийской оккупации Рура Народный комиссариат иностранных дел РСФСР направил 17 января 1923 года ноту посольству Германии в Москве, где было сказано: «Российское правительство, выражая глубокое сочувствие русских трудящихся масс германскому народу, с неослабным вниманием следит за ходом событий, полное веры в духовную мощь германского народа, которая даст ему возможность преодолеть тяжелые препятствия, поставленные преступной волей французского и бельгийского правительств на пути его исторического развития». И одними нотами мы не ограничивались. Еще до Рапалло начало развиваться наше взаимное сотрудничество даже в такой тонкой сфере как контакты рейхсвера с Красной Армией. 11 августа 1922 года было заключено первое временное соглашение между ними. А вот что Ленин писал Троцкому в ноябре 1921 года: «К сожалению, немцы чересчур осторожны (в неофициальных экономических переговорах. — С. К.). Надо бы поставить вопрос в упор и точный: чего Вы от нас хотите? договора без Англии? С удовольствием! Давайте скорее проект, и мы подпишем». Да, немцы осторожничали. Лишь 23 марта 1922 года РСФСР — после ряда колебаний с немецкой стороны и наших угроз снизить немцам квоту в советском заказе на паровозы — сдала в концессию компании «Фридрих Крупп в Эссене» 50 тысяч десятин в Сальском округе Донской губернии сроком на 24 года «для ведения рационального сельского хозяйства». «Крупп» обосновывался там со всем инвентарем и сооружениями, а в качестве платы передавал советской стороне пятую часть урожая, но главное — опыт. Эта сельскохозяйственная концессия существовала на Дону до октября 1934 года. В мае 1921 года (тоже до Рапалло) торговый представитель РСФСР Борис Стомоняков и член правления известного нам Гамбургско-Американского акционерного общества торгового пароходства Теодор Риттер подписали протокол о создании Русско-Германского транспортного общества «Дерутра» — первого из ряда таких совместных обществ. Между прочим, дело было таким выгодным, что концерн Уильяма Аверелла Гарримана быстренько оттяпал у «Гамбург-Америка линие» половину ее пая. Мы не возражали — наши голоса сохранялись, зато впервые налаживались прямые связи с американским крупным капиталом. Вещь, ничего не скажешь, — нелишняя. 23 января 1922 года, имея в виду предстоящую Генуэзскую конференцию, Ленин писал: «Для нас было бы бесконечно важно заключить хоть один, а еще лучше несколько договоров на концессии именно с немецкими фирмами». А 26 января он отправляет Смилге (тогда начальнику Главного управления по топливу) в Берлин свирепую шифрограмму: «По соображениям не только экономическим, но и политическим нам абсолютно необходима концессия с немцами в Грозном, а если возможно, и в других топливных центрах. Если Вы будете саботировать, сочту это прямо за преступление». И подстегнутые Смилга и Стомоняков 31 января беседуют с представителями «Deutsche Bank» о нефтяных концессиях по всему Грозному и в Баку. А в это же время… Коминтерн Зиновьева готовил в Германии революцию. Будущий советский разведчик Шандор Радо, направленный из Москвы в Германию, был тогда начальником штаба и руководителем пролетарских сотен в Лейпциге. На руках он имел запечатанный пакет, вскрыть который мог только после прибытия специального партийного курьера. По позднейшим описаниям Радо, план был таков: поднять вооруженные отряды одновременно на севере — в Гамбурге, и в Средней Германии — в Лейпциге и Галле; после захвата этих трех городов наступать на Берлин. В Тюрингских горах намечалось создать оборонительный рубеж против реакционной Баварии. В ночь с 22 на 23 октября Радо ждал курьера. На нелегальных сборных пунктах тысячи рабочих Лейпцига с оружием в руках ждали сигнала Радо. Но в половине первого ночи пришел приказ — не выступать. Всеобщий съезд германских заводских комитетов, который заседал в Хемнице, подать клич не решился. И только в Гамбурге, куда курьер опоздал, 23 октября под руководством Тельмана рабочие и моряки пошли на баррикады, но восстание подавили. К слову, через полмесяца в баварской столице Мюнхене также неудачно выступит в «пивном путче» Адольф Гитлер. К середине 1923 года Ленин был уже тяжело болен. Фактически страной и партией все более руководил Сталин, но влиятельные Троцкий, Зиновьев и близкие к ним круги партийной элиты делали все, чтобы Сталина свалить. Его авторитет уже очень сильно мешал их «перманентно-революционому» авантюризму и все более разворачивал Россию лицом не к Европе, а к самой себе. Перспективы «германской революции 1923 года», как ее называл Троцкий, Сталин оценивал прохладно. В августе 1923-го он писал Зиновьеву и Бухарину: «Должны ли коммунисты стремиться (на данной стадии) к захвату власти без социал-демократов, созрели ли они уже для этого, — в этом, по-моему, вопрос. Беря власть, мы имели в России такие резервы, как: а) мир, б) землю крестьянам, в) поддержку громадного большинства рабочего класса, г) сочувствие крестьянства. Ничего такого у германских коммунистов нет. Конечно, они имеют по соседству Советскую страну, но что мы можем дать им в данный момент?». Один раз — в 1918 году Троцкий и Бухарин уже готовы были пойти «на утрату Советской власти» во имя германской революции, без которой русская революция (по их мнению) теряла смысл. Теперь эта нехорошая история повторялась, втянутым в нее оказался еще и Зиновьев. Тут можно было усмотреть уже систему и намеренную злую волю. Ведь коммунисты в Германии могли поднять лишь смуту. Условий для победы у них не было. Только что образовавшийся СССР еще не отошел от неудач польской войны, и прорваться в Германию через Польшу мы просто не смогли бы. Народ — крестьянский в массе своей — такой «р-революционной войны» не понял бы и не принял. И то, на чем настаивали Троцкий, Зиновьев и Бухарин, относилось к самым сладким мечтаниям самых злобных врагов новой социалистической России. ЛЛОЙД ДЖОРДЖ относился к таким нашим врагам еще до революции — потому что никак иначе относиться к России человек его политической судьбы не мог. Встревоженный фактором Рапалло, он считал: «Величайшая опасность в данный момент заключается в том, что Германия может связать свою судьбу с большевиками и поставить свои материальные и интеллектуальные ресурсы, весь свой огромный организаторский талант на службу революционным фанатикам… Такая опасность — не химера». И так думал не один Ллойд Джордж. Конечно, хитрый англичанин преувеличивал, но не более того. Общую будущую картину он обрисовал точно: именно потенциал Германии и ее экономика сыграли выдающуюся роль в создании мощной советской экономики. Позже — мы это еще увидим — Ллойд Джордж и сам имел достаточно политической опытности, чтобы понимать, что к чему… Но, возможно, он подсознательно тревожился и потому, что его мучили давние тревоги еще довоенной поры. Ведь еще в 1904 году читатели Англии были взбудоражены переводом книги Августа Нимана «Мировая война, немецкая мечта». Имелся и подзаголовок — «Завоевание Англии». Одной из идей книги был континентальный союз Германии и России. А уже после Первой мировой войны, в 1918 году, в Германии была популярна книга немецкого профессора В. Дайа, проповедовавшего «новый тройственный союз XX века» — Германии, России и Японии. Умен был немецкий профессор, что и говорить! Прямой союз Советской России и Веймарской Германии был, конечно, невозможен, и вряд ли это надо подробно доказывать. Но с середины двадцатых годов в наших взаимных отношениях постепенно восстанавливается давно забытая широта. Русские и немцы начинают сотрудничать в такой деликатной области как военная. Вокруг этой темы сейчас существует много спекуляций, однако достаточно познакомиться с совершенно секретным (естественно, тогда) докладом начальника Разведывательного управления Штаба РККА Яна Берзина от 24 декабря 1928 года «О сотрудничестве РККА и рейхсвера», чтобы понять: наши военные контакты были хотя и устойчивыми и взаимно выгодными, но достаточно скромными. И все же они были: совместная танковая школа в Казани, авиационная школа в Липецке, химическая станция «Томка», обмен академическими идеями и взаимное ознакомление с военным строительством. «Крупп» теперь торговал с нами не только паровозами, а еще и военными технологиями. В его конструкторском бюро в Эссене появился «русский отдел», а немецкие конструкторы работали в СССР. Впрочем, в двадцатые годы Россия только собиралась с силами для индустриального рывка, и немцы тогда поставляли нам не столько промышленное оборудование, сколько готовые промышленные товары. И все еще было впереди. Зиновьевская активность в Германии тоже начинала спадать. Она все более приобретала троцкистский характер и все более вредила советско-германским отношениям. В компартии Германии взяла верх группа Рут Фишер и Маслова, которых Троцкий хвалил взахлеб, так что члену Оргбюро ЦК КПГ товарищу «Герте», то есть Елене Стасовой, дремать не приходилось. В декабре 1925 года она через Мехлиса обратила внимание Сталина на ошибки Зиновьева и даже на намеренную дезинформацию, которой он снабжал ЦК ВКП(б). Стасова предложила отозвать ее в Москву для исправления положения, и с февраля 1926 года уже работала в Информбюро ЦК. Общими усилиями большинства членов Политбюро Зиновьева, Троцкого и Коминтерн как-то на время окоротили. Возмущался политикой Зиновьева и наркоминдел Чичерин. Георгий Васильевич был фигурой не просто незаурядной, а цельной и противоречивой одновременно. Вряд ли могло быть иначе у человека, который по воспитанию, по происхождению принадлежал к имущему слою, а с тридцати трех лет всего себя отдал делу освобождения от эксплуатации неимущего люда. Он родился в 1872 году в старинной и знатной семье довольно богатого тамбовского помещика. Отец был отставным дипломатом, и вообще род Чичериных относился к «дипломатическим». Его родоначальник итальянец Чичерини приехал в Москву в 1472 году в свите византийской царевны Зои Палеолог — жены Ивана III царицы Софьи. Дядя будущего пролетарского наркома Борис Чичерин был знаменитым историком и лидером русского либерального дворянства, а сам племянник закончил историко-филологический факультет Петербургского университета и начинал службу в главном архиве российского МИДа. Он был полиглотом и блестящим музыкантом. Уже в двадцатые годы первый посол Германии в СССР граф Брокдорф-Ранцау как-то устроил обед в честь гастролировавшего в Москве знаменитого берлинского пианиста. Маэстро благосклонно сыграл нечто технически сложное. Чичерин, тут же сев за рояль, сорвал аплодисменты погромче, чем профессионал-виртуоз. И гости хлопали ему не из дипломатической вежливости — просто нарком играл лучше. Бывший изящный любитель хорошо одеться начал донашивать порыжевшие крылатки, а после революции надел гимнастерку. Гурман и ценитель дорогих вин стал вегетарианцем и трезвенником. Тонкий исследователь творчества Моцарта сутками распутывал сомнительные дипломатические узлы, навязанные Западом. Но от себя не уйдешь — как Чичерин не воспитывал в себе жесткость, личностью он был мягкой и иногда опасно уступчивой. 20 и 22 января 1922 года он предлагал в письмах Ленину вот что: «Если американцы будут очень приставать с требованием representative institutions (представительных учреждений. — С.К.), не думаете ли, что можно было бы за приличную компенсацию внести в нашу Конституцию маленькое изменение?» Чичерин имел в виду представительство в Советах паразитических элементов (например, нэпманов, священников). Ленин слова «можно было» подчеркнул четыре раза, на полях поставил три вопросительных знака, а потом приписал: «сумасшествие!!». Владимир Ильич хотел «тотчас и насильно» сослать Чичерина в санаторий, но кончилось тем, что фактическим главой делегации поехал-таки нарком, а наша делегация в Генуе обязана была не отходить от подробных инструкций. Ленин (номинальный глава делегации) разработал их так детально и умно, что все возможные ходы Антанты и немцев были им учтены заранее. А вот чего у Чичерина было не отнять — так это широты и глубины внешнеполитического взгляда и обоснованности дипломатических концепций. Он знал дипломатическую историю что называется с пеленок. Он не столько изучал ее, сколько впитывал, играючи, в буквальном смысле этого слова во время детских игр под разговоры взрослых. И поэтому он, с одной стороны, предостерегал от недооценки враждебности к нам Англии, а с другой — говорил о важности для нас хороших отношений с Германией. К Франции он относился так, как это от национально мыслящего русского дипломата и требовалось, то есть — как к Франции. 26 октября 1925 года Чичерин написал письмо французскому премьеру Эдуарду Эррио, который восстановил дипломатические отношения с нами. Я приведу это письмо полностью, читатель, потому что его можно считать образцом — здесь нет ни одной конкретной мысли, обязывающей нас перед Францией, но все безупречно с точки зрения дипломатической лояльности: «Дорогой председатель и друг, через три дня будет годовщина знаменательного события, участником которого вы были, когда рухнула разрушенная вами стена, разделявшая наши страны. То, что вы сделали, войдет в историю отношений между нашими странами. Всякое начало трудно, особенно если препятствия так многочисленны. Первые шаги по открытому вами новому пути были омрачены многочисленными тучами, но иначе и не могло быть. Но уже ощущается сила вдохновлявшей вас идеи, которая скажется целиком в будущем. Незабываемая роль, которую вы сыграли, навечно создала между нами прочные и длительные связи; я твердо рассчитываю на ваше сотрудничество в будущем в деле объединения наших народов и в деле мира. Примите, мой дорогой председатель и друг, чистосердечные и искренние уверения в моей неизменной и глубокой дружбе и моем высоком уважении к вам. Георгий Чичерин».
Чичерин ложился спать в седьмом часу утра и спал до полудня. Потом всю ночь работал — даже аудиенции послам назначались порой ночью. Это устраивало не всех, но граф Брокдорф-Ранцау бывал по ночам часто — они сам любил ночные рабочие часы. Оба — любители науки и философии, знатоки музыки и литературы, советский нарком и немецкий граф засиживались до утра в свободной и приятной беседе после дел официальных. Но политика определялась не чьими-то личными симпатиями, а историческими реальностями — в том, конечно, случае, если государственные деятели умели их увидеть. И Ленин, и Сталин, и Чичерин их видеть умели, и во времена Чичерина общая «германская» линия выдерживалась настолько неплохо, что Германия отказывалась от любых авантюр, которые могли бы ухудшить отношения с СССР. Это хорошо доказала история с Рейнским пактом в Локарно. НАЧИНАЛАСЬ она так. К концу 1924 года Германия немного окрепла, но еще полностью зависела от воли бывшей Антанты. Естественно, немцы хотели как-то изменить свое положение к лучшему. Франция оккупировала приграничную Рейнскую зону Германии и в любой момент могла беспрепятственно войти во внутренние германские области. А Франция тоже опасалась… Германии. 28 января 1925 года Эдуард Эррио под бурные рукоплескания палаты депутатов заявил, что военная оккупация Рейнской области — это единственная-де гарантия Франции, и что разоружение Германии — чистая фикция. Эррио был неправ — Антанта разоружила немцев основательно, хотя и не так глубоко, как ей того хотелось бы. Но ясно было, что и Франция, и Германия были не прочь выработать какие-то новые договорные обязательства, отличные от Версальских. У Англии здесь был свой расчет. И 19 января английский посол в Берлине лорд д'Абернон предложил германскому статс-секретарю Шуберту выступить с инициативой о гарантиях безопасности:
— Думаю, вы поступили бы разумно, если бы взялись за это безотлагательно. Шуберт счел возможным пошутить:
— Что ж, как представитель Германии я ставлю этот вопрос перед вами прямо сейчас.
— Нет, — покачал головой д'Абернон, — Англия считает, что ваши демарши тем более одновременные, в Лондоне и Париже, — нецелесообразны. Обратитесь ко мне с доверительным меморандумом по типу того Рейнского пакта, который Куно уже предлагал в двадцать втором году.
— А какую роль отводит себе Англия?
