Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, антигерманская. Она и к СССР относится не лучшим образом. Это же, как вы всегда подчеркиваете, буржуазная печать. К тому же меморандум воспроизведен в ней с рядом явно злонамеренных искажений.
— Да, я читал и газетный текст, и аутентичный. Вы правы, но лучше бы вообще не иметь поводов для таких анализов.
— Согласен… Однако поводы возникают не только по нашей вине. Скажем, еще недавно советская общественность категорически осуждала Версальский договор. А теперь наш курс на его ревизию расценивается вашей печатью как военная угроза.
— Наша позиция в этом вопросе не изменилась…
— Возможно, но Радек в Гдыне сделал запись, что «море связывает Польшу и СССР»!
— Впервые слышу это от вас, но что же тут одиозного? Дирксен промолчал. Молотов удивился так искренне… Было похоже на то, что он действительно не знал о каверзе Ра-дека. И пока посол раздумывал, Молотов вел дальше:
— Зато можно ли пройти мимо такого факта, как интервью Геббельса, где он ставит на одну доску Рапалло и Версаль? Дирксен горячо перебил премьера:
— Я уверен, что это, как и в случае с Гугенбергом, газетная фальшивка! В конце мая я говорил в Берлине с рейхсканцлером, с министрами Герингом, Фриком и другими. С Геббельсом тоже. Все самым положительным образом относятся к развитию германо-советских отношений. Надеюсь, эта беседа и поможет ликвидировать все трения и недоразумения. Я очень благодарен за то, что вы нашли время для личной встречи. Молотов встал, прощаясь. Встал и Дирксен, взволнованный разговором еще больше, чем до его начала. Протягивая руку Молотову, он все-таки не выдержал:
— Вряд ли мы скоро увидимся, господин Молотов, если увидимся вообще. Так позвольте мне сказать на прощание неофициально и от чистого сердца: дружить со всеми в нашем жестоком мире нельзя. Друзей легко терять, а приобретать не только тяжелее. Взамен утраченных их можно так и не найти. ПОСЛЕ ухода Дирксена Молотов еще долго стоял, глядя на закрывшуюся дверь. Потом опять сел в кресло и задумался… Оставим его наедине с самим собой, читатель, и попробуем разобраться кое в чем сами. Вячеславу Молотову было тогда сорок три года. Родился он в вятской слободе Кукарка в семье приказчика, в 1890 году. В тот год юный Герберт фон Дирксен переступил порог берлинской гимназии императора Вильгельма. Молотов (тогда еще, впрочем, Скрябин) в двенадцать лет начал учиться в Первом Казанском реальном училище. А в девятнадцать его арестовали и выслали на два года в Вологду. Дирксен в это время путешествовал вокруг света. После ссылки молодой вятич поступил в Петербургский политех, но курс обучения закончил по другому «факультету»: партработа, аресты, партработа, легальная «Звезда», полулегальная «Правда», аресты, думская избирательная кампания большевиков, аресты. «Диплом» за этот «университетский курс» он писал «на практике» в сибирском селе Манзурка Иркутской губернии — в ссылке. После побега оттуда в мае 1916 года «молодой специалист» Молотов получил по рекомендации Ленина и «распределение» — в Русское бюро Центрального Комитета партии. Событий Октября семнадцатого года Молотов, пожалуй, толком и не рассмотрел. Он их готовил. Члену Военно-революционного комитета и впрямь было не до исторических наблюдений — по горло хватало ежедневной работы. Собственно, год за годом ее было потом выше горла: уполномоченный ЦК на Волге в Гражданскую, позже — Нижний Новгород, Донбасс, Харьков. Плюс оппозиция «справа», оппозиция «слева»… В тридцать один он — секретарь ЦК, в тридцать шесть — член Политбюро, в сорок — Председатель Совета Народных Комиссаров СССР и Совета Труда и Обороны. За двадцать лет такой кутерьмы он, конечно, кое-какого дипломатического опыта поднабрался. Но где ему тут было до Чичерина, срывавшего овации на Генуэзской конференции после блестящих речей на французском и английском языках, и писавшего литературные этюды о Моцарте. Максим Литвинов лингвистом был послабее Чичерина, но с женой англичанкой и «другом» Эррио объяснялся тоже без переводчика. Знал он и немецкий — как и всякий еврей с западной российской окраины. Знал Литвинов и Европу — не понаслышке, не по официальным визитам, а по эмиграции. Причем в «чичеринском», а потом и в «литвиновском» НКИДе Литвинов в этом отношении исключением не был. Там собралась компания партийных интеллигентов, под стать обоим наркомам. Это были революционные космополиты. Не просто «граждане мира», а граждане
— Что является для вас наиболее важной проблемой? Сталин ответил:
— Товарооборот между городом и деревней. И транспорт — особенно железнодорожный. Решить эти вопросы нелегко, но проще чем те, что мы уже решили. Проблема промышленности решена. Колхозно-крестьянскую — самую трудную — тоже можно считать решенной. Теперь — товарооборот и транспорт. Я уверен, что мы справимся и с этим. Справляться удавалось, но за счет перегрузок. 12 сентября 1933 года Сталин пишет Молотову: «Мне несколько неловко, что я послужил причиной твоего досрочного возвращения из отпуска. Но если отвлечься от этой неловкости, то ясно, что оставить центральную работу на одного Кагановича (Куйбышев может запить) на долгий срок, имея к тому же в виду, что Каганович должен разрываться между местной и центральной работой, — значит поступить опрометчиво. Я окончательно укрепился в том, что тебе не стоит ехать в Турцию. Пусть едут Ворошилов и Литвинов». Большевик «Коба» все еще доверял большевику «Папаше» и все еще отдавал внешние дела на откуп ему. Ведь «Папаша» неплохо поработал для того, чтобы нас признали во внешнем мире и начали воспринимать всерьез. Но Литвинов уже не заслуживал доверия Кремля. Внутренняя политика Сталина работала на экономическое укрепление СССР. Значит, она была ориентирована на мир. Внешняя политика Литвинова все более препятствовала нашему скорейшему внутреннему развитию. И значит, работала на будущую войну.