— Арбитра. Увы, англичане хотели быть не только арбитром, а еще и подстрекателем. Наращивание советско-германских связей — да еще и экономических! — ни Лондону, ни Вашингтону было ни к чему. В ноябре 1924 года премьером Англии стал Болдуин, а 20 февраля 1925 года его министр иностранных дел Остин Чемберлен (брат более известного Невилла) писал в секретной записке: «Россия нависла как грозовая туча над восточным горизонтом Европы, угрожающая, не поддающаяся учету, но прежде всего обособленная»… Чемберлен, очевидно, считал, что только Англия могла иметь постоянные интересы, но не постоянных союзников, только Англия могла быть обособленной, а вот Россия, если она не находилась под англосаксонским контролем, уже этим угрожала Европе. А дальше лицемерие Чемберлена даже бледнело перед его агрессивностью: «Россия не только не является фактором стабильности, она скорее — один из самых опасных моментов, порождающих нашу неуверенность; поэтому необходимо определить политику безопасности вопреки России и даже, пожалуй, именно из-за России». Записка скоро стала достоянием гласности, угроза была прозрачной, и Чичерин имел, конечно, основания заявлять 30 июня 1925 года: «Вся кампания гарантийного пакта была начата Англией в связи с желанием изолировать СССР, оторвать от него Германию, создать против него единый фронт». Чичерин вряд ли думал полностью так, как писал в «Известиях», но обвинял он Англию верно. Франция-то и Германия были заинтересованы в гарантиях объективно, а вот основной целью Англии было действительно оживление активного и агрессивного европейского антисоветизма, во-первых, и разлад между русскими и немцами, во-вторых. Эти цели даже можно было менять местами в порядке приоритетов! Так что публичный чичеринский демарш сразу остерегал Германию от непродуманных шагов. А еще до статьи Чичерина дела шли своим чередом. 9 февраля немцы вручили-таки Эррио свой — пока секретный, меморандум: «Рассматривая разные возможности, представляющиеся сейчас для урегулирования вопроса безопасности, можно было бы исходить из идеи, аналогичной той, которая лежала в основе предложения, сделанного в декабре 1922 года гном Куно, тогдашним рейхсканцлером. Германия могла бы, например, присоединиться к пакту, в котором бы державы, заинтересованные в Рейнской зоне, а именно Англия, Франция, Италия и Германия, дали бы друг другу и правительству Соединенных Штатов торжественное обязательство не воевать друг с другом в течение длительного периода, который будет определен впоследствии. Такой пакт можно было бы дополнить соглашением о расширенном арбитраже между Германией и Францией»… Французы соглашались, и осенью в швейцарском Локарно были парафированы Локарнские соглашения, принятые на конференции, проходившей с 5 по 16 октября. Основные идеи были тут те же, что в германском меморандуме, только к странам, подписавшим Рейнский гарантийный пакт, прибавилась Бельгия. США формально остались в стороне, а державами-гарантами становились Англия и Италия. Кроме этого были подписаны франко-германский, германо-бельгийский, германо-польский и германо-чехословацкий договоры об арбитраже. Впрочем, в нашем повествовании все это — лишь присказка. Для нас важно сейчас то, что Германию в Локарно очень пытались сбить на вражду с СССР и давили на нее крепко, но немцы устояли. Они даже немедленно заключили с нами отдельный договор, чтобы доказать нам, что в Локарно никаких антисоветских обязательств они на себя не взяли. Этот договор, читатель, мы еще вспомним не раз. НАДЕЖНЫЙ способ понять атмосферу эпохи, в том числе и «локарнскую ситуацию», — это обратиться к свидетельству компетентного и активного участника эпохи. В 1926 году в Берлин приехал народный комиссар просвещения Анатолий Васильевич Луначарский, и нам, уважаемый мой читатель, будет полезно познакомиться с некоторыми его берлинскими впечатлениями. Вот что, например, говорил ему выдающийся немецкий востоковед, тоже министр народного просвещения — только бывший, Фридрих Шмидт-Отт: «Вы говорите, что улицы Берлина демилитаризованы. Но как это печально! На мой взгляд, нет большего вреда, нет большего унижения, какое можно нанести народу, чем лишить его армии. Не подумайте, что я говорю это с точки зрения какого-то восстановления империализма. В эту минуту я имею в виду даже не оборону, а колоссальное воспитательное значение армии. Вас можно поздравить с тем, что вы имеете вашу Красную Армию. Мы прекрасно знаем, как удачно вы пользуетесь ею для воспитания вашей рабочей и особенно крестьянской молодежи. Конечно, воспитание нашей армии во многом было бы совершенно иным, но поднятие физической культуры, общеумственного уровня и сознания своей связи с целым — остается. Потеряв армию, мы потеряли один из методов национального воспитания». Собственно, из всех великих народов в новейшие времена на роль армии так смотрели только два — немецкий и советский. В своих «Письмах из Берлина», которые публиковались в «Красной газете», Луначарский восхищался: «В Берлине работа повсюду кипит… И весь Берлин напоминает усовершенствованную фабрику, где сосредоточенно, организованно и усердно работает почти все население, словно пытаясь перемолоть этой работой свою жестокую судьбу», и прибавлял: «И в отношении культурном немцы работают крепко и интересно». При этом Луначарский писал: «Огромное большинство немцев, особенно интеллигенции, относится к Союзу, во-первых, как к политической опоре, во-вторых, как к стране, где проделывается исключительный и волнующий эксперимент». А вот и его строки, прямо относящиеся к Локарно: «Обсуждение в рейхстаге Локарнского договора глубоко взволновало весь Берлин, деля его на разные лагери и — в разной мере — во всех возбуждая еще более обостренный интерес к России». «Луначарский-Наркомпрос» сообщал, что локарнские разногласия «рассекли Берлин на четыре большие группы». Надеюсь, уважаемый читатель, что тебе будет интересно узнать, что кроме, естественно, коммунистов, наиболее яро против локарнских идей выступали… правые, то есть националисты. Они видели в Локарно окончательную сдачу Германии на милость Англии, и как писал Луначарский, «это заставляло их… даже в самых реакционных кругах как-то судорожно хвататься за Советский Союз, который, благодаря политической ситуации, становился как бы единственной опорой в предстоящих перипетиях вассального существования Германии». Круги, поддерживавшие правительство, — то есть сами «локарнисты», — с правыми были, по сути, согласны. Министр государственного хозяйства Ганс фон Раумер так и сказал гостю из Москвы:
— Вы понимаете, что чем яснее для нас неизбежность локарнского соглашения, тем резче мы должны подчеркнуть неизменность нашей дружбы с Союзом. И действительно, свой публичный доклад о торговом договоре с СССР Раумер тогда построил как намеренную демонстрацию сохранения и развития наилучших отношений между Германией и Россией. Остается осведомить читателя, что единственной крупной политической группой, которая, по словам Луначарского, «восхищалась перспективами Локарно и продолжала свою политику злобного брюзжания против Советов», были… германские социал-демократы. Луначарский, возможно сам того не сознавая, а просто за счет склонности к литераторской точности, в двух деталях показал и гнусность будущей расположенности своего коллеги Литвинова к французам, а также необоснованность его холодности к немцам даже в Веймарские времена. Вот эти детали — одна «берлинская», а другая — «парижская», подмеченные Анатолием Васильевичем: «Отмечу… необыкновенную любезность германского и прусского правительства. На приеме, устроенном нашим полпредством по поводу моего приезда, вместе с представителями науки, литературы, театра, прессы были и очень многие члены правительства, начиная с рейхсканцлера Лютера и прусского министра-президента Отто Брауна». Так встречали посланцев России в Берлине. А вот так — в Париже: «Маленький штрих: в Париже тоже имел место прием, притом посвященный не случайному гостю (собственно, Луначарский останавливался в Берлине проездом в Париж. — С.К.), а тов. Чичерину, и отметивший вручение верительных грамот нашим полпредом президенту. Все перечисленные мною выше элементы (т. е. «наука, литература…» и т. д. — С.К.) были представлены и здесь, но не было ни одного министра». К слову — доклад Луначарского о культурном состоянии СССР был сделан в переполненном Большом зале Берлинской консерватории, а председательствовал на вечере президент рейхстага социал-демократ Пауль Лебе (в 1933 году он открыто поддержит Гитлера). В честь советского наркома немецкие ученые устроили специальный завтрак, где из не менее чем ста человек, сидевших за столом, каждый был обладателем громкого имени. Выступали Макс Планк, Шмидт-Отт, великий историк религий Гарнак… Но вот поднялся известный историк и знаток России профессор Отто Гетч и произнес речь, которую закончил так: «В тяжелый час, почти в тот самый час, когда решается судьба локарнского соглашения, мне лично, врагу этого соглашения, хочется от лица собравшихся здесь ученых, разно к нему относящихся, заверить нашего гостя, что для всех нас одинаково ясна глубокая выгодность и даже безусловная необходимость самой серьезной опоры друг на друга наших народов. Разница социального строя никак не может помешать этому… Не вмешиваясь во внутренние дела вашей страны, мы от души желаем ей спокойствия и роста, уверенные, что ее возрождение и растущая мощь могут быть лишь источником блага для немецкого народа». Такие слова были кому-то и костью в горле, и вилами в бок, и камнем преткновения, и… И стимулом к действиям, которые были движимы идеями, прямо противоположными идеям профессора Гетча и его коллег — сотрапезников Луначарского. НАШИ контакты в двадцатые годы и позже были настолько широки, что германский посол в Москве фон Дирксен позднее признавался: «Я не думаю, что какая-либо страна прежде или теперь располагала столь подробным информационным материалом о Советском Союзе, как Германия в эти годы…». А за счет чего же германское посольство на рубеже двадцатых-тридцатых годов и позднее было так хорошо о России осведомлено? Сам же Дирксен на этот вопрос и отвечал: «Инженеры, разбросанные по всей России, представляли для меня ценный источник информации». Кто-то скажет — это же шпионаж! Но немецкие инженеры, во-первых, поддерживали контакты с посольством вполне открыто. А во-вторых (и это было наиболее существенным), они были приглашены к нам официально и активно участвовали в реализации советских пятилетних планов. 4 сентября 1928 года в Берлине был создан Комитет немецкой экономики по России, и в его отчете за 1929/30 хозяйственный год сообщалось: «Особую главу представляет консультация специалистов, желающих поехать в Россию… С лета 1929 года консультацию — письменную и устную — получило около 1100 специалистов, большей частью инженеров…, а также химики, архитекторы, мастера, квалифицированные рабочие, а в отдельных случаях сельские хозяева, лесничие и ученые». Надеюсь, уважаемый мой читатель, что цитата эта достаточно красноречива сама по себе. Обращу лишь твое внимание на то, что 1929 год — это год лишь изготовки к широкой социалистической реконструкции России. И даже в этот — еще не ударный — год Германия направила Советам целый полнокомплектный ударный «инженерный батальон». Так было в 1929 году. А какие настроения были у немцев позднее? Ну вот, скажем, февраль 1931 года. Президент Германского общества по изучению Восточной Европы Шмидт-Отт с 1920 года и член наблюдательного совета «ИГ Фарбен» (знакомый нам по его беседам с Анатолием Васильевичем Луначарским) пишет письмо министру иностранных дел Юлиусу Курциусу (который сменит Шмидт-Отта на посту президента Общества через год): «Я всегда полагал, что имею право рассматривать всю деятельность общества как содействие развитию наших отношений с Россией». Пожалуй, стоит сразу же задаться и следующим вопросом: «А как там было еще позднее — в уже нацистские времена?». Что ж, берем памятную записку Общества за апрель 1933 года и читаем: «По отношению к Советскому Союзу общество — как его ответственные руководители, так и рядовые сотрудники, — занимало позицию, в точности соответствующую линии, сформулированной в речи г-на рейхсканцлера Гитлера, произнесенной в рейхстаге 23 марта 1933 года: культивирование хороших отношений с Россией при одновременной борьбе против коммунизма в Германии. Именно уничтожение коммунизма в Германии расчистило путь к хорошим отношениям с Россией, которым более не мешают препятствия внутриполитического порядка». Впрочем, остановиться на этих годах у нас еще будет повод и возможность в дальнейшем. Пока что на календаре европейской политики была эпоха Германии Веймарской, все более активно сотрудничающей с «допятилеточным» Советским Союзом… В этой Германии далеко не все были рады сотрудничать не просто с русскими, а с советскими русскими. Было немало и таких немцев, которые очень хотели бы дружбы с Россией, но по сердечной склонности стремились поддерживать знакомство с «некоммунистическими» кругами московской общественности. Однако и им приходилось убеждаться в том, что круги-то такие имеются, но перспектив у них (у этих кругов) нет. Особенно — если иметь в виду перспективы экономические. Перспективы же у советско-германских отношений были, очевидно, хорошими, что пугало как наших европейских недоброжелателей, так и, конечно же, могущественных недоброжелателей американских, уже в 1920-е годы подумывавших о новой европейской войне… КАК НИ странно, разрушить наши тогдашние германские связи хотели не только в Лондоне и Вашингтоне, но также в Москве и в коммунистических кругах Берлина. Чичерин все чаще болел, а лечился всегда в Германии и мог наблюдать ситуацию вблизи. 3 июня 1927 года он писал из Франкфурта Сталину и Рыкову: «Компартии относятся самым легкомысленным образом к существованию СССР, как будто он им не нужен. Теперь, когда ради существования СССР надо укреплять положение прежде всего в Берлине, ИККИ (Исполком Коминтерна. — С.К.) не находит ничего лучшего, как срывать нашу работу выпадами против Германии, портящими все окончательно». С этим письмом вышла настолько интересная история, читатель, что хотя бы в скобках на ней надо остановиться. Когда Хрущеву понадобилось оклеветать Сталина, то в «Известиях» от 4 декабря 1962 года появились без указания адресата, извлечения из письма с комментариями насчет того, что Чичерин-де высказывал здесь недовольство… Сталиным. Итак, по хрущевской фальшивке выходило, что Сталину жаловались на него самого. И эту же фальшивку воспроизвел уже послеперестроечный клеветник на Сталина Федор Волков в книге «Взлет и падение Сталина». Хотя Чичерин ясно указывал направление своего негодования: «Хулиганизированный Коминтерн! Проституированный Наркоминдел! Зиновьевцы руководят делами»… Вместо Чичерина оставался теперь Максим Литвинов и он такой «хулиганизированной» политике ИККИ только подыгрывал. Причем Литвинов склонялся к ориентации на Англию, и было это не случайным заблуждением. Максим Максимович Чичерина люто ненавидел и всячески старался дискредитировать. И это тоже не было случайным, но поговорить о Литвинове у нас еще будет времени более чем достаточно, читатель. Вернемся к Чичерину, который в конце 1920-х уже доживал как нарком последние дни. Не Сталин был тому причиной. Прекрасно понимая сложность ситуации с Чичериным, он, тем не менее, внятно заявил, что Георгий Васильевич должен быть наркомом, «даже если будет работать по два часа». Но в конце 20-х сам Сталин был еще далеко не всесилен, а интрига против Чичерина велась мощная, хитрая, чисто троцкистская по методам. Чичерин предлагал назначить на свое место Молотова, однако тайный элитный союз троцкистских и зиновьевских соратников внутри партии выталкивал вперед Литвинова. И будущее покажет, что на то были особые и дальновидные (для врагов России) причины… 18 октября 1929 года Чичерин пишет Молотову: «Меня крайне волнует гибельное руководство Коминтерна, стремление Москвы во что бы то ни стало испортить в угоду Тельману отношения с Германией». А еще раньше он сообщает Сталину: «Я считаю глубоко ложным, когда международное положение СССР подрывается и подвергается опасности только для того, чтобы плохо клеящаяся агитация т. Тельмана могла пойти чуть лучше». Сталин понимал его прекрасно, хотя Литвинов и троцкисты из ГПУ чернили Чичерина перед Сталиным почем зря. Но всерьез отвлекаться на внешние дела у Сталина просто не было возможности. Начиналась ПЕРВАЯ пятилетка. Ее успех или неуспех определял все — и положение СССР, и положение самого Сталина. Поэтому, до крови борясь за свою внутреннюю — единственно спасительную для страны линию, Сталин еще не имел сил на такую же безошибочно верную свою внешнюю линию. От внешней политики он пока мог требовать только обеспечения поставок иностранной техники и оборудования для нужд будущей пятилетки. 19 ноября 1928 года Сталин выступал на пленуме ЦК:
— Вопрос о быстром темпе развития индустрии не стоял бы у нас так остро, как стоит он теперь, если бы мы имели такую же развитую промышленность и такую же развитую технику, как, скажем, в Германии, если бы удельный вес индустрии во всем народном хозяйстве стоял у нас так же высоко, как, например, в Германии. В том-то и дело, что мы стоим в этом отношении позади Германии и мы далеко еще не догнали ее в технико-экономическом отношении. Вопрос о быстром темпе развития индустрии не стоял бы так остро, если бы мы представляли не единственную страну диктатуры пролетариата, а одну из стран пролетарской диктатуры. При этом условии вопрос об экономической самостоятельности нашей страны, естественно, отошел бы на задний план, мы могли бы включиться в систему более развитых пролетарских государств, мы могли бы получать от них машины для оплодотворения нашей промышленности и сельского хозяйства, снабжая их сырьем и продовольственными продуктами. Но вы знаете, что мы не имеем этого условия. Вот почему вопрос о том, чтобы догнать и перегнать экономически передовые страны, Ленин ставил как вопрос жизни и смерти нашего развития. Веймарская Германия не была страной пролетарской диктатуры, но наши экономические взаимоотношения все более напоминали ту схему, о которой говорил на пленуме Сталин. Только вместо готовых машин (а вернее — вместе с ними) мы получали от Германии все больше промышленного оборудования, которое позволило бы нам быстро производить собственные машины. США и Англия на такое идти зачастую не хотели, Франция — не могла по причине своей прогрессирующей отсталости. Построить экономическую основу социализма мы могли лишь с помощью немцев. Но и наши рынки имели тогда для немцев первостепенное значение. Это обстоятельство было настолько очевидным, что укрепляло наши отношения лучше чем какие-то личности, и никакие личности в тот момент не могли советско-германским связям помешать всерьез и сорвать их. Вот почему Сталин не просто успокаивал больного Чичерина, а констатировал факт, когда 31 мая 1929 года писал ему: «Все Ваши письма получаю, и большую часть из них рассылаю для сведения членам инстанции. Ввиду перегрузки в связи со всякими съездами я не мог до сих пор ответить Вам. Прошу извинения. Когда думаете вернуться в Москву на работу? Было бы хорошо вернуться немедля по окончании курса лечения в Висбадене. Что скажете на этот счет? Я думаю, что несмотря на ряд бестактностей, допущенных нашими людьми в отношении немцев (бестактностей немцев по отношению к СССР имеется не меньше), дела с немцами у нас пойдут хорошо. Им до зарезу нужны большие промышленные заказы, между прочим для того, чтобы платить по репарациям. А они, т. е. заказы, на улице не валяются, причем известно, что мы могли бы им дать немаловажные заказы. Дела с немцами должны пойти. С комм, приветом, И. Сталин». СТАЛИН писал уважительно и надеясь на Чичерина, как на активный штык. Но тонкая, нервная натура Георгия Васильевича не выдерживала уже организованной травли, и его гонители своего добились: 21 июля 1930 года Чичерина освободили от должности наркома, а 22 июля наркомом был назначен-таки Литвинов. Советской внешней политике предстояла внешне блестящая, а на деле черная полоса. Предвидя это, Чичерин написал в начале июля огромную служебную записку, судя по ее тону и смыслу — своему преемнику, которым он явно видел Молотова. Узнав о победе литвиновской клики, Чичерин, несомненно, должен был нечто подобное направить Сталину и тому же Молотову, но по причинам неясным к этим адресатам ничего не попало. А был в этом документе Чичерин по-прощальному прозорлив и кое-что нам из его последних записей знать надо — чтобы будущие события представали перед нами не в искаженном, а в подлинном их значении. Начал Чичерин с нелестных слов по адресу своего заместителя — Литвинова, и лестных — по адресу одного из давних советских дипломатов Карахана. С последним Чичерин был очень короток, но сам же как-то писал о нем: «красивая внешность и хорошие сигары». О члене Коллегии НКИДа Стомонякове сказано было так: «т. Стомоняков сухой формалист, без политического чутья, драчливый, неприятный, портящий отношения»… Портрет, надо сказать, типичный для троцкиста. Кстати, литвиновского любимца Юренева Чичерин прямо как троцкиста и определял. Уже скоро Литвинов сделает печать средством вызвать вначале недоумение, потом раздражение, а еще потом и озлобление немцев против все более бездарной и высокомерной литвиновской внешней политики по отношению к Германии. С нашими корреспондентами в Берлине давно было неблагополучно, и Чичерин предупреждал: «Полпред должен проверять посыпаемые в Москву телеграммы представителей ТАСС. Но т. Крестинский (в то время полпред в Берлине. — С. К.) упорно отлынивал: и работа лишняя, и ответственность. И берлинский корреспондент ТАСС, и слишком бойкая Кайт из «Известий» постоянно вредят нашей политике; надо заставить Крестинского (который не хочет) контролировать их. А один из важнейших вопросов — контроль НКИД над прессой. Несколько раз я прямо спасал положение, когда какой-нибудь идиот из братской компартии проталкивал чудовищную нелепость. Например, Реммеле дал в «Правду» статью о том, что по неопровержимым сведениям Германия получила право утроить численность рейхсвера и за это вступила в антисоветский фронт. Эта ребяческая ложь была страшно вредной, чистая провокация. Очевидно невежды из КПГ захотели этой дикой чепухой подкрепить обычное тельмановское лганье. Если бы я не задержал эту гадость, был бы величайший скандал». Георгий Васильевич не случайно особо беспокоился о берлинских корреспондентах — именно там находились наиболее важные наши нити во внешний мир, и именно там их было легко рвать, но непросто связывать вновь. Литвинов как раз и собирался рвать — да и рвал, уже около двух лет фактически подменив Чичерина, который возмущался: «Самым вандальским актом было уничтожение берлинского бюро т. Михальского. Чьи-то мне неизвестные, закулисные интриги к этому привели. Постоянными врагами бюро были тт. Литвинов и Крестинский, а врагом т. Михальского — Уншлихт». Бюро Михальского вполне легально собирало различную политико-экономическую информацию прямо в гуще событий, обрабатывая литературу, налаживая личные контакты во всех кругах. Оно было, по словам Чичерина, образцовым. Но Литвинову, его будущему заму Крестинскому, Уншлихту точная информация о Германии не требовалась — им были нужны тенденциозные антигерманские материалы, а с этим отлично справлялась «бойкая» журналистка Кайт. И не из-за лени Крестинский увиливал от контроля за печатью. Смысл тут был иной: видимость отстраненности НКИДа позволяла московским газетчикам действовать в Берлине более свободно и независимо, то есть провокационно. А полпредство только разводило перед немцами руками: мол, свобода печати… Чичерин считал, что «нарком иностранных дел должен быть всегда на месте» и напоминал, что «80-летнего Горчакова будили ночью из-за спешной телеграммы, а 75-летний Лобанов среди ночи спускался в канцелярию, чтобы отослать спешную телеграмму, посмотреть, что получено». При Чичерине так и было, а Литвинов ввел чисто канцелярский стиль: приходил ровно в девять и уходил ровно в шесть. Еще одна боль была у уходящего Чичерина — Коминтерн. Чичерин писал: «Из наших, по известному шутливому выражению, «внутренних врагов» первый — Коминтерн. До 1929 года неприятностей с ним хоть и было много, но удавалось положение улаживать. С 1929 года положение стало совершенно невыносимым, это смерть внешней политики. Макс Гельц получил Красное Знамя за преступление против дружественного германского правительства (Гельца наградили по приказу Реввоенсовета СССР № 578. — С. К). В 1928 году был поставлен вопрос об удалении иностранных коммунистов из наших полпредств, торгпредств, разных экономических учреждений, банков и представительств ТАСС. В Берлине весь актив партии сидел в наших учреждениях; это была форма финансирования партии. Ужасное безобразие — наше радиовещание. Когда во время германских стачек мощная радиостанция Исполкома Коминтерна в Москве по-немецки призывает стачечников к борьбе, или когда она призывает немецких солдат к неповиновению, это нечто недопустимое. Никакие международные отношения при таких условиях невозможны». Чичерин рассуждал здесь как настоящий русский советский патриот: внешние связи СССР должны укреплять не компартии за рубежом, а позиции СССР. Но Литвинова и тех, кто стоял за ним, вполне устраивали такие условия в Германии, при которых была невозможна нормальная наша политика в Германии же. Коминтерн в Германии и был хорошим инструментом для организации разлада межгосударственных отношений. 26 ИЮЛЯ 1930 года Максим Максимович, демократически расположившись на крылечке НКИДовского особняка на Спиридоновке, давал иностранным корреспондентам первое интервью в ранге наркома. Его сразу же спросили:
— Господин Литвинов, не приведет ли новое назначение к изменениям во внешней политике?
— Нет, у меня был опытный предшественник, и мы с ним активно работали сообща над одним и тем же. Но уже из первой тронной речи Максима Максимовича было видно, что изменения в политике будут. Хотя он уже не первый год был фактическим наркомом, исполнять обязанности и быть полноправным хозяином — вещи, все же, разные. И вот теперь, получив полную волю, Литвинов сразу же показал зубы Германии. Формально он не назвал «поименно» ни одной страны, а сказал так:
— Мы не скрываем, что при осуществлении нашего растущего экономического строительства мы хотели бы рассчитывать на дальнейшее расширение экономических связей с другими государствами. Но здесь мы встречаемся с противоположными стремлениями отдельных враждебных капиталистических групп. Их усилия направлены как будто бы главным образом против нашего экспорта, но на самом деле против всего нашего внешнего товарооборота, ибо. сокращение нашего экспорта неизбежно привело бы и к соответственному сокращению нашего импорта. Сказано было хитро. Германия стала не просто нашим главным торговым партнером, а подавляюще главным. Обширность связей — неизбежные недоразумения. Однажды так уже было в отношениях России и Германии — в прошлом веке. И тогда как раз экспортно-импортные неурядицы помогли врагам российско-германской дружбы развести нас и привязать Россию к Франции, потом — к Антанте, а в конце концов — к губительной и ненужной для России мировой войне. Теперь возникали неясные перспективы того, что все могло повториться. И скрытые литвиновские угрозы уже в первом интервью не могли немцев не настораживать. Тем более, что последние два года Чичерин на дела НКИД уже почти не влиял, вся оперативная работа шла под рукой Литвинова. А чем прочнее сидел в кресле Литвинов, тем хуже становились наши «немецкие» дела. А ведь импорт из Германии был особого рода: мы импортировали оттуда наше независимое будущее, нашу индустриальную мощь. Бороться за наш экспорт, конечно, надо было. Но грозить? Такой подход выходил боком прежде всего нам. Литвинова и новую когорту литвиновцев это не смущало. С конца 1929 года под влиянием Литвинова все суше, официальнее, придирчивей к второстепенным мелочам становится окраска берлинских бесед нашего полпреда Крестинского и его зама Бродовского со статс-секретарем МИДа Шубертом и министром иностранных дел Курциусом. Соответственно возникает нервозность и в московских беседах Литвинова и Стомонякова с послом Германии фон Дирксеном. А их главной темой становятся не экономические связи, а советские претензии к тону немецких газет, ведуших-де «антисоветскую травлю». «Известия» 24 апреля 1930 года в передовой, посвященной четырехлетию Берлинского советско-германского договора, не нашли никаких более добрых слов, кроме вот таких: «Вся тактика германского правительства сводится к нагромождению претензий, имеющих цель задним числом оправдать злопыхательство германской прессы и злобные антисоветские выступления». Эту фразу можно было на долгие годы взять эпиграфом ко всей литвиновской «германской» политике, хотя рыльце троцкистско-зиновьевской Москвы было очень в пуху: многочисленные советские учреждения в Германии действительно использовались как опорные базы германской Компартии. 19 ФЕВРАЛЯ 1930 года полпред в Германии Крестинский после десятинедельного перерыва увиделся со статс-секретарем аусамта (германского министерства иностранных дел) Шубертом. Встретились они внешне тепло, но разговор сразу пошел о процессе по делу фальшивых червонцев. В Германии была раскрыта шайка фальшивомонетчиков, связанных с грузинскими меньшевиками. Судили их мягко, но что с того СССР? Шум в газетах? «Тонкие» намеки на причастность к «делу» Советов? Так на то и «свободная» печать. Тем более, что какие-то акции с фальшивыми долларами СССР, возможно, тогда и проводил. И намеки прессы какое-то основание, надо полагать, имели. Перебежчик из Разведупра Вальтер Кривицкий позже прямо подтверждал слухи как достоверные, и хотя Кривицкому верить надо с очень большой оглядкой, человеком он был информированным — этого у него не отнять. Так или иначе, особого ущерба берлинский процесс нам не принес. Другое дело парижский процесс по делу о фальшивых векселях берлинского торгпредства. Служащий торгпредства Савелий Литвинов с группой сообщников сфабриковал их на 200 тысяч фунтов стерлингов. Это была очень приличная сумма, «тянувшая» на 25 миллионов франков. Векселя скупил за 200 тысяч франков французский делец Люц-Блондель и предъявил их нам к оплате. Берлинское торгпредство возбудило против группы Литвинова дело, но парижский уголовный суд присяжных ее оправдал, а в феврале 1930 года судебный исполнитель гражданского суда департамента Сена наложил арест на имущество нашего парижского торгпредства стоимостью 31 миллион 200 тысяч франков. 2 апреля председатель парижского Коммерческого суда разрешил провести опись обстановки торгпредства в обеспечение претензии Люц-Блонделя. Вот уж тут французская пресса порезвилась вволю. Скажу сразу, что эта невеселая история тянулась три года, пока тот же Коммерческий суд не признал векселя недействительными. И вот Крестинский ставил эти две акции на одну доску и хвалился тем, что советская-де печать на берлинский приговор реагировала гораздо спокойнее, чем на парижский. Еще бы! Шуберт же просто взял в руки вырезку из «Известий» и сказал:
— Господин Крестинский! Здесь написано, что германское правительство и прокурор ответственны за оправдательный приговор. Но мы же все время были в контакте с Бродовским. Вы знаете, что мы сделали все, от нас зависящее, и давали директивы прокурору, а тот настаивал на обвинении и неприменении амнистии. И вот теперь ваша правительственная газета позволяет себе утверждения, противоречащие действительности. Как же можно допускать такое? Появление таких статей не способствует добрым отношениям. Нужно раз и навсегда договориться и положить конец возможности появления таких извращающих действительность статей… Однако для литвиновского НКИДа это было только началом. И приходится повторять: на долгие годы обычной практикой нашего берлинского полпредства станет придирчивое, капризное выискивание всех «блох» в германской прессе и раздувание этих газетных и прочих мелких инцидентов до размера серьезных межгосударственных осложнений. Выражение «газетная травля» окажется в лексиконе советских дипломатов в Берлине наиболее употребительным. А для германских послов в Москве такой же обычной (и безуспешной) практикой станут попытки воззвать к здравому смыслу Литвинова и его заместителей. Казалось бы, прямые дипломатические контакты с нашим основным торговым партнером своей главной темой должны иметь экономику. Тут всегда было много тонких, спорных моментов и не всегда с ними могло справиться непосредственно торгпредство. Казалось бы, контакты с дипломатией великой культурной и научной державы должны были расширять общее сотрудничество и в этих сферах — таких благотворных для дружбы народов. Увы, беседы Крестинского, Бродовского, Бессонова и в меньшей мере Хинчука были уныло похожи одна на другую: «Берлинер Тагеблат» написала, «Франкфуртер Цайтунг» (между прочим, газета, чьим корреспондентом был Рихард Зорге и которая была тесно связана с еврейским капиталом Германии) оклеветала, «Ангриф» и «Фолькишер Беобахтер» исказили, а в Мюнхене кого-то там на целых шесть часов арестовали… Что ж, бывало всякое — в Берлине даже американцев после 1933 года арестовывали и порой допускали рукоприкладство. А ведь они не вмешивались во внутренние дела Германии, поощряя работу компартии, в отличие от наших сотрудников. Американские послы относились к этому «философски», то есть протестовали, а в общем-то плевали. Литвинов же и его НКИД сразу из мухи раздували если не слона, то вполне раздорную черную кошку. Вот и сейчас Крестинский в ответ на справедливейший упрек по адресу «Известий», в ответ на деловое предложение Шуберта стал возмущаться поведением германской прессы и германского правительства, не пресекающего-де «травли» против нас:
— Я считаю, что если в нашей прессе появляются статьи, неприятные для германского правительства, то начинает не наша пресса, и наша пресса помещает гораздо меньше такого рода статей.
— Но, господин Крестинский, у нас большинство газет независимо от правительства, а вы не только не отрицаете своего контроля над всей советской прессой, но даже провозглашаете его как основополагающий принцип. У нас немало врагов германо-советской дружбы, и газет в их руках хватает. Но ведь даже близкая к аусамту «Кельнише Цайтунг» не наш орган, в отличие от «Известий», имеющих высочайший официальный статус. Крестинский признавать нашу вину в чем-либо и за что-либо отказался раз и навсегда и поэтому он просто начал учить Шуберта, как немецкая полиция должна была вести себя с уполномоченным нашего торгпредства, «допустившим маленькое формальное упущение» и чуть ли не из-под полы предлагавшим немецким фирмам взрывчатку.
— Господин Крестинский, полицейские действительно проявили нервозность, а ведь это — результат вашего разжигания немецких коммунистов. Вы провоцируете наших рабочих на заключение договоров о соревновании, а те принимают на себя противоправительственные обязательства. Вы оказываете почести Максу Гельцу… Шуберт покачал головой и продолжал:
— В этих условиях аусамту чрезвычайно трудно бороться с настроениями против вас в различных общественных кругах. Как я могу пытаться, — Шуберт выделил это слово, — влиять на них, если я сам не уверен в вашей лояльности? Я прошу прошения за резкость, но мне хотелось бы откровенно поговорить по всем вопросам наших взаимоотношений, чтобы расчистить политическую атмосферу и создать возможность для далеко идущих хозяйственных разговоров. И я сам, и министр Курциус — друзья германо-советской работы, и мы хотели бы в ближайшем будущем приступить к ней всерьез… Шуберт был искренен. Его связи с промышленностью, в частности, с концерном «Штумма», были тесными, и одно это обеспечивало его интерес к нам. А слова о «германо-советской работе» в устах германского статс-секретаря звенели чистым золотом. Увы… Уж не знаю, читатель, ухмыльнулся ли про себя Крестинский, но его целью было не «расчистить политическую атмосферу», а наоборот — загадить ее до таких пределов возможного, чтобы только не получить по шапке за ощутимый срыв хозяйственных связей. Во всяком случае его ответ был не просто лживым, но и вообще близким к издевательству. Он не подхватил «хозяйственную» тему, не ушел от скользких и неблаговидных моментов, а стал лицемерить:
— Вы, господин Шуберт, смешиваете наши правительственные органы и Коминтерн. Коминтерн есть организация, нашему правительству не подчиненная и под его контролем не находящаяся. Ни за какие действия Коминтерна мы не отвечаем и никаких обязательств за него на себя принимать не хотим и не можем. Шуберт не знал русского языка, а если бы даже и знал, дипломатическая вежливость не позволила бы ему прокомментировать речи Крестинского уместной русской поговоркой: «Я — не я, и лошадь не моя, и я не извозчик». А глядя на бородку полпреда, можно было и прибавить: «Бородка Минина, да совесть глиняна». В те же дни в Париже разгорался еще один грандиозный скандал. Белоэмигрант Герцфельд предъявил претензии к советскому правлению общества «Доброфлот» на 2 миллиона франков. Основание — в декабре 1920 года он заключал соглашение с белогвардейским правлением «Доброфлота», которое уже давно ушло на политическое дно. Однако мертвецы, действительно, хватают живых. В мае 1925 года Верховный суд Великобритании уже присудил Герцфельду по его иску 10 тысяч фунтов стерлингов, и теперь он добивался того же во Франции. И… добился! Литвинов со своим англо-франкофильством сел в лужу и даже признавался наркому торговли Анастасу Микояну в письме от 7 марта 1930 года: «В последнее время приходится делать вывод, что во Франции мы фактически поставлены вне закона». А 24 июля временный поверенный в делах СССР во Франции Рейхель паниковал: «Герцфельд может приступить к описи и продаже нашего имущества. Надо либо идти на уплату Герцфельду двух миллионов, либо быть готовыми к публичной продаже нашего имущества, в том числе мебели торгпредства». Вот так, читатель. Во Франции с молотка готовились продавать не посольские табуретки, а внешнеполитический престиж Советского Союза, наши честь и достоинство. Но тут литвиновцы были на редкость выдержанны и на форменную бешеную травлю французской и британской прессы внимание обращали постольку поскольку, удовлетворяясь ссылками французов на «свободу печати». А Франция даже близко не имела для нас того экономического значения, что Германия! БЕСЕДА Крестинского с фон Шубертом была типичной для устанавливающегося литвиновского стиля в отношениях с Германией. 5 марта 1930 года на квартире министра иностранных дел Германии Курциуса Крестинский вместе с Бродовским два часа разговаривали с Курциусом и Шубертом. Курциус только-только оправился от недомогания, но был бодр и энергичен:
— Господа! Я и правительство полны желания сохранить, развить и углубить наши дружественные отношения. Думаю, надо вначале изжить все накопившиеся конфликты, идя друг другу навстречу. Я предлагаю сегодня о претензиях не говорить, а наметить следующий план. Крестинский слегка поморщился, желая показать, что конкретные претензии важнее каких-то там планов, но сдержался, и Курциус продолжал:
— Я представляю это себе так: в ближайший месяц Дирксен с Литвиновым в Москве, а здесь вы, господин Крестинский, с Шубертом разберете и изживете старые конфликты. Я за это время отдохну. Потом мы встречаемся и обсуждаем вопросы нашей политики под углом общности задач в целом ряде внешнеполитических и хозяйственных областей. На третьей стадии разговоров мы переходим к практическим вопросам в области совместных хозяйственных работ и экономических мероприятий: кредиты и прочее. Ну и как на это реагировал Крестинский? А вот как:
— Против плана, господин министр, я не возражаю. Но считаю недопустимым, если мы сегодня при нашем вводном разговоре совсем не коснемся недоразумений и конфликтов. Я хотел бы, по крайней мере, перечислить наши претензии, чтобы вы имели представление об их размерах и основательности. И Крестинский взял из рук Бродовского толстую папку. Недавно Шуберт показывал полпреду тоже нетонкую немецкую папку, но лишь показывал, а Крестинский с видимым удовольствием ее Курциусу вручил и начал свои речи. Курциус слушал, потом весьма мирно заговорил о Коминтерне и вмешательстве ВКП(б) в германские дела. Крестинский же изображал из себя адмирала Нельсона, разглядывающего неприятный вопрос через подзорную трубу, приложенную к незрячему глазу Таким же «нельсонизмом» увлекался и Литвинов в Москве. 17 марта он пишет Крестинскому инструктивное письмо: «Ваши разговоры с Курциусом приходится признать совершенно безрезультатными. Чего мы должны добиваться от германского правительства? Германская печать начала антисоветскую травлю, но правительство в ответ ссылается на независимость прессы. Германские политические и промышленные деятели выступают с предложениями о разрыве отношений и даже об участии Германии в интервенции. Правительство отвечает, что оно не ответственно за выступления частных лиц. Но мы можем требовать от германского правительства, чтобы оно само публично заняло какую-нибудь позицию». В то время, читатель, во Франции, Англии и США не только «частные лица», а широкие парламентские и правительственные круги, влиятельнейшие газеты призывали к «крестовому походу» против СССР. Враждебные антисоветские провокации в лондонском парламенте стали повседневностью. В 1930 году США ввели дискриминационные условия для советского экспорта. Ввела ограничения на ввоз советских товаров Франция. Требовать от правительств этих стран публичного определения позиции Литвинову не приходилось — она была вполне определенной: антисоветской! А вот дружественный план Курциуса новый нарком иностранных дел СССР оценивал так: «Курциус отказывается ударить палец о палец». И в своем удивительнейшем письме Литвинов просто-таки науськивал берлинского полпреда: «В один из самых критических (по мнению Литвинова, но не Курциуса. — С.К.) моментов советско-германских отношений, когда германская печать, партийные (?. — С.К.) и промышленные круги дали достаточный повод всему миру зачислить Германию в число враждебнейших (ого! — С.К.) Союзу государств, германское правительство, уклоняется от ответа на наш вопрос о его отношении к этой оценке роли Германии. Вам надлежит вести дальнейшие беседы с Шубертом и чиновниками аусамта, давая совершенно ясно понять, что «план Курциуса» нас абсолютно не удовлетворяет и вызвал у нас даже чрезвычайное недовольство». Литвинов настолько зарапортовался, что писал о «партийных» кругах, хотя что-то значащих партий в Германии тогда было около десятка, и среди них — компартия. Но дело было не в этой обмолвке, а в ориентации на враждебный, непримиримый тон с немцами. Литвинов еще не стал наркомом, а уже создавал Германии образ «врага» в те самые дни, когда вновь назначенный торговый представитель СССР Любимов заявлял представителям германской печати: «Мое назначение совпадает с периодом бурного развития советского хозяйства. Пятилетний план, экономическое и социальное содержание которого, вероятно, известно германской общественности, связан с расширением нашей внешней торговли. Чем шире идет процесс реконструкции и технического перевооружения нашей промышленности, тем больше увеличивается необходимость приобретения машин, точных приборов, аппаратов и технических материалов. Германия (враждебная, по оценке Литвинова. — С.К.) занимает первое место в советском экспорте. Это значение Германии объясняется тем, что она сравнительно хорошо знает СССР, сумела проявить заинтересованность в укреплении связи с нашими внешними органами и накопила опыт в совместной работе. Это объясняется также и дружественными отношениями, существующими между Советским Союзом и Германией, которая одной из первых стран завязала с нами широкие хозяйственные отношения. Наличие торгового соглашения с Германией (которого у нас не было с англичанами, французами и Штатами. — С.К.) создает возможность нормального развития деловых взаимоотношений. Наряду с перспективами развития советско-германского товарооборота пятилетний план открывает более широкие возможности в области применения германской техники в самых разнообразных областях нашего хозяйства. Роль иностранной техники в нашем хозяйстве с каждым годом увеличивается, и здесь для германских технических сил открываются широкие возможности». Что можно прибавить к этому, сопоставив писания Литвинова и слова Любимова? Пожалуй, ничего… Ничего? Нет, не удержусь, и познакомлю тебя, уважаемый читатель, с вот такими строками письма заведующего II Западным отделом НКИД СССР Штейна от 17 марта 1930 года все тому же Крестинскому: «Многоуважаемый Николай Николаевич, сегодня М.М. (Литвинов. — С.К.) пишет Вам относительно общей линии поведения по отношению к германскому правительству. От себя могу добавить, что… под прикрытием будущих переговоров по основным политическим и экономическим вопросам германское правительство хочет получить от нас реальные уступки по ряду сравнительно маловажных (ну и уступили бы, если они для нас были не важны! — С.К.), но все же существенных для него спорных вопросов. Дело в том, что между нашими и германскими претензиями друг к другу существует большая разница: в то время как мы имеем к германскому правительству только «жалобы», германское правительство имеет по нашему адресу определенные реальные претензии». И вот к этому уже ничего, пожалуй, добавлять не требуется! А 16 МАЯ Литвинов высокомерно и мелочно выговаривал фон Дирксену в Москве за несуществующие вины германского правительства. А потом он стал действовать по давней схеме Сергея Юльевича Витте, который «разводил» Россию и Германию еще в конце прошлого века:
— Из всех германских претензий наиболее серьезной, — тут Литвинов испугался того, что что-то все-таки признал, и «поправился», — не по своей обоснованности, а по своему внутреннему содержанию, является жалоба на падение германского вывоза в СССР. Этой же жалобе противостоит столь же серьезная претензия с нашей стороны касательно нашего экспорта в Германию… Да, это Россия и Германия уже проходили… Таможенные войны, спровоцированные Витте, очень тогда поспособствовали переориентации царской России на Францию. Но теперь были все же другие времена — технику советской России была готова дать в любых количествах только Германия. Тем не менее Литвинов предложил «изучить причины этого явления». А причины-то как раз и были в исключительно больших объемах торговли. Начав мутить здесь воду, можно было выплеснуть с ней и дитя, и Дирксен был предложением Литвинова неприятно поражен:
— Господин Литвинов, надеюсь, желательное вам успокоение может обеспечить предлагаемая министром Курциусом согласительная комиссия и его параллельное выступление в рейхстаге, на котором вы так настаиваете. Но и нам хотелось бы получить ответ на наши вопросы о вашем влиянии на немецких коммунистов. Министр Курциус затрагивал эту тему в разговоре с Крестинским. Ваше вмешательство в наши внутренние дела, конечно, осложняет дело.
— Я протестую! — тут же взвился Литвинов. — Никакого вмешательства мы себе не позволяли, ничем травли не вызывали, и поэтому оправдания требует эта травля! Дирксен понуро слушал. Он-то знал, что «травля» обоснована. Да и мы, читатель, зная о записке Чичерина, знаем то же, что и Дирксен. В ТАКОЙ манере советские наркомы и германские послы разговаривали не всегда. Еще три года назад, когда Георгий Васильевич Чичерин был в силе и руководил НКИДом СССР по-настоящему, его беседы с Брокдорф-Ранцау были просто-таки образцом того, как могут спокойно сотрудничать пролетарский дипломат и дипломат буржуазный в интересах своих стран, не поступаясь ими, но уважая друг друга. Только за одну неделю конца ноября 1927 года Чичерин и Ранцау встречались дважды — 20 и 25 ноября. Доверительность этих бесед просто поражает: 20 ноября Ранцау начал с того, что передал Георгию Васильевичу немецкий текст шифровки Штреземана — благо Чичерину переводчик не требовался. Это был действительно диалог единомышленников не по политическим и идеологическим, а по государственным убеждениям. Оба были искренне убеждены в том, что государственно и национально оправданной политикой двух стран может быть одна: дружба и широкое сотрудничество. Они обсуждали тонкие проблемы, они указывали друг другу на конфликтные зоны, но не для того, чтобы уязвить, а чтобы их устранять. Это был подход, литвиновскому прямо противоположный. А что же Литвинов? Ведь он в 1927 году был в Наркоминделе второй фигурой и тоже нередко встречался с немцами. О, тогдашний тон его речей хорошо доказывал: при Чичерине и Литвинову приходилось… быть любезным. Приведу, не прибавляя ни слова, часть личной записи его беседы 4 декабря 1927 года в Берлине с германским министром иностранных дел того времени Штреземаном: «Я просидел у Штреземана свыше часа, и беседа наша носила весьма непринужденный дружественный характер. … Много говорили на личные темы, о здоровье каждого из нас, о курортах, отпусках и т. д. Я полушутя сказал Штреземану, что пора бы ему проехаться в СССР. Он стал расспрашивать про наши курорты, но я сказал, что они еще недостаточно устроены для иностранных гостей, и предложил ему лучше проехаться по СССР, Крыму или Кавказу для отдыха после лечения. Штреземан сказал, что он не может думать даже о лечении, не то что об отдыхе после него… Я напомнил ему, что в последнее время к нам приезжали авторитетные немцы и подолгу изучали страну (имелись в виду профессор Высшей сельскохозяйственной школы в Берлине Аухаген и банкир Мельхиор. — С. К). Я рекомендовал Штреземану таких людей вызывать к себе и знакомиться с их впечатлениями, если у него нет времени читать литературу, которую мы могли бы доставлять ему на иностранных языках». Вот ведь как… Умные немцы нечто подобное и делали… Только они «вызывали» прямо к себе, в Германию, то русское, что было ценно и для немецкого национального характера. Еще в 1926 году, во время визита в Берлин Луначарского, о встрече с нашим наркомом попросил статс-секретарь по делам искусств Германии Эдвин Редслоб. Сорокалетний Редслоб уговаривал русского гостя познакомить немцев с русским народным искусством, а также с… русской иконописью. Редслоба тревожило то, что немецкое искусство становится все более функциональным, все более прикладным (как обставить квартиру, какую форму придать стулу, как «оживить» цветовыми пятнами стену и т. п.). В русских же Редслоб видел естественных носителей чувства прекрасного и хотел продемонстрирвать это своим соотечественникам. В феврале-мае 1929 года в Берлине, Кёльне, Гамбурге и Франкфурте-на-Майне состоялась выставка русской иконописи XII–XVIII столетий. Каталог вышел с предисловием Луначарского и статьей о старой русской живописи Игоря Грабаря. Однако наступала «эра Литвинова». И теперь пошли другие речи и другие дела. 16 июня 1930 года под председательством Стомонякова в Москве открылась 1-я сессия советско-германской согласительной комиссии. Первым (из двух) германским делегатом был министр фон Раумер, готовивший Рапалльский договор. Появилось совместное советско-германское коммюнике. Министр Курциус выступил в рейхстаге с той самой «политической» речью, на которой так настаивал Литвинов, и подтвердил приверженность Германии духу и букве Рапалльского договора. Но теперь без пяти минут официальный нарком Литвинов уже не считал такое дружественное заявление немцев столь уж важным. 5 июля между ним и Дирксеном вновь возникла перепалка, и вновь из-за поведения Литвинова. Дирксен явился на Спиридоновку озабоченный:
— Я опасаюсь за ход работы согласительной комиссии и вообще за наши перспективы. Вы добивались от нас политического выступления. Курциус произнес в рейхстаге речь. Подарок с германской стороны сделан, но вы взаимностью не ответили. И когда отрицательные результаты переговоров станут известны в Германии, может начаться новая кампания в прессе. Как это предотвратить — не знаю, и пришел посоветоваться… Литвинов доверительного тона не принял:
— Подарок? Это слово тут неуместно, господин посол! Если считать Рапалло немецким подарком, то мы получили его еще в двадцать втором году! Этак вы будете заявлять, что поскольку договор все эти годы не денонсировали, то чуть ли не каждый месяц преподносили нам подарки, господин посол? Если бы не было антисоветской травли в Германии, то нам не приходило бы в голову требовать нового подтверждения Рапалло. Дирксен мог бы возразить, что если бы не было деятельности московского Коминтерна в немецком обществе, то и «травли» не было бы. Но на эту тему немцы говорили все реже, поняв, что единственное, что получат в ответ, это наглое, в глаза, лицемерие литвиновцев и лично Литвинова. И Дирксен просто сказал:
— Я надеялся на иное отношение к поставленным вопросам. После семейных сцен и ссор любовь между супругами часто укрепляется, и мне казалось, что наши отношения от последних событий только выиграли. Вы, господин Литвинов, очевидно извещены, что фон Раумер ставил вопрос о наших кредитах вам?