ГЛАВА 10. Нефть Детердинга поджигает рейхстаг, Кайт из «Известий» тушит пожар керосином
1933 ГОД — год прихода Гитлера к власти — заслуживает того, чтобы всмотреться в него повнимательнее, и поэтому вернемся к этим дням еще раз… Все знают, что вскоре после того, как рейхспрезидент Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером, 27 февраля запылало здание рейхстага. Но вот кто поджег его и зачем? Казалось бы, классически точный ответ дает телеграмма полпреда Хинчука в НКИД СССР от 28 февраля: «Поджог рейхстага несомненно произведен «наци» в целях разгрома компартии и для своего успеха на выборах». Между прочим, тогда же Хинчук сообщал об обыске в квартире корреспондентки «Известий» Кайт. О ней еще будет сказано… Хинчук, вроде бы, не ошибался: сразу после поджога было арестовано 4 тысячи коммунистов и либералов, а 3 марта, за два дня до выборов, за решеткой оказался и сам Тельман. Но 1 марта в том же Берлине вначале германский коллега Литвинова фон Нейрат мирно беседовал с советским наркомом у себя в кабинете, а потом уже Литвинов угощал Нейрата в советском полпредстве чашкой кофе. Кофейную гущу при этом друг другу в лицо никто не выплескивал. Так что дело с поджогом выглядело чисто внутренним германским делом и СССР непосредственно не касалось. Однако 3 марта тот же Хинчук отправил другую телеграмму. Какую? Сейчас мы об этом узнаем… Но еще до ее цитирования замечу, что остается только руками разводить — как она не заняла достойное место в исторических монографиях! Я отнюдь не исключаю, дорогой мой читатель, что об этой шифровке советского полпреда предпочитают не упоминать даже как о версии, потому что, если сообщение Хинчука и соответствовало действительности, то такая правда не устраивала никого. «Демократический» Запад не хотел, чтобы она выплыла на свет по причине ее неприглядности. Литвинову и Коминтерну она ломала удобную для них схему событий. «Историки ЦК КПСС» пренебрегли ей позднее, возможно, потому, что выглядела эта правда идеологически недостаточно солидной. Нацистскому премьер-министру Пруссии Герингу было выгодно свалить вину на коммунистов. Литвинову, Коминтерну и «историкам ЦК» — на Геринга и антикоммунистов. А дело-то было, читатель, судя по всему, в
— Вы получали ежегодно четыре тысячи фунтов. Между тем вы отнюдь не специалист по нефтяному делу. Может быть, вы объясните, в чем именно состояла ваша служба? Мак-Догон лишь ухмыльнулся:
— Простите, но мои функции чрезвычайно трудно определить. Илья Эренбург аттестовал этого «специалиста широкого профиля» как «бывшего заведующего великобританской контрразведкой», но Мак-Догон был в МИ-5 «всего лишь» одним из ее высоких чинов. Цепочка тут, похоже, выстраивалась вполне определенная: Детердинг — «Астра-Романа» — Мак-Догон — МИ-5 — Мак-Догон — министр Хикс — 150 полицейских в офисе «Аркоса» — МИ-5 — министр Хикс — премьер Болдуин и Чемберлен… Но поскольку определить функции служащего у Детердинга Мак-Догона не удалось даже «высокому» лондонскому суду, то как видим, даже в энциклопедических изданиях все начинается (или все обрывается) подставными фигурами типа Хикса… Итак, сэр Генри не без успеха воевал с «советской опасностью» на английском фронте-рынке уже в конце 1920-х годов. Теперь же, в 1933-м, интересам Детердинга грозила «советская опасность» еще на одном потенциально крупнейшем рынке — германском… ПРИХОД к власти Гитлера однозначно программировал, как минимум, резкое наращивание военной мощи Германии, потому что в 1933 году немцы серьезной армии в общем-то не имели. Тельман был не совсем прав, говоря, что Гитлер — это, мол, война. Но вот в том, что Гитлер — это крупнейшие военные расходы, сомневаться не приходилось. Без сильных вооруженных сил ликвидация версальской системы оказывалась невозможной. А современная армия — это бензин. Уже после Первой мировой войны лорд Керзон заметил, что «союзники приплыли к победе на волне нефти», и для будущих войн эта фраза была справедлива тем более. Значит, в рейхе фюрера предвиделись колоссальные закупки нефти и нефтепродуктов. Но закупки у кого — у Запада или у России? Борьба с Версалем — это борьба с Западом, а не с Россией. Помогать Германии в этой борьбе Запад, естественно, не стал бы… Советский Союз тут мог наоборот стать естественным союзником Германии. Да он и был всегда последовательным противником антигерманских идей Версаля. Проблема сырья и особенно, говоря языком современным, проблема энергоносителей были для рейха острыми. Концерн «ИГ Фарбениндустри» шел, правда, к успешному завершению работ по получению синтетического бензина из германского угля. А вот природную нефть и бензин рейху было проще всего получить из Советского Союза в обмен на кредиты и расширение поставок промышленного оборудования. Запасы золота и валюты сдерживали наш импорт, и «черное золото» стало бы отличной заменой «презренному» металлу. Объективно интересы СССР и рейха тут совпадали настолько, что от одной мысли о том, что из-за этого могут уплыть блестящие перспективы на выгодные гешефты, нефть в голову Детердингу ударяла почище, пардон, мочи. Во-первых, русские могли в считанные годы не только выправить свой платежный дисбаланс с Германией, но и иметь тут положительное сальдо. Другими словами: ведя верную «германскую» нефтяную политику, «Советы» неимоверно укреплялись, а при этом получали возможность влиять на фюрера. Во-вторых, при таком развитии событий экономика рейха еще более тесно переплеталась с русской экономикой. А их связь и так была уже очень велика. От экономического альянса до политического — если и не один шаг, то и не десять. Все это пахло таким «мировым пожаром», что перед ним бледнели и смелые замыслы Троцкого. Россия в стратегическом союзе с Германией фактически исключала вариант господства над миром англосаксов, естественным лидером которых уже стала Америка (естественным лидером которой стал, в свою очередь, тот интернациональный Капитал, плотью от плоти которого и был Детердинг). Самое время было разжигать упреждающие нефтяные факелы. Тем более что нефтяной советско-германский союз уже был реальностью. ПОМЯНУТЫЙ в телеграмме Хинчука «Дероп» (название можно расшифровать как «Немецко-российский керосин», от «petroleum» — керосин) — это как раз и есть советско-германское акционерное общество торговли нефтяными продуктами. Имелось также смешанное общество «Дерунафт». Оно специализировалось на нефти, а «Дероп» занимался поставкой и сбытом наших бензина и керосина. Продукты эти были для Германии дефицитными всегда и, во всяком случае, никогда не были там лишними. Были, к слову, и транспортные совместные общества: «Дерутра», «Дерулюфт»… Долгое время «Дероп» процветал, но сейчас его все чаще в Германии травили, а сообщения советских корреспондентов (точнее — корреспонденток Кайт и Анненковой) эти раны еще и растравливали. Дело представлялось темным: «Дероп» попадал в положение бойкотируемой фирмы даже при официальном распоряжении министерства экономики и внутренних дел рейха о содействии закупкам у него. Что тут могло быть причиной помех, если не козни конкурентов? И кто из конкурентов действовал беззастенчивее и решительнее Детердинга? «Дероп» был тем более удобной целью, что одно обстоятельство делало именно это советско-германское общество очень уязвимым и для провокаций Детердинга, и для обоснованных претензий самих немцев. Бензоколонки «Деропа» покрывали всю страну. Это была целая скоординированная общегерманская сеть, элементы которой находились даже там, где советскими консульствами и не пахло. Поэтому «Дероп» оказывался