— Когда ссоры возникают из-за подзуживания соседей, они принимают хронический характер, а ваша пресса играет роль таких соседей. А о кредитах я только слышу, но где они? Литвинов был хитер и ловок, но большого, широкого ума не имел, да и делом был занят неправым. Поэтому он сам не заметил, что своим ответом Дирксену саморазоблачался. Ссоры-то в семьях порой действительно случаются из-за чьего-то подзуживания, но из-за злонамеренного подзуживания ссоры случаются только в глупых семьях. А кроме того, Литвинов, по сути, признался в том, что он-то как раз на эти подзуживания и поддается! Что тут скажешь? Дирксен пожал плечами и в заключение поинтересовался:
— Странно: порой вы в согласительной комиссии отказываетесь подтвердить даже то, с чем перед этим устно соглашались. В чем дело? Литвинов, читатель, родился в еврейском приграничном местечке, и его ответ хорошо характеризовал как воззрения наркома на честь и мораль, так и его деловую квалификацию:
— Неужели вы, господин Дирксен, не видите разницы между устным заявлением, которое я делаю после частного обсуждения с тем или иным наркомом, и соглашением, связывающим правительство? Итак, Литвинов, вместо того, чтобы давать даже устные ответы лишь после тщательной проработки вопросов, занимался с немцами вначале безответственной болтовней, а потом с легкостью от своих же слов отказывался. Да, страна получала «достойную замену» порядочному до щепетильности Чичерину. НА ТОМ, чем можно объяснить такое необъяснимое изменение линии НКИД СССР, нам еще придется останавливаться не раз, с учетом того, что после прихода к власти Гитлера возникли и новые факторы. Но почему так упорно Литвинов не прилагал усилий для обеспечения нормальной обстановки в дипломатических делах даже с Веймарской Германией? Его личные симпатии были отданы Англии по многим причинам. Франция тоже была мила его сердцу, но в дипломатии руководствуются не сердцем, а разумом, государственным расчетом. И именно расчета, во всяком случае, государственного расчета, в поведении Литвинова не было. Мы активнейше сотрудничали с Германией экономически, и все более отдалялись от нее политически. Литвинов охотно поддавался на любое «подзуживание», вместо того, чтобы спокойно отделять существенное от наносного, а потом работать для того, чтобы смягчить эти неблагоприятные для нас существенные обстоятельства внутригерманской жизни. Не мог не знать Литвинов и об опубликованном в английской печати в начале 1930-х годов заявлении лорда Бальфура, председателя правления сталелитейных фирм «Артур Бальфур энд компани лимитед» и «Кэпитл стил уоркс, Шеффилд», директора «Нэшнл провиншл бэнк»: «Будут ли немцы снова воевать? Я твердо уверовал, что в один прекрасный день либо мы позволим немцам вооружиться, либо сами вооружим их. Перед лицом грозной опасности с Востока невооруженная Германия была бы подобна созревшему плоду, который только того и ждет, чтобы русские сорвали его. Если бы немцы не смогли защитить себя, мы должны были бы выступить в их защиту. Одна из наибольших угроз миру — полная безоружность Германии». Такие фигуры как Бальфур, таких провокационных заявлений с бухты-барахты не делают — за его словами стояли воззрения и намерения очень влиятельных кругов. Желание вновь сделать русских и немцев врагами здесь выпирало из каждого слова. Самым эффективным нашим внешнеполитическим противодействием было бы не обострение конфликтных вопросов, а готовность поступаться второстепенным ради главного — взаимного мира и широкой торговли с Германией. Литвинов, по мере сил и возможностей, поступал наоборот. ЗАБЕГАЯ ВПЕРЕД, скажу, что канцлерство Гитлера стало для Литвинова подарком судьбы. Теперь он мог на всех углах размахивать основным трудом фюрера «Mein Kampf» («Майн Кампф» — «Моя борьба») и тыкать всем в нос главу XIV «Восточная ориентация или восточная политика». Ту самую, знаменитую главу, которая начиналась так: «Отношение Германии к России я считаю необходимым подвергнуть особому разбору. Эта проблема имеет решающее значение для вообще всей иностранной политики Германии в целом». В тексте главы было и два абзаца, в основном по которым книга Гитлера широким слоям советской публики и была известна: «Мы, национал-социалисты, совершенно сознательно ставим крест на всей немецкой иностранной политике довоенного времени. Мы хотим вернуться к тому пункту, на котором прервалось наше старое развитие 600 лет назад. Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и на запад Европы и определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на востоке. Мы окончательно рвем с колониальной и торговой политикой довоенного времени и сознательно переходим к политике завоевания новых земель в Европе. Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены». Но чтобы понять отношение Гитлера — причем, еще не государственного деятеля Германии, ее рейхсканцлера, а молодого начинающего политика — двух выдернутых из контекста абзацев мало. Ведь «Майн Кампф» большинство знает лишь по названию, но отнюдь не по содержанию. Собственно, и с самим содержанием туману напускали не раз. Доктор наук Овсяный в своей книге 1975 года «Тайна, в которой война рождалась» заявляет, что вторая-де часть «Майн Кампф», целиком посвященная вопросам внешней политики, стала известна лишь в 1961 году после того, как была опубликована в Нью-Йорке под названием «Секретная книга Гитлера». Во вступительной статье к заокеанскому изданию весьма известный и весьма сомнительный американский юрист и генерал Тэлфорд Тэйлор утверждал, что Гитлер-де продиктовал текст летом 1928 года, и рукопись якобы хранилась в сейфе центрального издания НСДАП со строгим предписанием не публиковать и никому не показывать. Непонятно, правда, было, зачем тогда Гитлер текст диктовал, почему такой «секретный» текст хранился не в его личном сейфе, и почему такая сенсация в падкой на них Америке пролежала без движения полтора десятка лет — с 1945 года. Тэйлор «глубокомысленно» сообщал: «Нигде в другом случае Гитлер не излагал своих внешнеполитических целей столь откровенно и полно. В книге Гитлер обосновывает политику союзов ради подготовки войны. Здесь в полном объеме раскрыт его тезис о том, что «жизненное пространство» Германия должна искать в России, что Франция была и остается смертельным врагом Германии». Овсяный этой чепухи не оспаривал, но позже, видно забывшись, написал: «Агрессивные намерения гитлеровцев в отношении «версальской душительницы» (то есть Франции — С.К.) не были секретом. В пресловутой «Майн Кампф», заявляя, что Франция является смертельным врагом рейха…», и так далее… С чего Тэйлору надо было так глупо передергивать, я не знаю. Разве что — по привычке, на что генерал был-таки горазд. Литвинов об эти «секретные» планы, начиная с 1933 года, весь язык себе обмозолил и всей Европе уши о них прожужжал. А ведь читать-то «Майн Кампф» надо было с умом. Гитлер, например, анализировал возможные направления европейской политики Германии в период перед Первой мировой войной и писал так: «Политику завоевания новых земель в Европе Германия могла вести только в союзе с Англией против России (не забудем, что в то время в состав России входила и русская Польша, не очень-то России и нужная, а скорее вообще ненужная. — С.К.), но и наоборот: политику завоевания колоний и усиления своей мировой торговли Германия могла вести только с Россией против Англии (выделение здесь и ниже мое. — С.К.)». И далее: «В данном случае надо было сделать надлежащие выводы и, прежде всего, — как можно скорей послать к черту Австрию. Благодаря союзу с Австрией Германия теряла все лучшие богатейшие перспективы заключения других союзов. Наоборот, ее отношения с Россией и даже с Италией становились все более напряженными. Раз Германия взяла курс на политику усиленной индустриализации и усиленного развития торговли, то в сущности говоря, уже не оставалось ни малейшего повода для борьбы с Россией. Только худшие враги обеих наций заинтересованы были в том, чтобы такая вражда возникала». Вот вам и «русофоб»! А имея в виду уже возможную новую военную ситуацию, Гитлер рассматривал в XIV главе два варианта: будущая война Германии в союзе с Европой против России и война Германии в союзе с Россией против Европы! Правда, он писал так: «Я не забываю всех наглых угроз, которыми смела систематически осыпать Германию панславистская Россия. Я не забываю пробных мобилизаций, к которым Россия прибегала с целью ущемить Германию. Однако перед самым началом войны (Первой мировой. — С.К.) у нас все-таки была еще вторая дорога: можно было опереться на Россию против Англии». И тут же прибавлял: «Ныне же положение вещей в корне изменилось. Если перед Первой мировой войной мы могли подавить в себе чувство обиды против России и все же пойти с ней против Англии, то теперь об этом не может быть и речи». Сам же будущий фюрер и пояснял, почему теперь союз России с Германией был невозможен. И дело было не в идеологии, а в том, что Советская Россия времен написания «Майн Кампф» была очень слабой, и немногие считали, что она способна защитить хотя бы себя, а не то что поддержать какого-то союзника. Были и другие обстоятельства… Вот ход рассуждений Гитлера: «Между Германией и Россией расположено польское государство, целиком находящееся в руках Франции. В случае войны Германии-России против Западной Европы, Россия, раньше чем отправить хоть одного солдата на немецкий фронт, должна была бы выдержать победоносную борьбу с Польшей (с которой за несколько лет до написания «Майн Кампф» СССР провел неудачную войну. — С.К.)». Рассуждение для 20-х годов и даже для более позднего времени весьма разумное. Прав был Гитлер, увы, и в другом: «С чисто военной точки зрения война Германии — России против Западной Европы (а вернее сказать в этом случае — против всего мира) была бы настоящей катастрофой для нас. Ведь вся борьба разыгралась бы не на русской, а на германской территории, причем Германия не смогла бы даже рассчитывать на серьезную поддержку со стороны России». Да что там спорить, в то время была невеселой правдой такая вот констатация будущего фюрера: «Говорить о России как о серьезном техническом факторе в войне не приходится. Всеобщей моторизации мира, которая в ближайшей войне сыграет колоссальную и решающую роль, мы не могли бы противопоставить почти ничего. Сама Германия в этой важной области позорно отстала. Но в случае войны она из своего немногого должна была бы еще содержать Россию, ибо Россия не имеет еще ни одного собственного завода, который сумел бы действительно сделать, скажем, настоящий живой грузовик. Что же это была бы за война? Мы подверглись бы простому избиению. Уже один факт заключения союза между Германией и Россией означал бы неизбежность будущей войны, исход которой заранее предрешен: конец Германии». Вот почему союз с новой Россией представлялся Гитлеру невозможным. Зато Сталин и новая Россия отнюдь не считали, что они так всегда и будут слабым партнером-аутсайдером. Уже в 1931 году около одной трети, а в 1932 году около половины всего мирового (!) экспорта машин и оборудования было направлено в СССР. Но в середине 1920-х годов нам еще лишь предстояло доказать и показать силу и потенциал России. И доказать это всему миру (то есть, в том числе, и Гитлеру) можно было одним способом — построить такую мощную индустриальную и развитую державу, заключить честный союз с которой почло бы за честь и выгоду любое государство — и большое, и малое. Вот как раз этим и были намерены заняться в России те большевики ленинско-сталинской формации, для которых Россия была дорога не менее, чем для фюрера Германия. И именно в силу своего русского патриотизма они не могли сбрасывать со счетов ту же Германию. Я уже писал о сельскохозяйственной концессии Круппа в Донской губернии, о том, что немцы вначале хотели выторговать себе условия повыгоднее, и России пришлось пригрозить, что крупный русский заказ на паровозы может быть размещен и не в Германии. Тем не менее, реально к концу 1921 года из 950 паровозов, закупленных за границей, лишь 200 поставила нам Швеция, а 750 — Германия. И такая тенденция в наших связях с внешним миром сохранялась все двадцатые годы.
ГЛАВА 4. Гитлер
В 1923 ГОДУ было основано русско-германское общество «Культура и техника». По сути, это был русско-германский филиал Союза германских инженеров — в то время самой большой и самой могущественной общественно-технической организации во всем мире. «Могущественная» — именно так определял значение этой организации Председатель Высшего Совета народного хозяйства Валериан Куйбышев в докладной записке Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) Сталину от 22 ноября 1928 года. Почетным председателем общества «Культура и техника» состоял, к слову, сам Альберт Эйнштейн. В том же 1923 году в Мюнхене провалился «пивной путч» 34-летнего немецкого политика австрийского происхождения Адольфа Гитлера. Шли годы… Укреплялись и расширялись советско-германские связи, хотя случались здесь и провалы по вине обеих сторон. Укреплялось — хотя тоже не без провалов — и влияние партии Гитлера — Национал-социалистской рабочей партии Германии (НСДАП). И еще никто — и сам Гитлер тоже — не знал тогда, что судьба этого резко выпирающего из числа других политических лидеров человека окажется тесно связанной с историческими судьбами и Германии, и России. Но то, что Германия и Россия связаны тесно и должны быть связаны тесно, было в 20-е годы понятно любому умному русскому и любому умному немцу. Граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, германский посол в России, ставший им в 1922 году после заключения Рапалльского договора, осенью 1928 года умирал. После его смерти Эрнст фон Брокдорф-Ранцау, брат-близнец покойного, писал Чичерину: «Мой брат… призвал меня к своему ложу и просил сообщить Вам, народный комиссар, что… его последняя и твердая надежда — это надежда, что немецкий и русский народы могут совместно достичь желанной для них цели». А 14 января 1929 года Председатель Совета народных комиссаров СССР Алексей Иванович Рыков беседовал с новым послом Германии в СССР Гербертом фон Дирксеном. Дирксен приехал в Москву неделю назад, уже был принят Калининым, а теперь, встретившись с советским премьером, говорил ему:
— Я вижу свою задачу в укреплении советско-германских отношений и прошу в случае особой надобности, по отдельным важнейшим вопросам, обращаться лично к вам, господин председатель…
— Вы можете обращаться ко мне тогда, когда будете считать это необходимым, господин посол, — тут же заверил его Рыков. — Германия для нас страна специфическая уже в силу исторических причин. И поэтому наше сближение неизбежно, особенно в условиях действия Версальской системы… Дирксен понимающе кивнул:
— Да… Не успев обжиться в вашей столице, я уже был вовлечен в мероприятия Германской инженерной недели. И на приеме в нашем посольстве мы с господином Микояном как раз говорили об этом.
— Вот-вот, — подхватил Рыков. — Высокий уровень технической культуры Германии побуждает нас на нынешнем этапе нашего развития относиться с особым интересом к взаимоотношениям с вами. Причем экономика обуславливает и соответствующую политику.
— Что же, господин председатель, я уверен, что возможно дальнейшее и политическое наше сближение. И ПОЛИТИЧЕСКОЕ сближение двух стран — буржуазной Веймарской республики и пролетарского Советского Союза — было, надо сказать, в принципе вполне возможным. По сути, оно тогда означало бы не столько политическое партнерство (это-то как раз было маловероятным, если вообще невероятным), сколько отказ от участия во внешних союзах, направленных против одной из сторон. Германию бывшие победители все еще не желали принимать в некий новый «европейский концерт» как полноправного участника. Но ведь могло быть и так, что стремление англо-французов (а еще более Америки) иметь немцев в качестве дополнительного рычага своей антисоветской политики перевесило бы «версальскую» спесь… В 1925 году в Швейцарии, в Локарно, проходила конференция, которая как раз и обеспечивала Германии некоторое формальное «равноправие» среди других европейских держав, и как раз в силу того, что Англия (а значит и США) хотела обеспечить возможность создания такого блока против СССР, в котором участвовала бы и Веймарская Германия. Немцы тогда сумели вывернуться и на уничтожение «духа Рапалло» не пошли. Хотя объективно Локарно было именно против Рапалло и направлено. Более того, в 1926 году в Берлине был заключен советско-германский договор о ненападении и нейтралитете. Увы, несмотря на это, у идеи политического сближения — на базе твердого мирного сосуществования и невмешательства во внутренние дела друг друга — в обеих странах были не только сторонники, но и враги. 1 мая 1929 года, первого «московского» года Дирксена, перед германским послом, стоявшим на трибуне дипломатического корпуса, на первомайской демонстрации пронесли модель «империалистического» броненосца под германским флагом. Дирксен усмотрел в этом оскорбление Германии (да и был в том прав — если уж кому-то хотелось вывесить на модели чей-то конкретный флаг, то политически верным был тогда один вариант: британский «Юнион Джек»). Сразу после демонстрации Дирксен бросился на прием к заместителю наркома Карахану, но тот его не принял. Получалось странно: недавно сам Рыков выразил готовность принять в случае нужды германского посла без каких-либо проволочек, а тут немцу отказывал всего-то замнаркома. Лишь 3 мая все еще не успокоившегося Дирксена принял член коллегии НКИД Стомоняков.
— Я стыжусь за германо-советские отношения, господин Стомоняков! Зачем было доставлять радость нашим общим врагам?
— Господин посол! Вы сносились с товарищем Караханом, и я не могу предвосхищать его официальный ответ, — важно ответствовал Стомоняков. Потом выдержал паузу и продолжил:
— Могу высказать личное мнение… Я не был на Красной площади, но Первое мая у нас давно стало народным праздником, и шествие носит часто карнавальный характер.
— Такую модель за два часа не сделаешь, — запальчиво возразил Дирксен. — Ее готовили заранее, и можно было…
— Ну-ну, органы власти просто физически не в состоянии контролировать все плакаты, карикатуры и фигуры, которые каждая группа изготовляет по собственной инициативе и носит по городу. Стомоняков был подчеркнуто вежлив и разведя руками сказал:
— Я не вижу никакого издевательства над германским флагом в том факте, что на модели броненосца был маленький германский флаг.
— Но та колонна, которая несла броненосец, возглавляла все первомайское шествие! — опять не согласился Дирксен.
— Совершенно случайно… Без сомнения, совершенно случайно, — «успокоил» посла член коллегии. Дирксену поясняли, что, мол, на какой-то фабрике рабочие решили сделать модель броненосца, чтобы «посмеяться над патриотизмом германских социал-демократов». Уважаемый мой читатель! Я далек от мысли, что эта внешне «булавочная» провокация с «маленьким германским флагом» замышлялась на очень уж высоком уровне. Но и случайностью тут ничего не объяснишь… Первомайская демонстрация в Москве — не шествие в Новохоперске! И в этой мутной «капле воды» вся грязь бесперспективного коминтерновского подзуживания «пролетарской революции» в Германии выявлялась вполне отчетливо… ПРОЙДЕТ четыре года. Московский посол Германии Герберт фон Дирксен приедет весной 1933 года в Берлин для доклада новому рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру. Незадолго до этого — 23 марта — Гитлер выступил со своей знаменитой речью перед рейхстагом о внешней политике Третьего рейха, где тон в части отношений с СССР был вполне позитивным. И теперь Дирксен хотел уже при личной и конфиденциальной встрече с главой государства понять, что это — политическая фраза или реальный курс? Маленькая деталь: когда позднее тот же Дирксен будет назначен послом в Великобританию, Гитлер так и не найдет времени его принять, точнее — просто откажет в приеме. А вот Дирксена, действующего посла в СССР, он принял в точно назначенный день, хотя тот потом сетовал, что просидеть в приемной пришлось «почти час». Войдя в кабинет фюрера, Дирксен сразу же после взаимных приветствий начал докладывать. Гитлер слушал внимательно и благосклонно. Затем задал несколько вопросов. Дирксен ответил и задал вопрос сам:
— Господин рейхсканцлер, насколько мы должны там, в Москве, в своей повседневной работе руководствоваться идеями вашей речи 23 марта?
— Я был тогда вполне искренен, господин посол! И вполне готов поддерживать с Советским Союзом дружественные отношения, при условии, — тут Гитлер поморщился и закончил: — При условии, что русские не будут вмешиваться во внутренние дела Германии… Пройдет еще семь лет, и Гитлер отдаст приказ о подготовке плана превентивного нападения на СССР. Из трезвого сторонника дружественных отношений с Россией он начнет превращаться в безрассудного ее врага. И возможно поэтому мы так и не сделали никогда ни одной серьезной попытки разобраться самостоятельно (без аланов буллоков) — кем же был для Германии и кем мог стать для России этот немец австрийского происхождения? Из тысяч книг о Гитлере лишь считанные десятки можно считать заслуживающими серьезного внимания. А действительно основополагающих и того меньше. Это, во-первых, — единственная аутентичная, то есть полностью достоверная, книга самого Гитлера «Mein Karnpf». Далее книга, текст которой можно считать относительно аутентичным, — знаменитые «Застольные разговоры», чьей основой стали стенографические записи Генриха Гейма и Генри Пикера. Затем… Затем, в общем-то, всё! Если к уже упомянутому прибавить официальные стенографические отчеты о совещаниях с участием Гитлера; документы, им лично подписанные; тексты его речей и служебные записи типа «Военного дневника» генерала Гальдера, то безупречно достоверные источники этим, пожалуй, и исчерпываются. Почему? Да хотя бы потому, что лишь записанному, скажем, тем же Гальдером в текущем масштабе времени можно верить полностью. Но вряд ли так же безоговорочно можно верить написанному позднее уже мемуаристом Гальдером. Вот пример… Граф Клаус Шенк фон Штауффенберг знаменит тем, что в реальной истории именно он испортил новые брюки фюрера взрывом бомбы, принесенной в портфеле на оперативное совещание в растенбургское «Волчье логово» 20 июля 1944 года. Через многие годы престарелый Гальдер рассказывал о своих контактах со Штауффенбергом так: «Мы часами вновь и вновь анализировали возможность устранить этого изверга»… И когда же? Если верить Гальдеру — во второй половине 40-го и первой половине 41-го года… Что здесь правда? Ну, во-первых, то, что Штауффенберг и Гальдер, связанные личным знакомством, тогда действительно не раз встречались. Правда и то, что Гальдер был в конце 30-х недоволен «авантюризмом фюрера», как и почти весь старопрусский генералитет (впрочем, сам Гальдер был баварцем). Но после падения Польши и особенно после падения Парижа брюзжание временно прекратилось. Это — тоже факт. Все остальное конечно — ложь… Оказывается, и педантичным генштабистам хочется в глазах истории выглядеть припомаженными. То, что в своих заметках для доклада на совещании начальников высших штабов 13 декабря 1940 года генерал-полковник Гальдер писал: «Решение вопросов о гегемонии в Европе упирается в борьбу против России» — это факт. Он об этом и в дневнике писал. И этот факт никак не стыкуется с заявлением о том, что тогда же (!) Гальдер якобы величал фюрера «извергом»… Нет, тогда подобные выражения вряд ли употреблял даже горячий Штауффенберг. Тогда, когда рейх получил Европу не благодаря генералитету, а вопреки его сопротивлению замыслам Гитлера, майор и генерал-полковник наверняка обсуждали не более чем тревожащие туманные перспективы развития событий. Гальдера Гитлер в 1942-м отстранил. Штауффенберга под полночь 20 июля 1944 года расстреляли при свете фар военного грузовика. Так что после войны, прошедшей в реальной истории, Гальдер мог беспрепятственно изображать из себя героя-антинациста. И не он один… Даже Вальтер Шелленберг в своих послевоенных мемуарах дал такой литературный портрет своего бывшего фюрера, что хоть в «Правде» публикуй! ПОЭТОМУ, дорогой мой читатель, не мешает нам хоть немного поразмыслить над массивом документальных и псевдодокументальных источников. Относительно достоверная часть их — это немногочисленные мемуары тех, кто действительно хорошо, на протяжении многих лет знал Гитлера в различных ситуациях, разной обстановке и… И немаловажное обстоятельство, не пытается делать из фюрера мелкого неврастеника или исчадие ада. А таких, надо сказать, оказалось очень мало. Почти все приближенные или близко стоявшие «прозрели». Или «вспоминают» такие пикантности, которые могут быть неплохо оплачены (да и были неплохо оплачены) англосаксами. Понять их можно — как-никак, а им-то надо было «денацифицироваться» в обязательном порядке. Но чем лучше мы их поймем, тем меньше у нас будет к ним доверия как к свидетелям. Чисто шкурный (или скажем мягче — меркантильный) интерес мог серьезно влиять даже на таких отдельно стоящих мемуаристов, как Иоахим фон Риббентроп. Свои мемуары он писал уже в Нюрнбергской тюрьме, будучи почти уверенным в смертном приговоре. Что оставалось? С одной стороны, гросс-дипломату фюрера конечно хотелось обеспечить какой-то доход будущей вдове — Аннелиз фон Риббентроп. Обеспечить, пусть даже таким косвенным образом, как написать мемуары, способные стать товаром. Хотелось ему, наверное, и хоть как-то обелить себя перед историей. Не могли не точить и мыслишки: «А вдруг удастся спастись? Но как?»… Расчетливый дипломат понимал, что подольститься к русским невозможно при любых условиях, а вот к союзникам — можно. И антисоветизм — достаточно умеренный, потому что палку перегибать было нельзя, оказывался тут нелишним. Не отсюда ли «свидетельства» Риббентропа о том, что Гитлер сатанел от одного слова «Россия»? Ведь если так, то и вины Риббентропа за, скажем, срыв советско-германского пакта нет — все было запрограммировано позицией фюрера. Не оттуда ли и затушевывание антиеврейских воззрений шефа? И уж наверняка оттуда исключительные славословия в адрес английского Острова, которые Риббентроп вкладывает в уста Гитлера… И тут больше веришь позднейшей пометке вдовы Риббентропа, сообщающей, что опубликование внешнеполитической главы «Майн Кампф» Гитлер считал своей крупнейшей ошибкой. А известна-то эта глава прежде всего своей апологией похода на Восток! Зато ценна своей несомненной точностью высокая общая личностная оценка Гитлера Риббентропом. Во-первых, она сделана в условиях, когда было выгоднее максимально очернить и принизить бывшего шефа. А у Риббентропа мы видим обратное. Во-вторых, ее давал человек на излете жизненного пути, богатого долгими встречами практически со всеми основными лицами тогдашнего мирового политического процесса — кроме разве что Рузвельта… То есть сравнивать было с чем и с кем… И тут перед смертью Риббентроп душой не покривил. На это оказались способными далеко не все. Даже любимец Гитлера Шпеер сумел «денацифицироваться» на славу… И в своих мемуарах он порой просто клевещет на шефа, например, отказывая ему в чувстве юмора. Однако и в воспоминаниях Шпеера то и дело проскальзывает подлинная интонация. И она доказывает, что подлинный Гитлер совсем не походил на плоские, безликие и дурно пахнущие ассенизационные поля орошения. Скорее его можно сравнить с горным массивом, где есть и живописные долины, и опасные осыпи, и мрачные ущелья… Причем таким «массивом», через который было сложно, однако возможно проложить тоннели, ведущие в прямо противоположных направлениях. Так что и Шпееру можно верить часто. Хотя ему тоже выгодно выпятить, скажем, свою роль «спасителя Германии» от якобы обуявшей фюрера страсти к тотальному разрушению экономики рейха… Шпеер настойчиво подчеркивает, что Гитлер, мол, приказывал взорвать всю Германию к черту, а Шпеер, мол, такие директивы саботировал. Хотя тотально разрушали Германию союзники, причем, в основном, города, а не заводы. Только за март 1945 года англоамериканской авиацией на Германию было сброшено более 200 тысяч (!!) тонн бомбового груза. Десять Хиросим! И все это — почему-то — хребет военной экономике рейха не сломало. Есть очень нестандартная книга американца Ричарда Сэсюли с названием «ИГ Фарбен», на которую я еще буду ссылаться. Экономист и журналист, Сэсюли имел после войны редкую возможность знакомства и с архивами рейха, и с его экономикой. Так вот, он писал, что при условии обеспечения топливом, материалами, ремонтом и транспортом, экономика могла бы работать почти на 90 процентов своей максимальной мощности. «Но может, — возразит читатель, — как раз благодаря Шпееру, который сохранял заводы вопреки воле фюрера?»… Как сказать… Ричард Сэсюли в поверженной Германии видел иное: «На лужайке в баварском лесу стоит недостроенное здание со сводчатой крышей в длину около 800 м, в ширину у основания больше 90 м, а в высоту более 30 м. Оно предназначалось для самолетостроительного завода фирмы «Мессершмидт»… Завод заглублялся в землю, толщина купола составляла 6 метров. И это строительство, начатое лишь в августе 44-го, рейх продолжал до середины апреля 45-го, когда в эту зону вошли Штаты. Так что, похоже, слишком многое валил Шпеер со своей больной головы на мертвую голову фюрера, включая рассказы Шпеера о приказах тотального бессмысленного уничтожения. Благо Гитлеру было уже все равно, а Шпееру надо было уходить от петли… Кроме прочего, его утверждения явно расходятся с идеями завещания Гитлера, подлинность которого не оспаривается и в котором Гитлер не проклинает германский народ, а ориентирует его на продолжение «дальнейшей битвы нации» и «продолжение строительства национал-социалистического государства». Не настолько глуп был Гитлер, чтобы не понимать, что без заводов и экономической инфраструктуры не повоюешь, да и не построишь ничего путного. Так что вряд ли он бездумно приказывал все к чертовой матери взрывать, взрывать и взрывать… Бывают случаи и посерьезнее. Скажем, вопрос непростой, как нам относиться к оценке Гитлера знаменитым Германом Раушнингом? Последний назвал фюрера «зверем из бездны»… Но сам Раушнинг своей биографией дает основания для особо пристального расследования его добросовестности и правдивости. Слишком уж противоречива эта биография на разных своих этапах. Однако за внешней ее нелогичностью можно усмотреть и некую занятную логику. Заданную, возможно, отнюдь не только самим Раушнингом. Когда Раушнинг в 1932 году вдруг вступил в НСДАП, ему исполнилось сорок пять лет. За плечами у выходца из старинного юнкерского рода остались учеба в кадетских корпусах, мировая война, лейтенантские погоны, ранение, занятия музыкой и историей. Итак, человек образованный, респектабельный, талантливый и способный к трезвой мысли. Отнюдь не мятущийся по-юношески. Да и куда уж, вроде бы, метаться? Не мальчик. Гитлеру было на два года меньше. Раушнинг быстро становится одним из ближайших (!) советников вождя и в том же году назначается им президентом данцигского сената. Ушедший в политику по уши, он с идеями «Библии партии» — «Майн Кампф» был, конечно, знаком. Значит, знал и то, как вождь партии относится к буржуазному парламентаризму, к еврейству и к остальному прочему. Позднее он заявлял: «То, чего, собственно, хочет Гитлер, в «Майн Кампф» не содержится». А вот Геббельс говорил обратное. Но опровергает Раушнинга не он, а сам текст «Майн Кампф»… (Если что и могло измениться по сравнению с идеями 23-го года, так это взгляды Гитлера на Россию, что и произошло в рациональной версии его эпопеи, которую я намерен рассказать позднее). Данцигский региональный фюрер пошел в ногу с гросс-фюрером, еще когда мордатый зверообразный Рем был кумиром полукриминальных штурмовиков. И шел рядом после поджога рейхстага, после «Ночи длинных ножей», кроваво убравшей из политики Рема и его сторонников. Однако в 36-м году Раушнинг — этот уже очень видный нацист — вдруг резко рвет с нацизмом. И через Швейцарию эмигрирует в Англию. Три года почему-то молчит. Потом спешно пишет одну «разоблачительную» книгу за другой в течение трех лет. Потом вдруг (опять «вдруг»!) уходит в тень, а с 48-го года в штате Орегон занимается почему-то фермерством. Занятие для бывшего главы Германского культурного общества в Польше как раз подходящее. Итак, еще одна странная на первый взгляд фигура, странная судьба. Что интересно… За первые три года своей эмиграции Раушнинг не сделал никаких «разоблачений». Медленно писал? Нет! Начиная с 1939 года, выпускает сразу пять книг. В первой, «Революции нигилизма», пугает Запад перспективой союза Гитлера и Сталина. Намек очевиден — Западу надо поскорее договориться с Гитлером самому. Но Сталин, насмотревшись на третьесортных посланцев Запада — всяких там отставных и полуотставных драксов и думенков, которых Запад, явно издеваясь, отправлял в Москву на переговоры, заведомо обреченные Западом же на провал, — переигрывает англо-французов и действительно заключает пакт с Германией. Начинается мировая война. И начинаются «разоблачения» практически молчавшего до этого Раушнинга. Спрашивается, почему же он молчал так долго? Ведь в его руках были, как уверял он сам, аутентичные записи мыслей фюрера еще с 1933- 34 годов! И они, похоже, действительно-таки были, но… Но что сделали литературные таланты Раушнинга на их основе? Нечто такое, что при внешне негативном описании личности Гитлера могло стать идейной основой для любой политики Запада по отношению к фюреру — как лояльной, так и репрессивной. И выходит, что книги Раушнинга — не столько документальные свидетельства, сколько политические памфлеты, где главное — выполнение социального заказа каких-то влиятельных сил. О природе этих сил сегодня можно лишь гадать, но возможно, ключом к этой загадке может быть то, как Раушинг, прекрасно осведомленный о крайнем антиеврействе Гитлера, однако добровольно вступивший в его партию, оценивает роль еврейства спустя несколько лет после ухода от фюрера: «Еврейский интеллект сыграл огромную роль в процессе освобождения человеческого духа, приложил все усилия, чтобы этот процесс развивался в дальнейшем»… Мог ли быть искренним в подобных мыслях образованный, культурный человек? А какова же тогда, спрашивается, роль Аристотеля и Демокрита, Сократа и Лукреция, Эразма Роттердамского, Томаса Мора, плеяды итальянцев Ренессанса, Лютера, Рабле, Монтеня, Коперника, Яна Гуса, Вольтера? Кого в этот круг могут делегировать евреи на равных? Спинозу? Так ведь и он был духовным детищем Джордано Бруно и Бэкона, а еврейская община Амстердама подвергла его «великому отлучению» и из себя исторгла! Маркса? Но никто не сказал о еврействе как общественном явлении более убийственных слов, чем Карл Маркс. Итак, при положительной (и, безусловно, заслуженной) оценке еврейского вклада в мировую культуру Раушнинг не стеснялся чрезмерного захваливания. При оценке же Гитлера он использовал только черные, адского оттенка тона. Учитывая это, Раушнинга нельзя отвергать как свидетеля, но бездумно доверяться ему тоже не стоит. А ведь он обычно считается чуть ли не основной ударной силой идейного обвинения Гитлера! ВСЕ «биографы» Гитлера опираются на рассказы о его молодости двух бывших приятелей: Густля Кубичека и Райнхольда Ханиша. Из того, что говорит Кубичек, виден застенчивый, но вполне нормальный человек, ощущающий себя, между прочим, нормальным и в сексуальном отношении. Ханиш вызывает доверия значительно меньше… Он то и дело явно сочиняет. А «биографы» почти все как один обнаруживают полную аналитическую беспомощность (или наоборот — виртуозные способности к передергиванию), дружно повторяют друг друга, а — в конечном счете — все тех же Кубичека и Ханиша. За рамки этих полумифических свидетелей никто даже не пытается выйти, но если посмотреть на позднейший путь Гитлера, на его резервы свободного времени в дальнейшем, то становится понятным, что именно в Вене Гитлер много занимался самообразованием, и именно это слово может быть ключевым к годам его юности. Когда началась война, ему было 25 лет. В окопах «универ-ситеты»-то проходят, но очень уж своеобразные. Потом он почти сразу ушел в практическую политику, и опять было не до книг. А знал Гитлер очень много, и именно в стиле классического талантливого самоучки, который отдает самообразованию все силы ума и сердца и все свободное время. При этом разрозненные, не подробные, не «коммерческие» воспоминания, включая воспоминания фронтовых товарищей, не расходятся в общей психологической обрисовке личности: скромный, отзывчивый, уживчивый, смелый, обладающий развитым чувством товарищества и юмора. Но это — оценки беглые, не «нормативные», какими считаются труды Раушнинга… А ВОТ еще один «базисный» мемуарист — громадный «Путци» — «Малыш» («putzig» — по-немецки еще и «забавный, смешной») Ханфштенгль, бывший рядом с Гитлером полтора десятка лет с начала 20-х годов до весны 37-го. Пример Эрнста Франца Зедгвика Ханфштенгля настолько интересен и любопытен, что именно на нем стоит остановиться подробнее и всерьез… Ведь и в судьбе «Путци» — странность на странности. Но нет ли и в его странностях неких заокеанских кавычек? «Путци», действительно, прекрасно знал Гитлера, однако считалось, что в его ближайшем окружении играл роль скорее развеселого светского баловня с разнообразными, вплоть до музыкального и шутовского, талантами. Он был на шесть лет старше Геринга, на семь — Гесса, на десять — Геббельса, на тринадцать — Гиммлера и Бормана, на семнадцать — Гейдриха и пусть лишь на два года, но старше и самого Гитлера. Тем не менее, в этом кругу, где все, кроме фюрера, были людьми гораздо более молодыми, менее образованными и, между прочим, более низкими, чем «Путци» (почти двухметрового роста), Ханфштенгль так и не приобрел ни серьезной репутации, ни по-настоящему серьезного положения. А он был с Гитлером в такие времена, когда тот же Раушнинг — человек помоложе «Путци», в полгода достиг немалых высот (это даже вызвало ворчание «старой гвардии»)! Почему же не задалось у «Путци»? В чем дело? Ведь Ханфштенгль был далеко не так прост, как казался… Родившись в Мюнхене в семье состоятельного антиквара и американки, натурализовавшейся в Германии, он в восемнадцать лет отправился на учебу почему-то в Гарвардский университет. Объясняли это тем, что ему-де предстояло управлять американской ветвью семейного бизнеса на 5-й авеню в Нью-Йорке. Если учесть, что торговать Эрнст собирался не мылом или крахмальными воротничками, а картинами и антиквариатом, то выбор Америки в качестве места учебы выглядел более чем странно. Под боком Мюнхен с его старой Пинакотекой, Италия, Лувр, голландские галереи, Лондон, а молодой гигант едет учиться в страну, где Джоконду отлично знают лишь потому, что ее улыбка удачно способствует рекламе товаров… Впрочем, может как раз для заблаговременного освоения подобного «художественно-коммерческого» опыта наш верзила и выбрал образование в Новом Свете? Если так, то на этом поприще он особо не преуспел. Так или иначе, в 1909 году Гарвардский университет окончен. Но горячий, по его уверениям патриот, рвущийся «служить стране своих предков», на родину не спешит. И обладая пудовыми кулаками и железным здоровьем (доживет до 88 лет), всю Первую мировую войну проводит в Штатах. Гитлер в это время по собственной воле дышит спертым воздухом солдатского блиндажа, сотрясаемого близкими разрывами снарядов. Мировая война закончилась, и в 1921 году с красивой женой и годовалым сыном «блудный сын» вдруг возвращается в ту самую Германию, куда не торопился в годы ее процветания перед войной, но перебрался тогда, когда она лежала в развалинах и нищенствовала. Америка как раз отрыгивалась, поглощая сытнейший пирог баснословных военных доходов. Но может, семье будущего «Путци» от него не досталось даже крошки? Нет, судя по всему, что-то перепало! Во всяком случае деньги у него водились. Хотя и не совсем понятно, откуда они у него были — и немалые! Инфляция разорила отцовскую фирму, дела с разделом остатков состояния запутывались, но у Эрнста — открытый дом в Мюнхене, богатая усадьба в Уффинге и солидные суммы на руках. Далее история будущего пресс-секретаря НСДАП закручивается так, что остается или удивляться, или ухмыляться… Всмотримся, уважаемый читатель, в нее повнимательнее, и может быть, мы тогда поймем, кем был Ханфштенгль на самом деле. Итак, счастливый отец семейства с головой уходит в исследование о баварском короле-меценате Людвиге II (дела чуть ли не полувековой давности). Казалось бы, проблемы современности остаются за стенами уютного особняка. И вдруг (в жизни будущего мемуариста, автора книги «Гитлер: потерянные годы», таких странных «вдруг» и было уже, повторяю, в достатке, и еще больше будет!) голубоглазый брюнет Ханфштенгль увлекается голубоглазым (какое «совпадение»!) шатеном Гитлером. Да не просто там восторженно почитает, а вводит в мюнхенские салоны, дает тысячу долларов на покупку оборудования для партийной газеты «Фолькишер Беобахтер»… Это надо знать, что значила такая сумма в такой валюте в послеверсальской Германии 1922 года! Король Людвиг был прочно отставлен в сторону — если, правда, наш «Путци» вообще когда-либо им занимался в действительности… Теперь он — шеф пресс-службы НСДАП. Для аристократа-шалопая занятие и компания плохо объяснимые. Однако «Путци» полностью погружается в нее. Виртуозное исполнение Листа, затем — (опять «совпадение»!) обожаемого Гитлером Вагнера, и… И под бурную музыку великого автора «Валькирии» «Путци» идет по жизни с фюрером, и только с фюрером… Новый 1933 год на красивой вилле Ханфштенглей… Гитлер записывает в их семейный альбом: «Первый день нового года. Этот год принадлежит нам. Подтверждаю это письменно»… Но не прошло и трех с половиной лет, как любимец фюрера, вроде бы прошедший с ним горнило неудач и нелегкой борьбы, в период первых триумфов рейха вдруг спешно убегает за кордон… Маршрут? По очередному «совпадению» тот же, что и у Раушнинга — через Швейцарию в Лондон. Фантазии у «Путци» хватало, и позже он поведал миру историю своего побега настолько же путаную, насколько и захватывающую… Главной причиной в изображении «Путци» якобы стало желание Геринга (с которым беглец был годами на «ты») выбросить его, не угодившего Геббельсу, с парашютом над территорией испанских республиканцев. А уж проклятые «красные» должны были его почему-то обязательно сразу ликвидировать… После чего удовлетворенный Геббельс немедленно разразился бы потоком слез по поводу «героической смерти» ветерана движения… Далее биографы расходятся — то ли Ханфштенгля интернировали в Англию до войны (хотя Раушнинга вот никто не интернировал, и он строчил в Лондоне свои памфлеты), то ли в США после войны (хотя с чего уж тогда-то?). Достоверно одно. Во время войны Ханфштенгль был экспертом по нацизму в учреждении, главой которого был давний друг «Путци» по клубу и соученик по Гарварду. Учреждение называлось «Белый дом», а приятеля звали Франклин Делано Рузвельт. В возрасте 70 лет бывший «Путци» — «Малыш» вернулся в Мюнхен, получив назад «конфискованное» состояние и ту самую виллу «Хаус Тифланд», где он встречал с фюрером год, сделавший того канцлером. Так почему же жизнь Ханфштенгля напоминает сюжет плохого романа? Думаю, ответ мы может найти у самого героя этого «романа». Ведь если лжец лжет много, лжет увлеченно и много лет, то его самоконтроль неизбежно ослабевает. Если он страница за страницей «нарезает» историю для приготовления «салата» из правды и выдумки, то он иногда проговаривается. И в желании обеспечить видимость правдоподобия и откровенности иногда проговаривается опасно. Поэтому с писаных слов самого Ханфштенгля остается сообщить последнее. В далеком 1921 году его