идеальным инструментом для прикрытия работы Коминтерна и компартии Германии. И первый, и вторая действительно пользовались им вовсю, что давало повод для налетов штурмовиков, обысков, бойкота и газетных статей. Детердинг на это не просто поглядывал, потирая руки. Он, естественно, еще и способствовал накалу страстей. Прямые контакты агентов Детердинга с определенными нацистскими кругами при этом конечно же не только не исключались, но были просто-таки неизбежными. Итак, на «Деропе» скрестились интересы самые разные, начиная с черной политической цели рассорить СССР и рейх, продолжая «красными» нуждами Коминтерна и заканчивая «зелеными» аппетитами Детердинга. Позднее Детердинг в Германии своего добился — даже в части «Деропа». Поднаторев на организации налета на «Аркос», его «специалисты широкого профиля» организовали в 1933 году серию налетов и на отделения «Деропа» в ряде немецких городов. И «Дероп» сгорел, хотя и не физически, как рейхстаг, а фигурально. Однако это произошло чуть позже, когда Детердинг провел немалую подготовительную работу по всем необходимым направлениям. «Поджечь» же «Дероп» в одночасье — сразу после прихода нацистов к власти — было даже для сэра Генри делом сложным… Поэтому очень похоже, что Детердинг и детердинги решили: «Придется ограничиться рейхстагом»… Не отрицаю, уважаемый читатель, что это — лишь версия, но версия, высказанная все же не с бухты-барахты… И то, что при всей ее привлекательности — хотя бы как версии — она очень уж прочно оказалась в исторической тени, должно нас только настораживать. Между прочим, есть немало противоречивых деталей, позволяющих предположить, что вообще-то детердинги обошлись здесь даже без Геринга, а уж потом Гитлер и Геринг просто ухватились за представившийся повод. Генерал Гальдер, правда, рассказывал потом, что Геринг, мол, как-то хвалился при нем, что знает рейхстаг лучше всех, потому что он-де его сжег. Но Геринг, как председатель рейхстага, мог знать его здание уже в силу своего положения, а прихвастнуть ради красного словца рейхсмаршал, да еще в подпитии любил. Еще более сомнительны подобные «откровения» на сей счет известного нам Раушнинга. И тут больше веришь самому Герингу, позднее заявлявшему, что рейхстаг он не поджигал по той простой причине, что в этом не было проку. Списки на превентивные аресты коммунистов были готовы давно, и произошедшее лишь насторожило компартию и несколько помешало намеченному плану нейтрализации тельмановцев. А что — не так уж это все неправдоподобно и выглядит, уважаемый читатель! Если бы поджог рейхстага действительно планировался нацистами как инсценировка начала коммунистического восстания, то уж на пару-тройку дополнительных провокаций в Берлине у них сил и ума хватило бы… Такая вот деталь… Когда Гитлер после пожара в одиннадцатом часу ночи появился в редакции «Фолькишер Беобахтер» — поинтересоваться, как там собираются освещать поджог, то обнаружил лишь полусонных наборщиков, и лишь позже пришел заместитель главного редактора. Тогда Гитлер лично вместе с Геббельсом засел за подготовку материалов. Так что пожалуй, не столько Гитлеру и Герингу, сколько жадности и дальновидности Детердинга был обязан Георгий Димитров своей громкой славой на начавшемся осенью Лейпцигском процессе по делу о поджоге. Причастность к нему одного из обвиняемых голландца Маринуса Ван дер Люббе была вне сомнений. Его-то и задержали в горящем здании полицейские. Но вскоре в Германии арестовали приехавшего туда нелегально Председателя Исполкома Коминтерна Димитрова и присоединили к нему его товарищей — болгар Попова и Танева, а также руководителя фракции компартии Германии в рейхстаге Торглера. Началось следствие, и процесс в Лейпциге должен был доказать подстрекательскую роль Коминтерна и партии Тельмана. Левые утверждали обратное, проклиная нацистов. В прессе бушевали бури. ЧТЕНИЕ стенограмм — занятие не только полезное, но и порой увлекательное. Стенограммы Лейпцигского «судебного процесса против поджигателей рейхстага Ван дер Люббе и его сообщников», начавшегося 21 сентября 1933 года, исключением не являются. Димитрову дали возможность активно участвовать в процессе и он, будучи обвиняемым, вел себя частенько как прокурор, а то и как политический агитатор. Поэтому обрывать его (а то и лишать слова) основания у судей были. Димитрова не очень-то интересовало выяснение того,
— Я иногда слышал, что вы — большой хитрец. Поэтому я предполагаю, что вопрос, который вы задали, давно ясен для вас… Димитров отреагировал тут же:
— Господин премьер-министр Геринг… если бы я мог свободно говорить… Но говорил он, надо сказать, весьма свободно, хотя формально имел право лишь задавать вопросы, относящиеся непосредственно к работе процесса. Вот как это выглядело:
— Господин премьер-министр и министр внутренних дел Пруссии, после того, как вы официально заявили Германии и всему миру, что поджигателями рейхстага являются коммунисты…
— Да! — гордо вставил Геринг, а Димитров продолжал:
— Что это совершила коммунистическая партия… Геринг упер обе руки в бока и охотно согласился: — Да!
— Что Коммунистическая партия Германии связалась с Ван дер Люббе, иностранным коммунистом, и другими подобными субъектами, не направило ли это ваше заявление полицейское и судебное расследование в определенном направлении, и не исключило ли оно возможности идти по другим следам в поисках истинных поджигателей?
— Я понимаю, что вы хотите сказать, — начал Геринг. — Здесь и так все ясно. Закон предписывает полиции, чтобы расследование велось по всем направлениям. Но я не чиновник уголовной полиции, а ответственный министр. Для меня было важно установить не столь личность отдельного мелкого преступника, а ту партию, мировоззрение, которые за это ответственны. Это было политическое преступление, и мне стало ясно и ясно по сей день, что ваша партия — это партия преступников. Димитров настаивал, и Геринг раздраженно сказал:
— Господин Димитров, добавлю следующее: если и было оказано влияние в этом направлении, то оно было направлено по верным следам.
— Это ваше мнение, господин премьер-министр, я придерживаюсь другого мнения.
— Но мое — решающее.
— Я подсудимый, разумеется. Тут вмешался председатель суда Бюнгер:
— Вы должны только задавать вопросы. Димитров согласился:
— Продолжаю, господин председатель. Известно ли господину премьер-министру Герингу, что эта партия с «преступным мировоззрением», как он выражается, является правящей на шестой части земного шара, а именно в Советском Союзе… Димитров тут, что называется, валял, во-первых, ваньку. Геринг обвинял компартию Германии, а правящей на одной шестой части планеты была другая партия — ВКП(б). Во-вторых, Димитров тут прямо действовал против государственных интересов СССР, без нужды приплетая его к делу. Ну а в-третьих, он своего добился, и Геринг-таки сорвался и бросил:
— К сожалению! Эта реплика ему еще икнется, потому что московская и желающая ссорить русских и немцев западная пресса выжали из нее все. Да и литвиновский НКИД ее без внимания не оставил. Мол, Геринг этими двумя запальчивыми словами «грубо вмешался во внутренние дела СССР». И это, уважаемый читатель, при том, что Димитров тайно приехал в рейх все-таки не из Тибета, а из Москвы. А Димитров развивал «советскую» тему дальше:
— И что Советский Союз поддерживает с Германией дипломатические, политические и экономические отношения, что его хозяйственные заказы давали и дают работу сотням тысяч германских рабочих? Известно ли это? В зале раздался смех, а Геринг насупился:
— Это мне известно.