познакомил с нацистами через еще одного приятеля по Гарварду, советника посольства США в Берлине Роббинса, заместитель военного атташе посольства капитан Трумэн Смит. Но зачем надо было знакомить Смита с Ханфштенглем? По уверениям последнего, Смиту понадобилось, чтобы именно Эрнст, приехавший в Мюнхен за три (!) месяца до этого и после шестнадцатилетнего (!) отсутствия, познакомил капитана с военными чинами Баварии. Читатель! В раздавленной (именно благодаря США) Германии начала 20-х годов американские дипломаты чувствовали себя уверенней, чем дома за океаном. В Германии они были тогда не гостями, а хозяевами. И вот представь, читатель, эту картину! Военный дипломат мировой державы номер один в побежденной, бесправной и бессильной стране не находит более подходящей и влиятельной фигуры, и для чего?! А для того, чтобы договориться о встречах с военной элитой Баварии! Оказывается, во всей Германии не нашлось для этого лучшего посредника, чем скромный сын разорившегося антиквара! Человек глубоко штатский, известный лишь ростом, смехом, и говорящий по-английски лучше, чем по-немецки!! И вот этот-то даже не без году неделя, а всего лишь «трехмесячный» мюнхенец вводит капитана Трумэна в круг, где тот встречается с наследником баварского трона Рупрехтом Виттельсбахом, генералом Людендорфом, будущим правителем Баварии Густавом фон Каром, графом Гуго Лерхенфельдом… Удивительно? Необъяснимо?!! Да, пожалуй. Но — не очень… Капитан Трумэн Смит был, как водится, помощником военного атташе для виду, а работал в военной разведке. Вряд ли можно сомневаться с учетом только что сказанного, что не был чужд этого ведомства и Ханфштенгль («Хэнфи» — как его прозвали в Гарварде)… Так что есть все основания полагать, что всё это было блестяще задуманной операцией по внедрению «Хэнфи» в окружение крайних немецких националистов. Она успешно началась и успешно растянулась на долгие бурные годы. Впрочем, и место для «Хэнфи» было выбрано с умом — все время при начальстве, а ответственности — с гулькин нос. Репутация «шута» тут была отличной маской. Но, видно, вилась эта веревочка как раз до марта 37-го, после чего надо было срочно выдумывать истории в стиле «знаменитого сыщика» Ната Пинкертона. Что ж, и так срок был отслужен немалый… Не то что Раушнинг! Тот оказался слабее, и столько лет «при Гитлере» не протянул… В 37-м году Гитлеру совершенно ни к чему было ссориться с джентльменами из-за океана. Да и с чего было гласно признавать, что, похоже, столько лет через плечо фюрера в его секреты заглядывало недреманное око Дяди Сэма? Пока партия шла к власти, это, пожалуй, даже помогало. Но теперь, когда начинались действительно серьезные дела, когда предстояло воплотить в действия деликатные замыслы? Теперь «Путци» — «Хэнфи» становился лишним. Очевидно поэтому и пошли в ход истории о парашютах. «Поймались» на них многие, в том числе и Шпеер, простодушно поведавший казус с «Путци» — «Хэнфи» в своих собственных мемуарах… А ведь это со слов «Путци» тысячи авторов рассказывают о Гитлере, якобы валяющемся в ногах у жены «Путци», о «скандалах» в НСДАП после провала путча 1923 года, об «убийстве» любимой племянницы (и не только, возможно, племянницы) Гитлера Гели Раубаль, якобы санкционированном Гитлером, и о многом-многом другом… Как-никак, Ханфштенгль — многолетний руководитель пресс-службы руководства партии, организатор предвыборных кампаний Гитлера. Фюрер после неудачи с путчем прятался в его доме! И очень часто именно этого бывшего пресс-секретаря берут в основные свидетели… До чего уж, скажем, измусолено «признание» Евы Браун: «Как женщине мне от Гитлера никакого толку». А ведь редакция «признания» принадлежит тоже «Путци»… Между прочим, известный исследователь проблемы Гитлера, поляк Мариан Подковиньский, считает мемуары Ханфштенгля вообще единственным достоверным документом о жизни фюрера того периода… Да, ничего не скажешь — оценка явно «заслуженная»… И РАУШНИНГ, и Ханфштенгль, и еще один бывший пресс-секретарь НСДАП — Отто Дитрих, несомненными литературными талантами обладали, а Гитлера знали близко. Этого у них не отнимешь. И уже поэтому в написанном ими немало достоверных сведений, правдивой реконструкции слов и взглядов Гитлера. Но уже в силу своих биографий и личностных качеств они не могут быть правдивыми в целом. Они обязательно должны лгать. И они лгали, перемешивая Правду с удобными им или их заказчикам ловким вымыслом, прямой клеветой или шулерской подменой фактов, ситуаций, высказываний, идей. Явно не уступал им и Шелленберг и иже с ним, сумевшие поладить с англичанами и янки ценой искажения правды. Что уж тут говорить о «воспоминаниях» обслуги, тех, кто не был приближен, но годами жил рядом? После войны у этих «маленьких» людей оказался в руках только один большой капитал: их былая близость к фюреру. И заранее можно было догадаться, что они будут распоряжаться им именно как капиталом, желая получить на него как можно большие проценты. Так что бульварность этих «мемуаров» была обеспечена с самого начала. И начинаются рассказы о том, что фюрер не разрешал видеть себя в неглиже, поэтому появлялся перед людьми только умытым, чисто выбритым, одетым и «обязательно в галстуке»… Кроме того, он «каждый день мыл голову и полностью омывал свое тело, чистил зубы и полоскал рот после каждого приема пищи, брился два раза в день, был до мелочей опрятен, чистоплотен, бережлив и экономен»… Ясное дело — извращенец! Гуляют из книги в книгу «многозначительные» намеки на то, что Гитлер не любил обнажаться… Ну, на нудистских пляжах его действительно не фиксировали, но есть же фотографии, где он снят в баварском национальном костюме. А это, между прочим, открытая (без галстука!) рубашка, короткие кожаные штаны, чулки до колена и черные полуботинки. Есть и такие вот строки из «Майн Кампф»: «Платье должно служить делу воспитания молодежи. Тот молодой парень, который летом расхаживает в длинных штанах, закутанный до шеи, уже одним этим приносит вред делу своей физической закалки». Причем интересно, как может искажаться через десятилетия восприятие прошлого некоторыми мелкими фигурами большой истории. Траудль Юнге была в бункере реального Гитлера почти до конца… Вот она на снимке военного времени в салоне-ресторане личного спецпоезда фюрера. Покуривая за одним столом с подругой и мужем — слугой Гитлера Гансом Юнге, она рассматривает фотографии. Очаровательная в своей интеллектуальной заурядности девушка, одушевленная «причастностью к элите». Потом она на долгие годы замолчала, но когда настырные газетчики одолевают, приходится быть «на уровне темы».. И звучат «глубокомысленные» откровения о том, что: «проигрыш войны Гитлер осознал уже после Сталинграда. И все-таки он продолжал ее. Это было его преступлением…» Ну и так далее… Откуда такое детальное знакомство со стратегическими оценками ситуации Гитлером у технической секретарши? Обаятельная и в старости Траудль много раз читала о том, о чем говорит. И теперь даже сама уверена, что сказанное ею и есть историческая правда. Хотя таким ее «свидетельствам» даже не грош цена. Правду, причем очень интересную, она сообщает тогда, когда рассказывает о человеке, которого вместе с другими юными секретарями развлекала болтовней за обеденным столом. И виден из этого рассказа не бесноватый самодур или мистик-позер, а вполне нормальный характер… С неплохо, между прочим, развитым чувством юмора пусть и не всегда утонченным. Вот тут у бывшей секретарши фюрера все детали явно верны: зачем лгать маленькому человеку, когда конъюнктура давно позади. Миф о бесноватости был выгоден, и выгоден поныне большим людям, желающим спрятаться за этой выдумкой от личной ответственности за собственные дела. Увы, историки, не говоря уже о литераторах, слишком часто довольствуются непритязательными сказочками вместо трезвой логики, позволяющей помнить, что любой человек — это всегда человек. И если его поведение внешне нелогично, то это, как правило, имеет вполне логичную причину… Реальный Гитлер не мог бы стать тем, кем он стал, если бы он не обладал не просто волей, но крепкой волей и устойчивой психикой при развитой способности к самоконтролю. Хотел бы я видеть психопата, вдумчиво изучающего свои фотографии в различных ораторских позах, сделанные партийным фотографом специально для того, чтобы отшлифовать мастерство речей вождя. Демосфен, произносивший речи перед шумящим морем с камешками во рту, в XX веке явно поступал бы так же. Но Демосфена приводят в пример как образец сосредоточенного упорства, а Гитлера представляют импульсивным неврастеником, произносившим речи по наитию и в мистическом экстазе. Фон Дирксен потом заявлял, что Гитлер не оставил у него сильного впечатления и что фюреру «недоставало самоуверенности и достоинства по-настоящему сильного характера». Что ж, полнейшей внутренней собранности характера, может быть, и не было — для человека эмоционального это не так уж и неожиданно. Но самоуверенности и достоинства у Гитлера было, все же, немало. И чтобы понять это, не надо даже справляться у мемуаристов. Достаточно внимательно смотреть кинодокументы. Впрочем, Гитлер до 1936 года и Гитлер уже времен 1941 года — это в психическом отношении действительно, пожалуй, два разных человека. С 1935 года злым гением реального Гитлера начал становиться доктор Морель. И весьма вероятно, не он сам (или не только он сам) разрабатывал рецепты и схемы своих ежедневных инъекций, безусловно влиявших на психику фюрера… ЭРИХ ФРОММ, никогда в глаза Гитлера-то не видевший, тем не менее утверждал, что тот был некрофилом (то есть любителем сексуальных упражнений с трупами). Сказать такое о человеке, чистоплотном до педантичности, принимавшем ванну по два раза на день и отказывавшемся от бульонов, которые называл «трупным чаем»!? О человеке, написавшем: «Нужно…. чтобы предметом тщеславия было не то, что человек приобрел себе красивое платье, которого не могут купить другие, а то, что человек имеет красивое тело, чего добиться при желании может всякий. Это имеет значение и для дальнейшего. Нам нужно, чтобы наши девушки хорошо знали своих рыцарей»… Н-да-а… Но сознательные бредни Фромма тщательно тиражируются и воспроизводятся. И тоже явно сознательно… Не лучше и Раушнинг, который так, намеком, писал о мальчиках, якобы хвалившихся тем, что они были любовниками Гитлера. То есть того, кто вводил законы против гомосексуалистов, а в СС карал «сексуальных экспериментаторов» смертной казнью. Но знал ли это средний читатель Раушнинга тогда, когда его книги писались на злобу дня, на потребу заказчикам? И знает ли это современный средний читатель все тех же Раушнинга и Фромма? Да что Раушнинг! Никто не подвергает сомнению достоверность «стенограмм», которые Борман якобы вел и потом переправлял чуть ли не жене, якобы сохранившей их в укромном месте. Как же — супруга самого Бормана, а муж и жена — одна сатана. И вот считавшийся коммунистическим супер-экспертом по Третьему рейху Лев Безыменский в 1973 году упоенно цитирует парижскую книгу 1959 года: «6 февраля 1945 года Гитлер сказал Борману:
— Главной задачей Германии, целью моей жизни и смыслом существования национал-социализма являлось уничтожение большевизма…». Так и видится этот номенклатурно-партийный Лев, сидящий в кармане у Бормана и тоже «стенографирующий» для подстраховки. Потому как, что возьмешь с Бормана? Он растаял в тумане Истории и с него теперь взятки гладки. Ни он сам, ни его супруга, ни парижские издатели «стенограмм» не объяснят нам некоторых странных обстоятельств. Во-первых… Это в 1973 году каждый знал, что война закончилась полным крахом рейха 9 мая 1945 года. А в феврале 1945-го было ясно лишь то, что рейх — в тяжелейшем положении, но еще очень силен. Красная Армия даже еще не начинала готовиться к штурму Кенигсберга. Как раз в начале февраля в районе венгерского озера Балатон рейх бросил в бой громобойные массы «тигров» и «фердинандов». Чуть раньше 4-й танковый корпус СС на фронте Оши-Балатон имел до 560 танков, то есть 80–90 танков и штурмовых орудий на каждый километр в центре предполагаемого прорыва. Один «Тигр», а то и «Фердинанд», на 12 метров!! Наш 1-й гвардейский укрепленный район мог на том же километре против этой стальной волны выставить… четыре станковых пулемета, четыре противотанковых ружья и два орудия. По живой силе мы уступали там в десять раз, по артиллерии — в четыре, а по танкам… Герой Советского Союза генерал Николай Бирюков, сообщивший об этом, заканчивает так: «А по танкам даже сравнить нельзя — не с чем»… И это — в феврале 1945 года!… Это ведь война, а на войне все неясно до тех пор, пока она не закончилась. И вот, если верить парижским публикаторам «стенограмм Бормана» и партийному Льву, в эти неверные дни, когда тяжелую сталь на чаши весов бросала то одна, то другая сторона, осмотрительнейший и преданный фюреру Борман ведет тайные стенограммы и тайком же передает их жене или еще кому-то там… Для чего? Ведь будущее еще неясно не только для Бормана, но даже для Сталина. И если бы Борман действительно делал это, он совершал бы тем самым моральную измену фюреру. Но мы знаем точно, что он остался верен ему до конца. Так может это сам Гитлер распорядился складировать стенограммы своих бесед с Борманом для того, чтобы впоследствии их мог цитировать Лев партократического анализа? Но в феврале 1945-го исход борьбы был не ясен до конца не только Сталину, но и Гитлеру… Нет, воля твоя, читатель, но концы с концами у этих «стенограмм» никак не сходятся… И это еще не все. Есть еще и «во-вторых»… Вот самый трагический момент судьбы Гитлера — он диктует свое политическое завещание. Момент, когда не ушам подслушивающего из кармана Бормана Льва, а бумаге поверяются самые заветные в буквальном смысле слова мысли и чувства. И вот в этот момент истины Гитлер о большевизме не упомянул даже намеком. 29 апреля 1945 года в 4.00 утра при свидетелях Йозефе Геббельсе, Мартине Бормане (вот тут-то подлинности автографа Бормана верить можно!), Вильгельме Бургдорфе и Гансе Кребсе Адольф Гитлер скрепил своей подписью политическое завещание: «Неправда, что я или кто-то другой в Германии хотел войны в 1939 году. Она была желаема и спровоцирована теми международными государственными деятелями, которые либо сами были еврейского происхождения, либо действовали в еврейских интересах. Пройдут столетия, но и тогда из руин наших городов и монументов возродится ненависть к тем, кого мы должны благодарить за все случившееся: международное еврейство и его пособников. Всего за три дня до начала германо-польской войны я предлагал английскому послу в Берлине решение германо-польской проблемы. Оно было отвергнуто лишь потому, что в руководящих кругах Англии хотели войны. Дело в том, что эти круги подпали под влияние пропаганды, распространяемой международным еврейством, и предвкушали усиление деловой активности. Я также не сомневаюсь в том, что если к народам Европы еще раз отнесутся, как к обычным биржевым акциям, то ответственность падет на тех, кто воистину представляет виновную сторону в этой кровавой борьбе: еврейство!»… Последними словами были: «Я поручаю руководителям нации и тем, кто им подчиняется, безжалостно противостоять всемирному отравителю всех народов — международному еврейству». Далее следовала подпись: «Адольф Гитлер». Столицу рейха штурмовали люди, осененные знаменами Ленина. Именно Россия большевиков привела фюрера к этому последнему росчерку пера. Но у него, отринувшего общий с ними путь противостояния силе Капитала, не сдержавшего договора с ними, в свой последний земной час обвиняющих слов для большевиков не нашлось. Их за него дописали послевоенные «стенографы»… Благо дело, послевоенным заказчикам расплачиваться с ними было чем. Упомянутое фюрером «предвкушение усиления деловой активности» пролило над Америкой второй в XX веке золотой дождь, который шел из туч, собиравшихся в Европе из слез, крови и дыма пожарищ. А вот еще один миф… Разговоры Гитлера в близком окружении — это, если верить сотням книг, «бесконечные» «многочасовые монологи». Но если взять в руки «Застольные разговоры», застенографированные Генри Пикером, и прочесть самому вслух самую длинную одноразовую запись, то займет это минут тридцать… Полчаса. Так что хватало, надо полагать, времени для высказываний и у других собеседников. Между прочим, часто сидевшая за одним столом с Гитлером Траудль Юнге вспоминает, что он был не только отличным рассказчиком, но и таким же слушателем. А сколько написано о поверхностности, безграмотности, невежестве Гитлера! Хотя на глубоком экзамене по универсальности знаний (причем таких, которые как раз и необходимы политическому лидеру) многие его «коллеги» по государственному управлению — те же Рузвельт, Трумэн выглядели бы по сравнению с фюрером бледно. Ведь кроме склонности к упорному самообразованию, он еще и обладал абсолютной памятью. Как и Сталин. В этом, то есть в искажении личности до неузнаваемости, судьба Гитлера, надо сказать, с судьбой Сталина схожа. По разным причинам, но до конца не понят ни тот, ни другой. И тот, и другой оболганы. Отличие же в том, что реальный Гитлер не сумел распорядиться своим уникальным гением так, чтобы отдаленная история, где подлинная цена раушнингов и ханфштенглей уже известна, оценила и оправдала этот гений. А реального Сталина та же история рано или поздно поставит на одно из первых (если не первое) мест среди величайших государственных фигур человечества. Хотя и отметит его крупнейшие просчеты и ошибки. Идя порознь с Россией, реальный Гитлер свой шанс на величие упустил полностью. А реальный Сталин, не сумев полноценно сотрудничать с рейхом, упустил его лишь частично. Если бы они пошли вместе дорогой не реальной, а рациональной истории, то они бы использовали эти шансы до конца… Не только во имя своей исключительно доброй славы, но и во имя большего: нового, более человечного мира… ТАК КАК ЖЕ добраться до истинного Гитлера? Как за глубоко обоснованной ненавистью к нему, невольно застилающей глаза каждого русского человека, за замусоленной замочной скважиной, через которую показывают фюрера Западу (а теперь — и России), увидеть сложного и непохожего ни на кого другого, незаурядного человека? Генерал фон Фрич известен и сам по себе как крупный деятель рейхсвера Веймарской республики, а затем — и возрождающегося вермахта Третьего рейха. Но еще более он известен тем, что будучи Главкомом сухопутных войск, стал кое для кого неудобным, был объявлен гомосексуалистом и со службы уволен. Потом его реабилитировали, вернули на командные должности, а потом он погиб в боях под Варшавой осенью 1939 года. Свидетели его гибели считали, что генерал явно искал смерти. Так вот, фон Фрич говорил не публично, демонстрируя «верность», а в строго личной беседе: «Этот человек — судьба Германии как в добром, так и в злом. Если он теперь свалится в пропасть, то увлечет за собой всех нас. Сделать ничего нельзя». Масштаб личности фюрера очерчен здесь вполне определенно. А вот что писал о Гитлере очень неглупый танковый генерал-майор вермахта Фридрих Вильгельм фон Меллентин в 1956 году: «Развитие наших танковых войск, несомненно, многим обязано Адольфу Гитлеру. Предложения Гудериана о механизации армии встретили значительное сопротивление со стороны ряда влиятельных генералов. Гитлер глубоко заинтересовался ими; он не только приобрел глубокие знания в технических вопросах, связанных с моторизацией и с танками, но и показал себя приверженцем стратегических и тактических взглядов Гудериана. Гитлер лично присутствовал на испытаниях новых танков, а его правительство делало все возможное для развития отечественного моторостроения и строительства магистральных дорог»… Меллентин, одно время немало лично наблюдавший Гитлера, а впоследствии — отличный фронтовой офицер, после Второй мировой войны на два с половиной года попал в американский лагерь. Круг его собеседников был пестрым — от имперского министра Шверина до известной летчицы-планеристки Ганны Райх, говорившей с фюрером в апреле 1945-го… За колючую проволоку вместо штабного стола генерала привел Гитлер. И поэтому можно верить в искренность Меллентина, который после долгих, откровенных бесед с людьми, входившими в непосредственное окружение фюрера, после того как все уже было позади, сказал так: «Прославление непогрешимого гения Гитлера так же безответственно и несерьезно, как и объявление его величайшим преступником всех времен. Гитлер, бесспорно, обладал большим умом и замечательной памятью. Он обладал также огромной силой воли и был совершенно безжалостен. В политике и дипломатии он проявлял удивительную способность чувствовать слабые стороны своих противников и полностью использовать их промахи. Вначале это был здоровый человек, вегетарианец, который никогда не курил и не пил, но затем он подорвал свое здоровье употреблением возбуждающих средств. Однако он сохранял поразительную живость ума и энергию до самого конца»… Это «… до самого конца», читатель, на мой взгляд особенно ценно и интересно. Меллентин с Гитлером в конце войны не виделся, но кое-кто из его солагерников имел дело с фюрером как раз в самом конце его жизни. Так что это свидетельство заслуживает и внимания, и доверия… А вот неиспорченная «умничанием» Траудль Юнге: «Атмосфера была довольно раскованной. Все было похоже на фирму с хорошим производственным климатом. Никто не выкрикивал «Хайль!»… Мы составляли компанию Гитлеру за трапезами и чаепитиями… Это были легкие, ничего не значащие разговоры… Болтали (заметь, читатель, болтали, а не внимали фюреру — С.К.) о всякой всячине. Он мог попросить нас рассказать о фильмах, о том, что происходит в моде. Много рассказывал сам. Об увлечениях молодости… Говорил о Еве Браун, о своей собаке. Был склонен шутить. Рассказывал анекдотические истории из своей фронтовой жизни»… Впрочем, и Шпеер, когда с политической точки зрения ложь не требуется, дает картины поразительной поведенческой простоты Гитлера, где манией величия и не пахнет. Шпеер вспоминал, что между 1934 и 1936 годами рейхсканцлер и фюрер мог запросто гулять по лесным дорогам в районе Оберзальцберга в сопровождении гостей и трех-четырех охранников в штатском из лейб-штандарта, выпить кружку пива или стакан молока в горном трактирчике. А толпа многочисленных туристов так и не признавала в человеке в национальном баварском костюме, гуляющем как и прочие, главу рейха. НО НАИБОЛЕЕ, пожалуй, интересна та из характеристик личности Гитлера, которая была дана практически у двери на эшафот Риббентропом. Последнее обстоятельство делает ее, очевидно, и одной из наиболее достоверных. Риббентроп писал: «За все годы сотрудничества я в человеческом плане не сблизился с ним в большей мере, чем в первый день нашего знакомства, хотя мной пережито вместе с ним так много. Во всем его существе было что-то такое, что невольно отстраняло от личного сближения с ним. Еще при первой встрече с Адольфом Гитлером его личность произвела на меня сильное впечатление. Уже тогда у меня появилось чувство, что этот человек — явление, совершенно из ряда вон выходящее. Особенно мне бросилась в глаза его полная обособленность, но отнюдь не замкнутость. У Гитлера имелась совершенно особая, свойственная только ему одному манера высказывать свою точку зрения таким образом, что последнее слово оставалось за ним. Он никоим образом не был человеком компромиссов. Неприступность Адольфа Гитлера была не какой-то заранее заданной, а шла от самого его характера. Как человек он, верно, и сам страдал от этого. Вместе с тем мог быть и подкупающе любезен, сердечен и открыт. Мог захватывающе, с юмором и даже блистая остроумием рассказывать о своей юности, о своей военной службе в Первую мировую войну и о годах своей внутриполитической борьбы. А когда говорил об искусстве и архитектуре, чувствовалось, в какой большой мере он был артистической натурой. Когда он хотел привлечь кого-нибудь на свою сторону или добиться чего-нибудь от собеседника, он делал это с непревзойденным шармом и искусством убеждать. Верность Адольфа Гитлера людям, которые однажды что-либо сделали для него, порой граничила с невероятным. С другой стороны, он мог быть непостижимо доверчивым. Он мог даже сознательно оскорбить человека. В этом проявлялась известная двойственность его натуры, которую я никогда и не смог понять до конца. Принцип «разделяй и властвуй» был доведен им до такой степени, что почти все его сотрудники оказывались вовлеченными в тяжелые внутренние конфликты. Для оценки личности Адольфа Гитлера имеет значение и другой момент: он мог приходить в слепую ярость и не всегда умел владеть собой. После одного такого инцидента уже во время войны, он откровенно сказал мне: «Знаете ли, Риббентроп, иногда я совсем не могу совладать с собой!»… Характер личности Адольфа Гитлера проявлялся как на больших народных митингах, так и в общении с политиками, военными, иностранцами, а также и в более тесном кругу и в личных беседах. Его вера в себя в сочетании с гениальным, понятным и простым способом выражаться ощущались многими людьми, вовлекая их в его русло. Судить о характере такого гениального явления, как Адольф Гитлер, очень трудно. Его нельзя мерить обычной меркой. Он был убежден в своей роли мессии, считал себя предназначенным самим Провидением сделать Германию великой. Он обладал несгибаемой волей и немыслимой энергией в достижении своих целей. Его интеллект был огромен, а способность схватывать все на лету — ошеломляюща. Не может быть никакого сомнения в том, что Адольф Гитлер имел в жизни только одну цель: служить немецкому народу. Он жил совершенно самоотверженно, жертвовал своим здоровьем и до последнего момента не думал ни о чем ином, кроме как о будущем своей нации. Тот факт, что он потерпел поражение, фюрер, говоря со мной, назвал судьбой. Почему именно он потерпел поражение — решит история»… ЧЕСТНЫЙ, трезвый взгляд позволяет понять не только то, почему же Гитлер закончил вместо триумфа крахом, но и большее: мог ли триумф продолжиться в веках. Гитлер верно определил одного врага как своей страны, так и человечества — тот интернациональный Капитал, который был напрочь лишен каких-либо национальных корней. Ротшильды, Варбурги, Дюпоны, Меллоны, Морганы, Валленберги, Рокфеллеры, Куны, Каны, Барухи, Страусы, Лазары, Розенвальды, Сулцбергеры, Шиффы… Не ирония истории, а ее трагизм проявился в том, что Гитлер не мог прийти к власти без помощи этого Капитала. Но финансы Капитала стали для него лишь стартовыми колодками. Оттолкнувшись от них, он выпрыгнул на такую общенациональную высоту, где его талант и способность брать доступные лишь ему высоты стали видны всем. Возможность идти к власти ему дал Капитал. Капитал сделал ставку на него. И когда популярность нацизма к 1933 году медленно пошла на спад, Капитал же покончил с колебаниями и обеспечил ему кресло канцлера как антикоммунисту. Но когда преграда между Гитлером и Германией рухнула, он быстро да и по праву стал кумиром и надеждой масс в ином облике — как националист. Капиталу и Германии он был нужен в разных (и прямо противоположных) целях! Капиталу — для новой войны, в итоге возвышающей Америку. Германии — для новой жизни, сбросившей путы Версальского договора. И вот тут, идя дорогой триумфа, он пошел по ней к краху. Почему? А потому, что ошибся в оценке второго главного фактора Истории — Труда. Ошибся в своем неприятии Советской России как проявления — в его представлении — «еврейского большевизма». Хотя большевизм в России приобретал все более национально-государственную, а не интернационально-революционную ипостась. И не стоявший ли кто-то рядом — тот же Ханфштенгль — внимательно следил, чтобы антикоммунизм не угасал, а разгорался? Антикоммунист Гитлер был обречен. В то время как последовательный националист Гитлер был бы обязан прийти умом к пониманию перспективности для Германии только одного союза — с Россией, антикоммунист Гитлер противился такой перспективе всей своей душой. И душой, прямо скажем, исковерканной тем же Капиталом, не позволявшим незаурядным фигурам типа Гитлера развиваться естественно, гармонично. РАЗМЫШЛЯЮЩИЕ о некой «харизме», о тайной «оккультной» сути фюрера путают себя и других… Конечно, реальный Гитлер как политическое явление — порождение вполне рациональных, а не мистических сил и факторов. И главенствующих моментов тут два. Во-первых, он, как сказано, был бы невозможен без промышленного и политического истеблишмента. Это — не вопрос точки зрения, это — исторический факт. Просто перечислим лишь германскую ветвь могучего глобального Капитала: Кирдорф, фон Шредер, Крупп, фон Рентельн, Шпрингорум, Шахт, Шмиц, Маннесман, Борзиг, Дуисберг. Глядя на знаменитую групповую фотографию «капитанов германской индустрии», продолжим: Корте, Найорке, фон Флотов, Тиссен, Плюмке, Флик, фон Карпф, Борбет, Феглер, Пенгсен… А ведь были еще аристократы фон Папен, фон Шлейхер, Бломберг, Гинденбург, Людендорф. Без этой элиты, без «кружка друзей рейхсфюрера СС Гиммлера», без этого «фона» Гитлера просто не было бы… Но есть здесь и «но»… Первая мировая война поставила на грань нищеты народы лишь двух мировых держав — России и Германии. Советская Россия революционным рывком ушла из-под пресса мировых банкиров. Из Германии же этот версальский пресс более десяти лет выжимал последние соки. Социальная обстановка накалялась, в народной массе были хотя и не решающим, но весьма решительным образом развиты как революционные настроения, так и революционные традиции. Россия вырвалась из тисков Капитала путем его полного низложения. Германия на подобное вряд ли была способна, но и терпеть Версаль все более не хотела. Вырваться ей можно было лишь при сильном общенациональном лидере. Но из какого политического «теста» он мог быть сделан? Социал-демократы Германии были сильны постольку, поскольку они были сильны еще при Бисмарке. В личностном отношении их лидеры той поры представляли собой ничтожества. Коммунист Тельман был, безусловно, не лишен незаурядности. Но не настолько, чтобы переломить настроение массы в пользу коммунистического выбора. Кто оставался? Оставался или представитель традиционной элиты, или… Элита попробовала поставить у власти привычных «своих»: канцлер фон Папен, канцлер фон Шлейхер. Первый был примитивнее, второй — тоньше. Однако не годились оба. Кто оставался? Оставался лишь сильный националист, способный стабилизировать обстановку «по усреднению» между Трудом и Капиталом, и обязательно энергичный антиверсалец. Кто мог тут составить Гитлеру конкуренцию? Геринг — импозантнее, известнее, героичнее… И ораторствовал неплохо… Но толстый Герман — это всего лишь толстый Герман. Штрайхер? Смешно! Штрассер? Не только слишком «красный», но еще и мало способный к руководству как таковому. Рем? У этого хватало лишь бычьего напора. Такого Германия не приняла бы… Кто оставался? Оставался Гитлер… Да, если всмотришься в ту эпоху взглядом, не искаженным знанием того, как все повернулось на деле, не застланным слепым неприятием, то увидишь, что альтернативы Гитлеру, как общенациональному лидеру, способному сплотить немцев и сбросить унижение Версаля, не было! Тельман никогда не победил бы на выборах в рейхстаг, а социал-демократы лишь замутили бы воду еще на год-полгода. Потом Германия все равно пришла бы не к нацизму, в первую очередь, а к выдающемуся националисту Гитлеру. В ежедневно живущем государстве у руля ежедневной, конкретно определенной власти стоят не абстрактные идеи, а конкретные люди. Политические лидеры. Годные или негодные, но обязательно конкретные. Так вот, из всего возможного тогда их набора Гитлер был на голову выше всех остальных, даже взятых вместе. Из ста кроликов не сделаешь одного слона. И поэтому хотя Гитлера привели к власти, укрепил свою личную власть он уже сам, сделав ее базой не Капитал, а Массу. Поэтому к концу 1930-х годов он выработался в такого лидера-индивидуалиста, который на страну частных собственников мог наложить и накладывал отпечаток своей личности в не меньшей мере, чем это смог сделать коллективист Сталин, руководивший страной, где централизация управления была естественным результатом экономической сути строя. К СОЖАЛЕНИЮ, реальный Гитлер этого так и не понял. Но это не отнимает у него чисто человеческого и политического масштаба. Вчитаемся в строки, где авторство его личности бесспорно и где она проявляется ярко и выпукло… Откроем «Майн Кампф» и перелистаем без каких-либо комментариев ее страницы… И будем помнить при этом, что эти мысли принадлежат еще не государственному лидеру, а тридцатитрехлетнему начинающему политику, не имеющему реальной власти. * * * «Я убежден, что, как правило, — не говорю о случаях исключительной одаренности, — человек должен начать принимать участие в политической жизни не раньше 30-летнего возраста. В громадном большинстве случаев только к этому именно времени человек вырабатывает себе, так сказать, общую платформу, с точки зрения которой он может определять свое отношение к той или иной политической проблеме. Только после того, как человек выработал себе основы такого миросозерцания и приобрел твердую почву под ногами, он может более или менее прочно занимать позицию в злободневных вопросах. Лишь тогда этот более или менее созревший человек имеет право принимать участие в политическом управлении обществом. В ином случае существует опасность, что человеку придется либо менять свою точку зрения в очень существенных вопросах, либо остаться при старых взглядах тогда, когда разум и убеждение давно уже говорят против них. Чем менее сам он теперь намерен серьезно защищать свои откровения (человек не склонен умереть за то, во что сам перестал верить), тем более настойчивые и в конце бесстыдные требования начинает он предъявлять своим сторонникам. Наконец дело доходит до того, что он теряет последнее качество вождя и становится просто «политиканом», т. е. примыкает к тому сорту людей, единственным принципом которых является беспринципность, сочетаемая с грубой навязчивостью и зачастую развитым до бесстыдства искусством лжи. Ну а если такой все еще продолжает оставаться руководителем целого общества, то вы можете наперед быть уверены, что для него политика обратилась в «героическую» борьбу за возможно более продолжительное обладание местечком. Уже по одному этому каждый человек, обладающий здоровым политическим инстинктом, будет казаться ему личным врагом. В каждом новом движении он видит возможное начало своего собственного конца. В каждом более крупном человеке — угрозу своему личному существованию. Прежде всего парламентаризм — причина того невероятного наплыва самых ничтожных фигур, которыми отличается современная политическая жизнь. Для сборища таких «народных представителей» всегда является большим утешением видеть во главе человека, умственные качества которого стоят на том же уровне, что их собственные. В самом деле, посмотрите на такого политического воришку, как он в поте лица «работает», чтобы кое-как наскрести большинство и получить возможность в любой момент спастись от ответственности. Но чем меньше становится ответственность отдельного руководителя, тем больше будет расти число таких типов, которые не обладая даже минимальнейшими данными, тем не менее чувствуют себя призванными отдать в распоряжение народа свои «бессмертные таланты». Результатом всего этого становится ужасающе быстрая смена лиц на важнейших государственных должностях. Проходят выборы, и господа теперь целых пять лет рады, что они избавились от надоевшей возни с плебсом. Спустя года четыре господами овладевает неукротимая энергия. Как личинка майского жука в определенный момент не может не превратиться в самого жука, так и они покидают подмостки кукольного театра и все, как на крылышках, летят в разные концы страны — опять к «возлюбленному народу». Л так как известно, что глупость человеческая неизмерима, то не приходится удивляться тому, что господа, несмотря ни на что, опять достигают своей цели. Обманутая прессой, ослепленная соблазнами «новой» программы голосующая скотинка — как «буржуазного», так и «пролетарского» происхождения — вновь возвращается в стойла своих господ и опять отдает голоса старым обманщикам. Нет ничего более тягостного, чем наблюдать этот систематически повторяющийся обман масс»… * * * «То, что мы постоянно обозначаем словами «общественное мнение», только в очень небольшой части покоится на результатах собственного опыта и знания. По большей части так называемое «общественное мнение» — результат так называемой «просветительной» работы. Политическое воспитание, которое хорошо обозначается словом пропаганда, падает на прессу. Она в этом случае представляет собою как бы школу для взрослых. Беда лишь в том, что «преподавание» в данном случае находится не в руках государства, а в руках зачастую очень низменных сил. В течение нескольких дней печать ухитряется из какого-нибудь пустяка сделать величайшее государственное дело; и наоборот, в такой же кратчайший срок она умеет прямо как бы выкрасть из памяти массы такие проблемы, которые для массы, казалось бы, имеют важнейшее жизненное значение. Глубочайшие интересы народа и государства требуют недопущения того, чтобы народные массы попадали в руки плохих, невежественных и просто бесчестных «воспитателей». Обязанностью государства было бы взять на себя контроль за этим воспитанием и систематически бороться против злоупотреблений печати. Никакие крики относительно так называемой свободы печати не должны были бы останавливать государство, которое просто обязано обеспечить нации столь необходимую ей здоровую умственную пищу. Здоровое государство должно по-настоящему поставить печать на службу своей нации»… * * * — Ага, — вскричит читатель, — что и требовалось доказать! Вот он — образ мыслей будущего тоталитариста-диктатора. Он против свободной мысли!
— Ну что ж, милый мой читатель, — отвечу я, — придется тут отступить от принятого мной же обязательства не комментировать мысли Гитлера и дать некоторые пояснения. Не одни тоталитаристы относились к так называемой «свободе печати» со скепсисом. Но я позову на помощь одного соотечественника:
— Пожалуйте, сударь!
— Благодарю… Итак, вы говорили о печатном слове? Да, писатели во всех странах мира суть класс самый малочисленный из всего населения. И очевидно, что аристокрация самая опасная — есть аристокрация людей, которые на целые поколения накладывают свои страсти, свои предрассудки… Никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографского снаряда. Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно.
— А как же свободная мысль?
— Мысль?… Великое слово! Что же составляет величие человека, как не мысль! Да будет же она свободна…
— О, о!
— Да, да будет же она свободна, но как должен быть свободен человек: в пределах закона и при полном соблюдении условий, налагаемых обществом…
— Но к чему же предварительная цензура? Не излишня ли она?
— Нет, законы противу злоупотреблений книгопечатания не предупреждают зла, резко его пресекая. Одна цензура может исполнить и то, и другое…
— Что ж, спасибо вам, Александр Сергеевич, за беседу… И Пушкин, раскланявшись, опять садится в карету, чтобы продолжить то путешествие из Москвы в Петербург, когда эти мысли пришли ему в голову впервые… Что ж, тут есть над чем подумать… Ведь Пушкина ни в «нацисты», ни в «сталинисты» не зачислишь! А теперь из «Путешествия из Москвы в Петербург» вернемся к «Майн Кампф»… * * * «Не случайно то, что человек легче справился с чумой, нежели с туберкулезом. Чума проявляется в страшной, чрезвычайно пугающей и отталкивающей человека форме; туберкулез — в гораздо менее отталкивающей, но не менее опасной форме изнурительной болезни. Чума внушает человеку великий ужас, туберкулез же ввергает его в постепенное безразличие. То же можно сказать и относительно заболевания целых народных организмов. Если заболевание не принимает катастрофического характера, человек постепенно привыкает к нему, а общество со временем все-таки погибает. При такой ситуации приходится считать прямо счастьем, когда процесс медленного гниения внезапно сменяется бурным проявлением болезни настолько, что народ, по крайней мере, отдает себе отчет в том, как опасно его положение. Но и в этом последнем случае для того, чтобы приступить к успешному лечению болезни, надо прежде всего правильно понять источник ее». * * * «Наше государство будет исходить из того, что нам нужны не физически слабые люди, хотя бы они были и разносторонне образованы, а нужны физически здоровые люди с твердым характером, решительные и энергичные. Греческий идеал красоты потому и остался бессмертным, что тут мы имели изумительное сочетание физической красоты с благородством души и широким полетом ума. Наше государство должно взять на себя заботу о физическом воспитании не только на официальный школьный период молодежи, но и на период послешкольный. Государство не должно оставлять своих забот о молодежи, пока продолжается период ее физического роста. Было бы совершенно нелепо представлять себе задачу государства так, что как только молодой гражданин кончает школу, государство должно внезапно перестать заботиться о нем и затем вспомнить лишь тогда, когда оно призовет его на военную службу. Нет, государство не только имеет право, но и обязано систематически и неуклонно заботиться о всем физическом воспитании поколения физически здоровых мужчин и женщин. Особенно большое значение придаем мы воспитанию силы воли и решимости, систематическому культивированию чувства ответственности. Наше государство будет воспитывать в юношестве со школьной скамьи чувство ответственности и готовность мужественно отстаивать свое мнение. Это необходимо нам так же, как и систематическое воспитание в молодежи воли и решимости к действию. Вся наша теперешняя (то есть в Веймарской Германии начала 1920-х. — С. К.) общественная жизнь — сплошной рассадник половых соблазнов и раздражений. Присмотритесь только к программе наших кино, варьете и театров, и вы не сможете отрицать, что это далеко не та пища, в которой нуждается наше юношество. Афиши и плакаты прибегают к самым низменным способам возбуждения любопытства толпы. Каждому, кто не потерял способности понимать психологию юношества, ясно, что все это должно причинять громадный моральный ущерб молодежи. Тяжелая атмосфера чувственности, господствующая у нас повсюду и везде, неизбежно вызывает у мальчика такие представления, которые должны быть ему еще совершенно чужды. Результаты такого «воспитания» приходится констатировать теперь, увы, на каждом шагу. Наша молодежь созревает слишком рано и поэтому старится преждевременно. И если мы не вырвем нашу молодежь из болота, окружающего ее сейчас, она неизбежно в нем утонет. Нужно освободить всю нашу общественную жизнь от затхлого удушья современной эротики, нужно очистить атмосферу от всех противоестественных и бесчестных пороков. Руководящей идеей во всей этой работе должна быть систематическая забота о сохранении физического и морального здоровья нашего народа»… ЧТО МОЖНО к этому прибавить, читатель? Мне — нечего. А вот свидетельство американца Уильяма Ширера (записного антинациста, надо сказать), наблюдавшего уже результаты таких воззрений Гитлера, тут будет нелишним: «Практика (трудовых лагерей. — С. К.), объединявшая детей всех классов и сословий, бедняков и богачей, рабочих и крестьян, предпринимателей и аристократов, которые стремились к общей цели, сама по себе была здоровой и полезной. Все, кто в те дни путешествовал по Германии, беседовал с молодежью, наблюдал, как она трудится и веселится в своих лагерях, не мог не заметить, что в стране существовало необычайно активное молодежное движение. Молодое поколение Третьего рейха росло сильным и здоровым, исполненным веры в будущее своей страны и в самих себя, в дружбу и товарищество, способным сокрушить все классовые, экономические и социальные барьеры. Я не раз задумывался об этом позднее, в майские дни 1940 года, когда на дороге между Аахеном и Брюсселем встречал немецких солдат, бронзовых от загара, хорошо сложенных и закаленных благодаря тому, что в юности они много времени проводили на солнце и хорошо питались. Я сравнивал их с первыми английскими военнопленными, сутулыми, бледными, со впалой грудью и плохими зубами — трагический пример того, как правители Англии безответственно пренебрегали молодежью»… НО НЕ МЕНЬШЕЙ безответственностью по отношению к Германии отличалась элита самой Германии и во времена канцлерства Гитлера. Вместо того, чтобы активно воздействовать на Гитлера (что было вполне возможным) в духе абсолютного примата лояльности по отношению к России (уж какой там — монархической, буржуазной, коммунистической — это дело самой России), германская элита — не вся, конечно, — или поддакивала фюреру, или презрительно пожимала по его поводу плечами. После того, как реальный рейх реального фюрера оказался лежащим в развалинах, практически вся бывшая его элита — как «новая», так и «старая» — хором стала рассказывать о «монстре»… Но нравственными уродами выглядят при этом именно они, а не Гитлер, одним из трагических обстоятельств судьбы которого стало то, что элита общества даже не пыталась отстраниться от таких его дел, которые вели к обвалу… Заговорщики 20 июля 44-го года? Нет, и эти, пока были успехи, служили верно… Остальные не могут похвалиться даже запоздалым «сопротивлением». И одиноко возвышается среди жалкой толпы «властителей» высокая и физическим, и нравственным ростом фигура Понтера Тереке. Прусский помещик, он был королевско-прусским советником, министром Веймарской республики, а одно время его даже прочили в рейхсканцлеры. По настоянию Гинденбурга он был включен и в состав первого кабинета министров Гитлера. Но имперский комиссар труда, тогда сорокалетний Тереке, быстро подал в решительную и демонстративную отставку. Его преследовали, но оставили в покое именно потому, что он ушел в частную жизнь. Так кто мешал сделать это всяким там гальдерам и шпеерам? Ведь голодная и холодная смерть в этом случае им не грозила! И кто теперь скажет, сколько из тех, кто впоследствии его осуждал, тогда, в конце тридцатых, заступал ему путь к честному партнерству с Советским Союзом, разжигал и лелеял его антикоммунизм, перемигивался за его спиной с Англией, понимающе кивая головой туда — «nach Osten»? Ведь главу XIV «Майн Кампф» под названием «Восточная ориентация или восточная политика» читали все они… Так же, как все читали Бисмарка. КОГДА Сталину в 1945-м доложили о самоубийстве Гитлера, он сказал одно: «Доигрался, подлец»… Что было в этой короткой фразе? Констатация? Да! Сожаление о несбывшемся? Возможно… А скорее, тоже — да!..