— Хорошо! — «одобрил» болгарин. А немец еще больше набычился и продолжил:
— Мне это известно, но я бы предпочел, чтобы мне было также известно, что так называемые русские векселя уже оплачены. Это способствовало бы действительной занятости рабочих, выполняющих эти заказы… На самом деле, читатель, мы платили исправно. Так что Геринг ляпнул это, тоже не подумав. Однако подвел его к такому «ляпу» сам Димитров. Причем глава Коминтерна был лишь крупным политическим деятелем в интернациональной организации, а Геринг — одним из высших официальных, государственных руководителей державы, имевшей с СССР нормальные дипломатические отношения. Так что безответственная провокация Димитрова вредила советско-германским отношениям и тут. Болгарин, конечно, в дискуссии немца переиграл. Но эта игра на горячности натуры бывшего аса Первой мировой войны вбивала клин между двумя странами. Западные газеты эту стычку тут же раздули, а советское посольство произвело демарш… Но немцы не были склонны ссориться, и через два дня, 7 ноября, официозное агентство печати Вольфа известило во «Франкфуртер Цайтунг»: «В связи с неверной передачей и тенденциозной интерпретацией некоторыми органами зарубежной прессы показаний г-на министра-президента Геринга на процессе о поджоге рейхстага, сообщается, что до сих пор Советский Союз всегда пунктуально осуществлял свои платежи Германии». Вернемся, однако, в зал суда, где начатая пикировка «успешно» продолжалась… Геринг раздражался все более, но пока еще был в состоянии от логики не отклоняться. Сплоховав с обвинениями СССР в неаккуратности платежей, на попытки Димитрова объединить в нечто единое компартию Германии и Советское государство, он резонно заметил:
— Здесь речь идет об иностранной державе. Что делается в России, мне все равно. Я имею дело только с коммунистической партией в Германии… Судебное заседание все менее походило на таковое и все более превращалось в перепалку двух политических врагов. И тут «подставился» уже Димитров. Как частное лицо, он мог заявлять что угодно, но как руководитель Коминтерна со штаб-квартирой в Москве, он просто не имел права говорить то, что он сказал Герингу:
— Конечно, вести борьбу против Коммунистической партии Германии — ваше право. Мое право — способствовать тому, чтобы коммунистическая партия боролась с правительством, действовала в Германии в нелегальных условиях, а как мы будем бороться — это уже вопрос соотношения сил, это не дело… Хорошо, что Бюнгер вмешался и прервал не в меру разоткровенничавшегося главу Коминтерна: «Димитров, я запрещаю вам вести здесь коммунистическую пропаганду»… Ведь Димитров явно давал в руки всем врагам СССР мощнейший козырь. Мы на всех углах заявляли о том, что СССР-де не вмешивается во внутренние дела иностранных государств. За полгода до лейпцигского заявления Димитрова наш полпред Хинчук уверял в этом лично Гитлера. И вдруг выдающийся коммунист-интернационалист признает обратное! Открыто, сам, по доброй воле признает, что «рука Москвы» — не выдумка Геббельса, а повседневная деталь работы Коминтерна. Да-а, дела-а… А Димитров уже закусил удила, и в ответ на реплику председателя запальчиво возразил:
— Господин Геринг ведет здесь национал-социалистскую пропаганду! Бюнгер тоже уже вскипал:
— Я категорически запрещаю вам… Здесь, в этом зале, не должно быть коммунистической пропаганды, а вы как раз этим занимаетесь!
— Господин председатель, — не унимался Димитров, — господин премьер-министр Геринг объяснил, что такая власть за рубежом, как Советский Союз и связанная с этой властью страна, может делать все, что захочет. Но в Германии ведется борьба против коммунистической партии. Это мировоззрение, это большевистское мировоззрение господствует в Советском Союзе, в величайшей и лучшей стране мира. Это известно? И Геринг взбеленился:
— Я вам скажу, что известно германскому народу! Германскому народу известно, что здесь вы бессовестно себя ведете… Но я здесь не для того, чтобы позволить вам обвинять себя.
— Вы свидетель, — въедливо напомнил Димитров.
— А вы в моих глазах мошенник, которого надо просто повесить!
— Очень хорошо, я доволен, — ухмыльнулся Димитров, и сразу же вмешался Бюнгер:
— Димитров, если вы сейчас скажете хоть слово, вас выдворят, чтобы вы не занимались коммунистической пропагандой. Если вы хотите задать вопросы, то лишь относящиеся к делу. Димитров улыбался:
— Я очень доволен ответом господина Геринга…
— Мне совершенно безразлично, довольны вы или нет, — окончательно разозлился Бюнгер.
— Очень доволен!
— После этих высказываний я лишаю вас слова! Димитров был безмятежен:
— Но у меня есть вопросы…
— Я лишаю вас слова! Сядьте!
— У меня есть вопросы, относящиеся к делу.
— Я лишаю вас слова! Как ни печально это признавать, читатель, но председатель IV уголовного сената Имперского суда Бюнгер был прав. Обвиняемому на суде можно, конечно, не уважать суд, но молча,
— Вы что, боитесь моих вопросов, господин премьер-министр?
— Это вы будете бояться, как только после суда попадете ко мне в руки, подлец! И сразу вслед за этим Бюнгер исключил Димитрова из заседаний на три дня. МЕЖДУ прочим, советские историки часто цитируют последнюю реплику Димитрова как утвердительную, хотя она была, как видим, вопросительной, что далеко не одно и то же. Утверждают они и то, что Геринг обрушился с нападками на СССР. Хотя, как мы видели, он как раз на нас не «обрушивался» — тем более по собственной инициативе. А вот как «историки» Мельников и Черная описывают поведение Ван дер Люббе: «На протяжении всех трех месяцев на все вопросы он отвечал «да» и «нет» и только дважды, как бы просыпаясь, поднял голову и пролепетал: «Другие… другие». Это, читатель, — просто ложь. Молодой голландец действительно вел себя странновато и часто отвечал путанно, однако ответы Ван дер Люббе на вопросы, заданные ему на одном лишь заседании 23 ноября в основном самим Димитровым, заняли несколько страниц стенографического отчета. Но так или иначе, атмосфера на процессе была такой, что затрагивать тему возможной причастности к поджогу Детердинга или ему подобных было не с руки ни Димитрову, ни организаторам Лондонского общественного контрпроцесса (в поддержку Димитрова и его товарищей). Да, очень уж многим и «справа», и «слева» хотелось раздуть именно политический момент, а не чей-то своекорыстный. На мелкой афере Детердинга с крупными последствиями «процесса века» не получишь. Очевидно поэтому Детердинг так и остался за кадром писаной «истории». Он, впрочем, в кадр и не рвался. Главное — была сорвана перспектива широкого нефтяного союза России и рейха. Советский экспорт нефти и нефтепродуктов в Германию из года в год снижался, хотя потребление их в рейхе из года в год росло. В 1938 году немцы импортировали около 41 миллиона баррелей нефти через «Стандард ойл оф Нью-Джерси», «Шелл» и «Англо-иранскую компанию». Во всех них Детердинг имел свои интересы. Германия тогда производила 4 миллиона баррелей природной нефти плюс 36 миллионов за счет синтетического горючего. 