ГЛАВА 5. Сталин
СУТЬ реального Сталина лучше чем в любых его делах при жизни выявилась в первые дни после его смерти: страна плакала. Что значат по сравнению с этим все опусы волкогоновых? Когда умер Брежнев, страна ухмыльнулась. А по Сталину она рыдала. Не по разверстке обкомов и горкомов, а по сердечной боли. Между прочим, реального 5 марта, реального, а не рационального 1953 года величайший богослов XX века Карл Барт говорил, что он годами молился за Сталина… Посреди обыденной жизни порой натыкаешься на неприметного человека, на мелкую деталь, а за ними — серьезная суть. Бывший солдат Иван Сорокин, рассказавший мне эту историю, родом из лесных приволжских мест. Оттуда же и его старинный друг, служивший в охране Сталина. Не «детско-арбатский» офицер НКВД, а фронтовой сержант из полковой разведки, направленный в конце войны через несколько отборочных комиссий в распоряжение начальника охраны Сталина, генерала Власика. Под конец службы часто стоял на внутренних постах. Стоял и около столовой на кунцевской даче. Слышал неспешный разговор за столом и знал, когда обед подходит к концу. Компот выпит, звякнула ложечка о блюдце — значит, через минуту Сталин выходит в коридор. Пришел срок демобилизации, однако Власик домой не отпускал. Мол, это не он решает, а товарищ Сталин. Но сам же и разрешил: «Проси». И вот солдат стоит на посту, волнуется, напряженно вслушивается… Вот и знакомое звяканье, а чуть позже — шаги. Вот Сталин и рядом, а вот уже солдат и шагнул вперед… И Сталин, удивленный непривычным поступком, смотрит на него немного встревоженно, но внимательно. Вот и слова сказаны:
— Товарищ Сталин, срок службы вышел, хочу уволиться. А генерал Власик говорит, что ваш приказ нужен… Молчание, а потом:
— Вам что, плохо здесь?
— Не плохо. Да в деревне родители больные, помочь надо.
— А если мы ваших родителей в Москву выпишем, поможем? И растерялся солдат. Других поводов не заготовил и растерялся. А Сталин улыбнулся и спрашивает:
— Что, ничего больше не придумал? Зачем врать-то? Домой хочется?
— Домой…
— Так бы сразу и сказал. А врать — не надо. Ну раз так, ладно. И пошел по коридору. А солдат? Солдат уехал домой. Правозащитники, правда, возопят: «Вот оно, самодурство! Хочу — окажу барскую милость, а закон ему был не писан». Да что нам, читатель, правозащитники? У них вместо сердца — «права человека». А вот солдату без сердца нельзя, и Сталин до конца занимал в нем место немалое. Не оттого, что домой отпустил, а оттого, что не в тот момент, а задолго до него убедился солдат: этот человек строг, но он — добрый. Правда, только для тех, с кем можно быть добрым, для тех, у кого совесть чиста. Не перед Сталиным, а перед Родиной. Редко рассказывал солдат о своей «сталинской» службе даже близким друзьям, а чаще просто говорил: «Эх, не знаете вы, что это был за человек!»… КАЖЕТСЯ, арабы говорят: «Извинение хуже проступка». Да, бывает, что и страстная защита Сталина порой чуть ли не вреднее самой подлой хулы на него. Доктор исторических наук Жухрай написал книгу «Сталин: правда и ложь». Жухрай за Сталина — горой. Но вот приводит он данные по танкам Германии и СССР к июню 1941 года: у немцев 3712, у нас, мол, 1800. Вывод ясен: немцы имели-де подавляющее преимущество. А ведь чепуху написал Жухрай, и так «подставляясь», он подрывает у внимательного читателя веру в свою правоту вообще. Ведь в действительности у Красной Армии тогда насчитывалось одних KB и Т-34 ни много ни мало 1861 (636 и 1225 соответственно). И это были только новейшие машины. Такие, что поражали основные немецкие танки с полутора тысяч метров в лоб, а те доставали KB и «тридцатьчетверки» лишь с пятисот метров, да и то в борт или корму Вообще же танков у нас было примерно (то ли более, то ли менее) десяти тысяч. Другое дело, что многочисленные, устаревающие (но не так уж и уступающие большей части танков вермахта) наши легкие Т-37А, Т-38, Т-26, БТ-5 и 7, Т-28 нуждались в среднем и капитальном ремонте. Да и не лучшим образом эксплуатировались, не лучшим образом осваивались в войсках. Эти танки в начале реальной войны 1941 года очень нам помогли, однако распорядиться ими в полной мере мы тогда не сумели… Но причем здесь Сталин? Его делом перед войной было создать в России такую индустрию, чтобы у Красной Армии были эти танки. Он это вместе с народом и сделал. А то, что танки не лучшим образом использовали — это вина военных. Вина заместителя наркома обороны, начальника вооружений РККА Тухачевского, бездарно проводившего политику государственного оборонного заказа как раз тогда, когда все эти Т-37А, Т-38, Т-26, БТ-5 и 7, Т-28 и прочие разрабатывались. Вина руководства Наркомата обороны, Управлений РККА и вина командующих особыми приграничными военными округами. Не забудем и о вине Генерального Штаба РККА и его начальников… Маршала Егорова… Маршала Шапошникова (Борис Михайлович был хорошим теоретиком, но жизни требовались такие концепции, которые стали бы руководством для практических дел по строительству армии, а он их дать не смог)… Генералов Мерецкова и Жукова, не сумевших переломить оторванность Генштаба от потребностей войск… Знаменитого командарма Первой конной армии в гражданскую войну Семена Михайловича Буденного все считают противником танков и приверженцем конницы. А вот что он говорил в декабре 1940 года на совещании высшего руководящего состава РККА: «Дебаты с точки зрения применения подвижных родов войск как в тактике, так и в оперативном искусстве новых и уже массированных родов войск — танков, авиации и мотопехоты — всегда упирались в однобокость. Рассуждали абстрактно»… Маршал Буденный был, конечно, прав… Не Сталин, а великие «военные теоретики» все 1930-е годы выдвигали «блестящие» общие доктрины, но постоянно путались в редком леске из трех сосен конкретного дела… А Буденный-то танки, напротив — защищал. Весьма последовательно и весьма конкретно, заявляя: «Оперативная мысль о применении танков гнездилась в армии в свое время таким образом, что танки могут действовать в оперативном масштабе без всякой поддержки конницы, мотопехоты и вообще пехоты. Потом пришли опять к другому заключению, что танки не могут действовать самостоятельно… И вот последовал Хасан (неудачные бои у дальневосточного озера Хасан с японцами. — С.К.). Мы в танках там понесли лишние потери и поэтому некоторые сделали выводы, что танки сейчас отжили свой век. Танки, конечно, в горах действовать успешно не могут. На финском театре (там, к слову, «ловил» не столько финских снайперов-«кукушек», сколько «ворон» будущий начальник Генштаба Мерецков. — С.К.) так же, не зная условий театра, применяли танки неудачно. После этого вновь раздаются голоса, что танки не оправдали надежд. Так огульно подходить к оценке родов войск и к их использованию было бы неправильно…. Решение сейчас вопросов, связанных с организацией наступательной операции… использование танковых соединений играет исключительно огромную роль для нашей армии»… Вот как оценивал значение танков маршал-«конник». А «теоретики» шарахались то к ним, то как видим, от них. Мог ли тогда Сталин найти время, чтобы разобраться еще и в том, в чем должны были разбираться профессионалы военной науки? Сталин-то был не бог… Для крыльев — хотя бы ангельских — френч у него на спине прорезей не имел. Вернемся еще раз к книге Жухрая, где он пишет о «фальшивках» антисталинистов, расписывающих ужасы чудовищного голода на Украине в начале 1930-х годов. Но голод-то был. Страшный. Тот, в котором чудом уцелела моя бабушка с тремя дочерьми-малолетками, среди которых была и моя мать. Никто из них Сталина потом не винил. Голод пришел вслед за жестокой засухой, а усугубили его предки нынешних «прорабов перестройки». Вот описание с натуры ситуации в Днепропетровске 1935 года, сделанное одним из участников Всесоюзной физико-химической конференции, впоследствии крупнейшим советским физиком Сергеем Фришем: «Неприятное впечатление произвело торжественное общее собрание, на котором выступил секретарь обкома партии Хатаевич. Это был еврей, небольшого роста, широкоплечий, с очень грубыми чертами лица. Местное начальство, рангом пониже, окружало его с подобострастным и угодническим видом. Все, встав, начали аплодировать. Кто-то крикнул: «Наш великий Хатаевич! Ура!». Сцена выглядела совершенно карикатурно. Через год или два я прочел в газете, что его расстреляли». Да, в начале 1930-х эти хатаевичи чувствовали себя хозяевами украинских городов и были жестоки к украинскому селу в силу извечной своей черствости, бездушности и презрения к хлеборобу. Сталин же если и был жёсток (а не жесток), то в силу суровой исторической необходимости. 15 января 1928 года его поезд на три недели отправился в Сибирь. Новосибирск, Барнаул, Рубцовск, Омск… Разговоры выявляли картину невеселую: сельскохозяйственная проблема заходила в тупик. В 1926/27 году СССР вывез 2 миллиона 178 тысяч тонн зерна, а через год — только 344 тысячи, и 248 тысяч даже пришлось ввезти. Причина была не в неурожаях, а в том, что село не хотело отдавать зерно «задешево». Кулаки просто саботировали поставки и выжидали повышения рыночных цен втрое (!). Хлебом было выгоднее спекулировать. Еще пятнадцать лет назад на среднего жителя Российской империи приходилась в день одна чайная ложечка сахара. Одна чайная, читатель! Крестьянин же сахара не видел вовсе — ни на столе, ни в жизни. В докладе Пятому съезду уполномоченных объединенных дворянских обществ 1909 года его автор В. Гурко писал: «Вывоз хлеба происходит не от достатка, а от нужды, происходит за счет питания населения. Наш народ, как известно, вынужденный вегетарианец, то есть мяса почти никогда не видит». Советская власть дала мужику землю и сытость (во второй половине 1920-х годов при восстановлении дореволюционного производства зерна его вывозилось в 4–5 раз меньше, чем раньше). В наследство же от столетий царизма остался у села кругозор не дальше воробьиного носа. Заканчивалась первая треть XX века, а психология крестьянина недалеко ушла от века этак восемнадцатого. В обстановке тех лет такой разрыв между сознанием крестьянской массы и реальностью государственной жизни грозил уже не отсталостью, а гибелью страны. Она просто не смогла бы ни развиваться, ни защищаться. При царе хлеба вывозили много за счет голодного брюха крестьянина, а не за счет крупнотоварного производства. Когда началась Первая мировая война, эта слабость русского сельского хозяйства проявилась очень быстро. И не большевики, а царское правительство 29 ноября 1916 года впервые ввело понятие «принудительная продразверстка», выпустив постановление «О разверстке зерновых хлебов и фуража». Все это вполне определенно показал профессор Кондратьев в своей книге «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции». В 1922 году ее издали тиражом в две тысячи экземпляров, и один из них был в личной кремлевской библиотеке Ленина. Второе издание 1991 года тоже массовым не назовешь: четыре тысячи экземпляров. И вот из этой-то работы ясно, что хлебный экспорт царя держался на недоедании мужика без всякой пользы для последнего, зато с большой выгодой для первого. Не было бы заплат на заду у Ивана, и любовница царя и великих князей, балерина «Малечка» Кшесинская, не имела бы ни дворца, ни бриллиантовых гарнитуров. К слову, старая, самодержавная царская Россия, даже если уцелела бы, или даже если сумела бы трансформироваться в конституционную монархию или в буржуазную республику после «победоносной» Первой мировой войны, этих заплат на мужицких задах лишь прибавила бы… К концу 1917 года государственные долги царской России составляли 64 миллиарда золотых рублей (более 50 процентов национального достояния!). Внешние долги «тянули» на 16 миллиардов, причем 9 из них были долгами краткосрочными. «Россия, вероятно, была бы заложена иностранным банкам», — писал американец Б. Хоппер уже в 1930-е годы. Советскую Россию ни в какой банк заложить было нельзя, царских долгов она не признала. Но богаче она от этого не стала — страну подорвала уже внешняя политика царизма, пристегнувшая Россию к ненужной ей войне с Германией и тем обессилившая державу. Теперь, в конце 1920-х годов, надо было пойти даже на крайность, на «перелом», на заплаты, для того, чтобы взамен у крестьянина появился трактор, свой, русский, ситец и свои самолеты и танки! Понимала ли необходимость этого деревня? Нет. Что оставалось? А только то, что предлагал и сделал Сталин. Сталин — это коллективизация, а вот хатаевичи — это ее перегибы. Но будем справедливы — извечная темнота крестьянской массы оказалась еще опаснее хатаевичей. В 1929 год — год «великого перелома» — в стране было (между прочим, все сведения взяты из массового календаря-справочника на 1941 год) почти 35 миллионов лошадей, а в 1932 году — всего двадцать. Овец с козами стало меньше на две трети, свиней — наполовину, коров — на треть. Но резал-то их не Сталин, а мужик, сбитый с толку кулацкой пропагандой, местечковой спесью «перегибщиков» и собственным куцым: «не съем, так надкушу». Вдумайся, читатель! Десятки миллионов зарезанных в одночасье, то есть по сути, загубленных голов скота! Вот цена упрямой «единоличности» середняка и классового сопротивления кулака. А вот еще цифры. Частные, но страшные. Несколько лет в селе Новики Рязанского уезда оперировала банда в 35 человек. 38 краж, 28 поджогов, 13 убийств, 11 избиений, 3 вооруженных налета. «Кроме того, — писала «Вечерняя Москва» 17 ноября 1928 года, — бандиты преследовали и избивали комсомольцев, загнав ячейку в подполье. Запуганное население молчало». Увы, у мужицкой серости и кулацкой злобы оказалась и более высокая человеческая цена: четверть миллиона кулацких и середняцких семей отправились в ссылку. Это немало, потому что это — трагедия полутора миллионов человек. Но это и немного, если знать, что ломкой одного процента было оплачено будущее остальных девяноста девяти. Среди воспоминаний современников тех событий можно найти очень показательные свидетельства. Потомок древнего княжеского рода Гедиминовичей Сергей Голицын после революции мальчиком остался с семьей в России, скончался в 1989 году и оставил «Записки уцелевшего». За всю свою долгую жизнь Голицын так и не понял сути происходившего с его Родиной — он и не хотел ее понимать. И поэтому он судил об эпохе как обыватель. Но именно искренней непосредственностью восприятия и ценны его строки. Он писал и так: «Для крестьянства самыми страшными временами были последние три месяца 1929 года и первые три месяца 1930-го, когда, точно под ударами топоров, рушились вековые устои, обычаи, привычки жителей села. Брат Владимир высказывал мысль о группе садистов, захвативших власть, которые довели страну до такого состояния, что казалось, она покатилась в пропасть. И нет таких сил, чтобы ее удержать». Но Голицын же признает и то, что «началось массовое уничтожение скота самими крестьянами». Итак, в восприятии русских дворян князей Голицыных, веками сидевших на мужицкой шее, большевики — это «группа садистов». Их курс ведет в «пропасть». А вот немецкий дворянин, генерал Фридрих фон Меллентин, позже оценивал ту эпоху по ее результатам иначе: «Почти все комиссары являются жителями городов и выходцами из рабочего класса. Их отвага граничит с безрассудством; это люди очень умные и решительные. Им удалось создать в русской армии то, чего ей недоставало в Первую мировую войну — железную дисциплину. Дисциплина — главный козырь коммунизма. Она явилась решающим фактором в достижении огромных политических и военных успехов Сталина. Индустриализация Советского Союза, проводимая настойчиво и беспощадно, дала новую технику и большое число высококвалифицированных специалистов. Умелая и настойчивая работа коммунистов привела к тому, что с 1917 года Россия изменилась самым удивительным образом. Не может быть сомнений, что у русского все больше развивается навык самостоятельных действий, а уровень его образования постоянно растет». Голицыны воспринимали происходящее как гибель, но их опровергает уже статистика быстрого роста валовых сборов хлеба при меньшем количестве занятых на селе. Однако, читатель, нас сейчас должна интересовать больше психологическая сторона дела, и поэтому вернемся к «уцелевшему» Голицыну. В 1929 году он жил в Москве и развлекался со своими сверстниками вечеринками с фокстротом. Молодой, здоровый, достаточно образованный парень. Его арестовали, но вскоре выпустили. А перед этим следователь с искренним, по словам самого Голицына, участием сказал ему:
— Я хочу вам дать совет от себя лично. Сейчас по всей стране началось грандиозное строительство. А вы фокстроты танцуете. Вам следует включиться в общенародный созидательный процесс. Мой вам совет: уезжайте из Москвы на одну из строек, усердным трудом вы докажете свою приверженность Советской власти. Голицыну не хотелось уезжать из Москвы, и он начал отговариваться:
— Но меня не примут, я лишенец, да еще с таким социальным происхождением.
— В избирательных правах вы будете восстановлены, — убежденно ответил следователь. Но разве мог такой честный совет дойти до души Гедиминовича, если он и его приятели на тех вечеринках с фокстротами забавлялись в 1929 году разгадкой таких вот «предметных» шарад: под потолок нагромождали башню из стульев, а потом она рушилась. Отгадывали замысел все: «Это социализм строится». Так забавлялись «бывшие»… Но и «перестроившиеся», «советизированные» старые и новые полуинтеллигенты ушли от них недалеко… Среди рукописей Евгения Петрова есть план книги «Мой друг Ильф». И есть там очень точное, как я понимаю, описание той «идейной» атмосферы, в которой существовала «творческая интеллигенция» Москвы в 1926 году: Петров записал: «Красная Армия. Единственный человек, который прислал мне письмо, был Ильф. Вообще стиль того времени был такой: на все начихать, письма писать глупо, МХАТ — бездарный театр, читайте «Хулио Хуренито» (несколько фантасмагорический по стилю роман Ильи Эренбурга. — С.К.)… Увлечение кинематографом… Мери Пикфорд… Фильмы с погонями… Первые фокстроты. При этом жили бедно»… Обеспечить стране богатую жизнь могли не молодые фокстротчики, а молодые инженеры. Но на этих последних та Москва, которая зачитывалась «Хулио Хуренито», смотрела свысока — как на недалекие существа второго сорта с «примитивными запросами». Еще бы — скучные теормех, сопромат, термодинамика… Никакой экзотики, никаких погонь. Правда, у этих инженеров есть какой-то «пикфордов» шнур (или — бикфордов?), но Мери Пикфорд им явно не пользуется, и новый костюм им не отделаешь… В Москве уже образовывался переизбыток Эллочек-людоедок со словарным запасом не в тридцать слов, а во все тридцать тысяч! Да еще и не на одном языке… И при всей разнице в образованности родство натур было тут почти полным. ЛОМАЛИ не судьбы, а гибельную для страны психологию и спесь князей древнего рода и серость их бывших смердов. Ее сломали, а Россия получила крупную индустрию, надежную базу товарного зерна и новое село. Мужик при Божьей помощи дождями мог порой дать в 1920-е годы рекордный урожай получше колхозного середины 1930-х. Но только колхозник обеспечивал устойчивый прирост производства. Через десять лет после переломного 1929 года Советская Россия уже имела такое сельское хозяйство и сельскохозяйственное машиностроение, что смертный голод ее народам больше не грозил при любой погоде. Впервые за всю историю России. И только колхоз и Советская власть в считанные годы вычищали из села многовековой навоз темноты и выводили крестьянскую молодежь на просторы XX века. В 1917 году шестнадцатилетний Иван Чистяков, будущий генерал-полковник, Герой Советского Союза, приехал в Питер из тверской деревеньки Отрубенево, чтобы помогать дяде мести двор дома 33 по Вознесенскому проспекту. А через десять лет молодой краском уже изучал книгу Шапошникова «Мозг армии». В то время кадровый военный не мог жениться без разрешения командира полка. Товарищ Чистякова Лобачев такое разрешение получил без проблем: его симпатичная избранница Таня была из крестьянок-беднячек. Втроем друзья пошли в загс, где улыбающаяся женщина протянула книгу регистрации браков вначале жениху:
— Распишитесь. Краском Лобачев поставил лихой росчерк и протянул ручку невесте:
— Держи, Танюша… А та лишь молчала и краснела.