41 миллион баррелей — это примерно 6 миллионов тонн. Весь Иран добывал тогда 10 миллионов тонн, Мексика — менее шести, Румыния — чуть более шести. СССР же добывал около 30 миллионов тонн. То есть, по крайней мере половину германского импорта нефти могла бы составить наша доля. Уж десятью-то процентами добычи мы могли бы с фюрером и поделиться к взаимной выгоде. ДА, РЕЗУЛЬТАТОМ Лейпцигского процесса мог бы стать не триумф оправданного Димитрова, а вещь более скромная, зато и более полезная для СССР — разоблачение попыток вытеснения Советского Союза с внутреннего рынка Германии. Однако для этого требовалась не только иная линия поведения на руде самого Димитрова, но и совсем иная внешняя политика СССР. Успешно противодействовать «нефтяным» махинациям детердингов мы могли бы только тогда, когда основной задачей считали бы разоблачение и срыв планов сделать рейх и Союз смертельными врагами. Ведь Хинчук телеграммой, где поминались Детердинг и «Дероп», давал, может и сам того не понимая, ключ к таким залежам политических и экономических возможностей, что все клондайки, голконды и копи царя Соломона по сравнению с ними выглядели бы провинциальным чулком старушки-скопидомки. Средний-то немец относился более лояльно к России (как бы она ни называлась), чем к Англии и Франции. Даже если бы роль Детердинга была лишь версией, именно ее было выгодно и умно поддерживать советской внешней политике и в этом именно направлении ориентировать Димитрова, коль уж он попался германской полиции. И если бы голова Димитрова не была забита идеями мировой революции (хоть он Троцкого и не поддерживал), то на процессе можно было бы упирать как раз на антисоветские козни врагов сотрудничества СССР и рейха, а не на «антикоммунистические козни нацистов». Но кому был нужен такой «ключ» к ситуации? Димитрову? Как сказано — «не тот коленкор». Мелко… Литвинову? Но это же значило — вместо лишней шпильки в Гитлера бросить прямой вызов Англии, да и международному Капиталу, включая США. Литвинов же как раз отправлялся за океан устанавливать дипломатические отношения со Штатами. Может быть, это надо было — хотя бы как сенсация — журналистке Кайт и ее коллегам? Но как же тогда быть с разоблачениями «проклятого фашистского средневековья»? Что касается «Деропа», то он все более становился лишь удобным поводом к обострению отношений. Способствовали этому и постоянные недоразумения с пишущими «совдамами» из «Известий», ТАСС и их коллегами «сильного» пола. Особенно громким стал так называемый «журналистский инцидент» между правительствами СССР и Германии перед началом Лейпцигского процесса. К тому времени объединенными усилиями литвиновской и коминтерновской ратей первые межгосударственные «трещины» уже появились. И когда временный поверенный в делах СССР Бессонов сообщил статс-секретарю германского МИДа (аусамта) фон Бюлову, что мы хотим послать в Лейпциг представителя ТАСС Беспалова и журналистку «Известий» Кайт, эту просьбу с санкции Гитлера отклонили. 20 сентября наше полпредство об этом уже знало, потому что направило в аусамт ноту протеста. Впрочем, энергичной мадам Кайт на запреты было плевать, и она вместе с Беспаловым уехала в Лейпциг самовольно. 22 сентября в 7 часов утра их арестовали в гостинице и после вмешательства полпредства в тот же день выпустили. Конечно, это была дискриминация, но враждебность немцев возникала не на пустом месте. Враждебными были статьи Кайт — благо Германия 1933 года давала к тому много возможностей. Кайт сеяла бурю и получила бурю. Мог ли упустить момент Литвинов и «борцы против фашизма»? 26 сентября после настояний Литвинова уже было принято постановление правительства об отзыве всех наших журналистов из Германии и выдворении в трехдневный срок из СССР немецких. Кончилось тем, что с 4 ноября Кайт и представитель ТАСС получили корреспондентские билеты на процесс и вновь уехали в Лейпциг. Уехали, естественно, с чувством победителей и желанием отплатить побольнее. Лейпцигский процесс с его страстными речами Димитрова и журналистская кампания в советской прессе сразу задавали тон взаимоотношений нацизма, становившегося с 1933 года государственной доктриной Германии, и социализма — государственной доктрины СССР. И тон это был крайне политизированным, враждебным, непримиримым. Кому он был выгоден? Ну во-первых, всем ненавистникам СССР в Германии, в Европе и в мире. Но и компартию Германии он тоже устраивал, потому что обеспечивал ей поддержку со стороны СССР. Коминтерн и интернациональные, то есть троцкистско-зиновьевские антисталинские силы внутри страны тоже считали этот курс верным, потому что так приближалась, по их мнению, европейская революция. Если учесть, что по национальному составу эти антисталинские силы были преимущественно еврейскими, то антигерманизм советской внешней политики в антинацистской упаковке был им особенно желателен. Невыгоден раздор между Германией и Советским Союзом был немецкому и советскому народам. А Гитлеру и Сталину? Гитлер, как политик, опирался на две силы: широкие массы и Капитал. Массы не хотели вражды просто потому, что сам по себе народ никогда не хочет войны. Но и германский Капитал был отнюдь не монолитно враждебен советскому строю. Поэтому объективно и для Гитлера был отчасти невыгоден и нежелателен враждебный ему СССР. «Отчасти», потому что двойственность политической базы, двойственность и непоследовательность мировоззрения фюрера (трезвость государственника и слепота антибольшевика) определяли и двойственность политики. Политика Сталина опиралась исключительно на народ, и поэтому вражда с Германией была Сталину невыгодна абсолютно. Однако возвысить свой голос в защиту государственного интереса в ущерб идеологии для Сталина в той обстановке было бы равносильно политическому самоубийству. И выходило, что сказать: «Надо ли раздувать такой уж шум вокруг провокаций, способных еще больше рассорить СССР и Германию?» — было пока некому. Хотя интересы СССР как государства, а не оплота мировой революции, обеспечивались бы как раз в этом случае. Приведу факт малоизвестный, но показательный. 4 января 1934 года в Имперском министерстве внутренних дел состоялось совещание. Состав участников был ограничен — решался деликатный вопрос о высылке Димитрова. Разговоры были, соответственно, деловыми, откровенными — не на публику, не на прессу. Представитель аусамта препятствий к высылке не видел. Представитель же прусского премьер-министра Геринга, имперский советник (и один из руководителей гестапо) Дильс сомневался, поскольку крупного функционера Димитрова Герингу было соблазнительно изолировать, а не высылать в СССР. Напомню: Дильс говорил не для прессы, и поэтому его заявления были искренними, ваньку или там «ганса» валять тут было не перед кем и незачем. Так вот что говорил Дильс: «Господин премьер-министр и все Имперское правительство действовали бы непоследовательно, если бы в случае с Димитровым отказались от принципа, о котором неоднократно публично заявляли: действительном их желании поддерживать дружественные отношения с Россией. Однако они решительно выступают против коммунистического мировоззрения, не принимая во внимание то обстоятельство, что это мировоззрение исходит из России». Итак, уважаемый читатель, нацисты действительно были готовы «отделять котлеты от мух»… Борясь с коммунистами внутри рейха и за его пределами, они не были склонны делать своим врагом могучее государство — Россию. Вот что для нас было важным прежде всего, и вот что игнорировали ЛИТВИНОВЫ… ЗА ПОЛГОДА до начала Лейпцигского процесса, 8 апреля 1933-го года, Максим Максимович Литвинов принимал посла Германии фон Дирксена, который сообщил ему:
— Господин нарком, мы расследовали все инциденты с вашими гражданами, и беспрепятственная работа советских хозяйственных организаций в Германии будет обеспечена.
— А «Дероп»?
— Что касается «Деропа», то расследования показали: 85 процентов его немецких служащих — это активно действующие коммунисты.
— Ну и что, — безразлично возразил Литвинов.
— Однако германское правительство надеется, что впредь служащие ваших хозяйственных органов не будут заниматься политикой. Одновременно я уполномочен сообщить, что Германия готова провести в ближайшее время ратификацию Берлинского договора… Сейчас для нашего уха, читатель, эта новость ничего особенного не значит. Но тогда она звучала примерно так же неожиданно, как если бы Дирксен сообщил о включении Тельмана в состав имперского правительства. Ведь что такое был Берлинский договор между СССР и Германией? Краткая история его такова. В октябре 1925 года на швейцарском курорте Локарно открылась Международная конференция. В третьей главе я о ней уже рассказывал, а сейчас кое-что лишь напомню и дополню. Германию в Локарно готовили к вступлению в Лигу Наций. И как водится, писаные и истинные цели различались диаметрально противоположно. Основным документом из числа Локарнских соглашений официально считался Рейнский гарантийный пакт, подтверждавший «версальские» границы в Европе. Об этом пакте, о Рейнской демилитаризованной зоне, стоило бы поговорить отдельно, и надеюсь, что у нас с тобой, уважаемый читатель, в свое время такой разговор еще будет. Кроме миролюбивых официальных целей, организаторы Локарнской конференции имели в виду и нечто иное. Вот что предлагалось немцам… Первое… Германия должна быть готова к прямому участию в войне Антанты с СССР. Второе… Германия в случае такой войны пропускает через свою территорию войска западных держав. И третье… Германия участвует в экономических санкциях против СССР (другими словами, разрывает те торговые и экономические отношения, которые нужны были ей, как воздух и которые с каждым годом расширялись). Канцлер Веймарской Германии Штреземан был антикоммунистом, но дураком он не был. Мало того, что эта «простенькая» комбинация Антанты (США формально не участвовали, но подразумевались) ставила крест на политике Рапалльского договора с СССР. Из Германии хотели сделать ударный антисоветский таран (которому всегда достается больше всего). Плюс эта идея Антанты оказывалась для Германии убийственной экономически. Даже Штреземан заупрямился. В Москве же были тем более обеспокоены и напряженно ожидали реакции Берлина. Наркомом иностранных дел был Чичерин, а с его воззрениями на советско-германские связи мы уже знакомы. Немцы все прекрасно понимали, и еще до окончания Локарнской конференции 12 октября 1926 года, в Берлине был подписан вначале советско-германский экономический договор, а 24 апреля 1926 года — и Берлинский договор о ненападении и нейтралитете. 24 июня 1931 года Московский протокол продлил действие договора 1926 года. Но все «демократические» канцлеры до Гитлера — Брюнинг, фон Папен, фон Шлейхер — тянули с его ратификацией. Рейхсканцлер Гитлер начал свое правление с крутых антикоммунистических речей и действий по отношению к коммунистам Германии. Доставалось в речах и СССР. Правда, фон Нейрат уговаривал Литвинова относиться к этому спокойно, туманно обещая какие-то важные инициативы Гитлера. И вот сейчас «тоталитарный» нацист Гитлер устами Дирксена уведомлял Москву, что он готов отказаться от тупого антисоветского политического курса своих «демократических» предшественников в пользу дружественности и сотрудничества. После своего сообщения о предстоящей ратификации Дирксен стоял перед Литвиновым чуть ли не по стойке смирно. Он был радостен и торжественно безмолвен в уверенности, что участвует в историческом событии. Еще бы! Ведь он принес руководителю советской внешней политики известие для СССР важнейшее! Пожалуй, самое важное из всех возможных. Оно означало, что Гитлер действительно готов различать коммунизм и Советский Союз, что оставаясь антикоммунистом, он отнюдь не намерен быть антисоветчиком. По сути, это было первым и сразу крупнейшим признаком того, что устранить будущую угрозу войны СССР с Германией — дело при Гитлере, как это ни странно, еще более реальное, чем раньше, при «веймарцах». И КАК ЖЕ, читатель, отреагировал на такую весть Литвинов-Баллах? Может, в радостном волнении начал интересоваться сроками и деталями? А может, выразил удовлетворение? Или… Впрочем, можно и не гадать. История тут ни о чем не умалчивает, поскольку эту беседу — в отличие от беседы с Эррио — Литвинов записать изволил. Услышав о готовности к ратификации, Литвинов не смог удержать себя в руках полностью. Новость действительно была для него и неожиданной, и неприятной. Выходило, что в своей «славянской» политике этот чертов Гитлер начал действовать совсем не в духе собственной «Майн Кампф»? Что ж, пока приходилось смириться, но это не значило, что надо изображать радость. И не снимая с лица раздражения, Литвинов сказал в ответ:
— Итак, все что германское правительство может сделать, так это дать совет Советскому правительству следить за тем, чтобы иностранные служащие наших хозяйственных органов не занимались политикой? Дирксен даже подался вперед, как будто не поняв Литвинова, — настолько слова советского наркома не соответствовали тому, что ожидал услышать посол. А Литвинов уже полностью обрел привычный апломб:
— Я ожидал другого, господин посол… Я ожидал прежде всего выражения сожаления по поводу всего случившегося. Я не знаю точного процента германских коммунистов в «Деропе», но я все-таки не вижу, почему это обстоятельство могло дать повод для обысков в помещениях «Дероп». — Литвинов на мгновение умолк, а затем явно издевательски закончил: — Если служащие занимались политикой, то они это делали как частные граждане.
— Однако вы буквально месяц назад не только арестовали, но даже осудили английских граждан из «Метрополитен-Виккерс»! И наших граждан вы тоже арестовывали и высылали. Дирксен говорил правду, а арест, следствие и суд над английскими специалистами, работавшими у нас, наделали много шуму и в СССР, и в Англии. Причем, не все арестованные оказались виноваты. Но Литвинов отметал такие параллели:
— Это — наше внутреннее дело.
— Так ведь тоже самое говорю и я, — возразил обескураженный Дирксен. Всего за три месяца, прошедших после прихода к власти в Германии национал-социалистов, накопилось столько взаимных завалов, что перед перспективой их разборки все остальное могло отойти на задний план! Дирксен не верил своим ушам и разуму… Разве же так можно?! 23 марта фюрер с трибуны рейхстага впервые протянул СССР руку примирения! Его речь в Германии расценили как крутой поворот. Русские отреагировали с запозданием, нехотя. А до этого сами же требовали «доброжелательного к СССР» выступления рейхсканцлера. И вот даже теперь, не после речей, а после крупнейшей германской инициативы, сводить проблему к нескольким арестам!
— Но господин Литвинов, — Дирксен выглядел все более растерянным против своей воли, — вы должны понимать, что в Германии создался новый порядок, и вам следовало бы приспособляться к нему так же, как постепенно приспособляется к вам новая Германия. Литвинов был непробиваемо сух и надменен:
— Мы не собираемся приспособляться к провокациям против наших граждан и наших организаций.
— Простите, господин нарком, а как можно расценивать поведение вашей прессы? Она сознательно игнорирует любые положительные наши шаги. «Известия» после речи рейхсканцлера назвала его лицемерным! Но за этой речью — продолжение реальных поставок товаров в обе стороны.
— А обращение с Ишлонским? (Ишлонского, врача из представительства «Деропа», незадолго до этого тоже арестовали, но быстро выпустили).
— Это печальный инцидент, и мы уже выразили свое сожаление. Однако вы не находите, господин нарком, что к разным странам вы подходите с разной меркой? Упаси Бог вмешиваться в ваши дела… — Дирксен замялся, потом продолжил: — Но по поводу «Метрополитен-Виккерс» вы сами недавно заявляли британскому послу Овию, что не следует позволять единичным случаям ущемления частных граждан влиять на политические и экономические отношения. Не так ли?
— Верно.
— А в отношении Германии поступаете иначе…
— Я не могу с вами согласиться, господин посол. Что же касается «Известий»? Что бы ни писали за последние дни «Известия» и «Правда», они являются образцом корректности и приличия по сравнению с нынешней германской печатью… Дирксен молчал и стоял задумавшись, с видом отсутствующим. Похоже, думы уносили его в будущее, и он мрачнел на глазах. А Литвинов все так же неприязненно закончил:
— Короче, я заявляю вам официальный протест по поводу бесчинств, творимых в Германии по отношению к советским гражданам. Товарищ Гершельман, вручите текст ноты господину послу… Дирксен откланялся, и уже в дверях его еще раз обожгло сожаление: «А о ратификации ни слова»… Ратификация Берлинского договора могла стать той полной надежды запятой, после которой легко следует продолжение диалога. Но Литвинов с самого начала утопил потенциал предстоящей ратификации в намеренных мелких придирках. В свою очередь, активисты троцкистского «мирового пожара» тоже усердно сыпали песок в буксы советско-германского состава. Да, «пролетарский интернационализм» в киршоновско-авербаховском варианте заслонял все — как, впрочем, все заслонял и своеобразный интернационализм непролетарский! В англо-французской печати Литвинов и его дипломаты не замечали постоянных «булыжников», швыряемых в конкретный СССР, зато немцам не прощали ругани даже насчет безымянного «коммунизма». А когда тут намечался просвет к лучшему, фюрера сразу же подшпынивали всякие там кайты…. С «Деропом» же, как и с общей ситуацией, становилось все хуже. По всей Германии слышалось: «Русский бензин — рассадник пропаганды». Да так ведь и было. Но Литвинова больше волновали наскоки на сотрудников «Деропа» Ривкину, Когана, Ишлонского, а не судьба самого «Деропа». Советские евреи заполняли служебные помещения обреченного акционерного общества как будто специально для того, чтобы дать повод для погромов штурмовиков. Скандал был удобен. А не хватало немецких подзуживалыциков — под рукой всегда были свои. Вот как, читатель, это выглядело «в лицах»… НОВЫЙ, уже прочно нацистский рейхстаг был избран 5 марта. Но его привычная резиденция сейчас лежала в развалинах и поэтому он разместился в гарнизонной церкви в Потсдаме. 21 марта в Потсдаме должен был состояться Штаатс-акт с обширной программой: богослужение, речь Гинденбурга, правительственная декларация Гитлера, парад рейхсвера, парад штурмовиков и СС, концерт, шествия, манифестации и гуляния. Советские корреспондентки Кайт из «Известий» и Анненкова из ТАСС приглашений не получили. Корреспондент «Правды» Гартман за приглашением не обращался. Накануне заместитель Хинчука Александровский пришел жаловаться заведующему IV отделом германского МИДа Мейеру. Быка за рога Александровский взял сразу:
— Мы протестуем против дискриминации представителей советской прессы, исключенных из участия в потсдамских торжествах. Другие иностранные корреспонденты необходимые приглашения получили. Мейер третьего дня вернулся из Женевы и был не в курсе, но Кайт и Анненкову вспомнил сразу:
— Так это же те, что пишут о Германии только плохое и не видят у нас ничего хорошего. И занимаются этим не со вчерашнего дня, а уже очень долгое время.
— Господин Мейер, это представители правительственного органа и официального телеграфного агентства!
— Ну, я попытаюсь связаться с отделом печати и что-то сделать, но…
— Что еще?
— Дело ваше, но ведь эти милые дамы так осветят Штаатс-акт, что этим только повредят советско-германским отношениям.
— А тут уж мы разберемся сами.
— Хорошо, я позвоню, а ваш пресс-атташе пусть позже зайдет в отдел печати. Разрешение было дано, и яростная Кайт могла теперь на законном основании писать очередную статью о «попрании демократии» и «сборище мясников». А впереди, как ты знаешь, читатель, ее еще ждали лейпцигские приключения… СО ВРЕМЕНИ беседы Литвинова и Дирксена прошло три недели. 28 апреля Лев Хинчук входил в кабинет Гитлера. Фон Нейрат остановился в дверях кабинета рейхсканцлера, пропуская полпреда, и войдя следом, провел его к стоящему у стола хозяину.
— Мой фюрер, позвольте представить вам не только хорошего посла хорошей страны, но и посла, хорошо говорящего по-немецки, — начал, улыбаясь, Нейрат. Гитлер протянул руку и сказал:
— Я тем более рад видеть вас, господин посол, что еще не истекли мои первые Сто дней. Как видите, едва-едва разобравшись с внутренними проблемами, мы тут же принялись выводить на широкую дорогу наши отношения с Россией. Гитлер был любезен, улыбался и реагировал быстро и точно. Хинчук невольно наблюдал его и отмечал про себя, что рейхсканцлер явно умеет владеть собой, и при том обладает ярко выраженной индивидуальностью.
— Да, господин рейхсканцлер, Правительство СССР с удовлетворением восприняло ваше выступление 23 марта в рейхстаге. Однако вера моего правительства в будущее наших взаимоотношений за последнее время часто подвергалась суровым испытаниям.
— Суровым? Что вы понимаете, господин посол, под этим суровым словом?
— Неуважение к нашим гражданам, незаконные обыски…
— Возможно, возможно… — В голосе Гитлера возникли раздраженные и одновременно усталые интонации. — Видите ли, в Германии произошла революция. И хотя она не была кровавой, но как во всякой революции без эксцессов тут не обойтись. Вряд ли ваша страна уже забыла об этом, не так ли? Гитлер умолк, собираясь с мыслями, взмахнул рукой, убирая челку, тут же спавшую опять на лоб. Словно смахнув что-то еще невидимое, вновь поднял руку уже предостерегающе, и начал:
— Господин Хин-чук, — он выговорил трудную фамилию раздельно, но тщательно. — Мы действительно только становимся на ноги. Однако уже теперь стоим твердо и устойчиво. Время перемен проходит, и наступает время работы. Это нужно констатировать как факт. Оба наших государства должны признать непоколебимость фактов взаимного существования на долгое время и исходить из этого в своих действиях. Наши страны — полноправные хозяйки каждая у себя. А хорошие хозяйки не вмешиваются во внутреннюю жизнь друг друга… Гитлер на мгновение остановился, и Хинчук тут же вставил:
— Такое невмешательство всегда было нашим руководящим принципом и строго осуществлялось… Гитлер испытывающе посмотрел на Хинчука, потом на Нейрата, потом опять на Хинчука. Потрогал себя за нос, опять посмотрел на Хинчука, теперь уже подольше и продолжал:
— Власть национал-социализма установлена раз и навсегда! Наши внутренние враги оказались крайне слабы. Честно говоря, я сильно переоценил силу и социал-демократов, и Тельмана. Партийная масса у коммунистов была неплохой, да и социал-демократы… Гитлер прервал сам себя, засмеялся и с вызовом в голосе сказал:
— Вот если бы во главе их партий стоял я, то дело могло выглядеть совершенно иначе! Для рядового человека в коммунизме есть немало привлекательного… Но независимо от разности миросозерцаний, нас связывают взаимные интересы, и эта связь носит длительный характер. Причем я имею в виду и экономическую область, и политическую. Трудности и враги у нас одни… Вы должны заботиться о своей западной границе, мы — о восточной. Напомню тебе, уважаемый читатель, что на запад от России была панская Польша. И она же была на восток от Германии. Хинчук повел бровями то ли соглашаясь, то ли нет, но Гитлер как бы не заметил этого и продолжал:
— У Германии нелегкое экономическое положение, но и у Советов оно нелегкое. Думаю, нам надо всегда помнить, что обе страны могут дополнять друг друга и оказывать взаимные услуги. Наша эпоха трудна, господин посол… Чем явилось бы для Германии падение национал-социалистского правительства? Катастрофой! А падение Советской власти для России? Тем же! В этом случае оба государства не сумели бы сохранить свою независимость. И что бы из этого вышло?… Хинчук увлекся слушанием, сам не замечая того. Гитлер был совершенно не похож на лощеного фон Папена, скользкого фон Шлейхера. Он был прост, естественен, а главное — за его словами была мысль, а не протокол. А Гитлер, довольный вниманием этого «большевика», повторил свой же вопрос:
— Да, что бы из этого вышло?… И сам же ответил:
— Это привело бы ни к чему другому, как к посылке в Россию нового царя из Парижа. А Германия в подобном случае погибла бы как государство. Фюрер помолчал, а затем уже деловым тоном закончил:
— Что касается конкретных вопросов… Нейрат, вы разбирались с ними?
— Да, мой фюрер! И говоря откровенно, считаю претензии господина Хинчука справедливыми.
— Разберитесь… Конечно, нам надо все это уладить. Что еще?
— Я уж не знаю, к кому с этим и обращаться, господин рейхсканцлер, — развел руками Хинчук. — Мы уже много раз обращали внимание германского правительства на гибельность его мероприятий для нашего экспорта. Мы много покупаем — особенно у вас. Значит — должны много платить. А основное средство платежа для нас — экспорт.
— Нейрат! — Гитлер повернулся к министру, — надо серьезно заняться этим. Сесть и поговорить, как быть дальше. Затем он вновь посмотрел на Хинчука:
— Я поручу Гугенбергу связаться с вами и искать пути для согласования наших интересов. Рад был знакомству с вами, господин Хинчук. Если возникнут трудности, вы всегда можете обратиться ко мне лично. Лучший посредник — крепкое рукопожатие. И я буду к вашим услугам… ЧИТАТЕЛЬ! Я не придумал этих монологов Гитлера. Они почти точно повторяют официальную запись об этой беседе Хинчука. И в этой речи Гитлер был несомненно искренен. Со времени установления его канцлерства не прошло и трех месяцев. После того, как на волне дестабилизации он получил личную власть, фюрер крайне нуждался в стабилизации. И внутренней, и внешней. Тем более, что формально высшая власть все еще была у Гинденбурга — до его смерти 2 августа 1934 года оставалось еще больше года. Только после нее Гитлер провозгласил себя руководителем Германского государства, а Вооруженные силы принесли ему присягу на верность. Положение Гитлера тогда еще не было абсолютным, хотя он уже стал единственно мыслимым фактором стабилизации Германии. Укрепить свои позиции ему надо было быстро, причем так, чтобы не накренить страну ни влево, ни чрезмерно вправо. Хотя пришел он к власти в процессе сдвига Германии вправо, а его политическую борьбу финансировал антикоммунистический Капитал, нередко враждебный по отношению к СССР. И вот в своей первой беседе с полпредом Страны социализма Гитлер мыслил и говорил не как салонный политик прогнившей парламентской закваски, не как убежденный антикоммунист, вежливостью прикрывающий ненависть, а как вождь своей страны, сознающий ее интерес в том, в чем он и состоит на самом деле. Противников курса на сближение с СССР, а не на вражду с ним, было много как внутри Германии — во всех слоях элиты, так и вне ее. Власти и возможностей у них было более чем достаточно. Провокации в такой ситуации становились не просто возможными. Они были неизбежны! Но Гитлер искал путей не к провокации в качестве основного инструмента отношений с нами, а к такой прочной базе, на которой можно было бы спокойно заняться делами — каждый своими. За несколько лет до этого солидная французская «Тан» писала: «Республике нужна, наконец, своя антикоммунистическая политика. Государственные власти должны пойти до конца в осуществлении столь часто провозглашаемых ими принципов и нацелить удары в голову и сердце коммунизма. Сохранять дипломатические отношения с Москвой и в то же время действовать во Франции против коммунизма — это все равно, что решать квадратуру круга». И вот Гитлер, похоже, был готов решать эту квадратуру в условиях Германии. Если бы Литвинов хотел, он бы понял сам и объяснил бы Сталину и Молотову, что случай с Германией и Гитлером принципиально отличается от остальных европейских «буржуазных» демократий. Германия искала нечто среднее между разъединяющим людей капитализмом и коллективистским социализмом. Гитлер в среде карьерных парламентских лидеров Европы был инородным телом не только из-за происхождения, но и по всей своей натуре — политической и человеческой. «Друг СССР» Эдуард Эррио думал не об СССР, а о Франции и отводил СССР всего лишь роль затычки в прорехах французской политики. И был при этом чистокровным во всех отношениях буржуа. А Гитлер был социальным реформатором — то и дело непоследовательным и неустойчивым, однако — реформатором. И уже этим он мог быть ближе к нам, чем к буржуазной Европе… Все эти болдуины, штреземаны, бенеши, коты и эррио боялись личной ответственности, как черт ладана. Даже не боялись — просто были на нее неспособны. Гитлер же открыто шел к личной власти вождя, цементирующего усилия нации самим собой. Уже тогда рождался миф о том, что Гитлер — это исключительно «продукт Версаля», что он вознесся на чувствах унижения немцев и на жажде реванша. Чепухой такой взгляд назвать нельзя, но не в Версале было дело в первую голову… Гитлера привела к власти надежда немцев на лучшее общество. Понять все это в силу служебного положения могли тогда именно люди из внешнеполитической сферы жизни советского общества. Понять и переступить через идеологию так, как это готов был сделать Гитлер, было прямым служебным и гражданским долгом Литвинова и его сотрудников. Именно так! Тем более, что именно они вступали с руководством Германии в прямой контакт. Сталин в Берлин не ездил. Туда ездил (точнее, как правило, — останавливался
— Не забывайте, что нас разделяет наша политика, а не наши чувства, чувства дружбы Красной Армии к рейхсверу. И всегда думайте вот о чем: вы и мы, Германия и СССР, можем диктовать свои условия миру, если будем вместе. Если бы сказанное шло вразрез с мнением Сталина, то оно бы просто не было сказано вслух, публично. Ан нет… Тухачевский выступал сейчас в официальном качестве и «работал» тут «на Сталина», потому что говорил вещи, нужные и выгодные СССР. Пикантность же заключалась в том, что такая линия Тухачевского была выгодна неофициально и ему самому. В Германии умирал фон Сект. Как и французы Эррио, Эрбетт, он был патриотом. Но патриотом Германии. И поэтому не мог, задумываясь о Германии, не задумываться также о Франции и России. В своей книге «Германия между Западом и Востоком» Сект писал: «Франция, носительница судеб Германии!». Залогом же уверенной германской судьбы Сект считал Россию, но понимал: «Россия опасается, что Германия в один прекрасный день предаст свои дружеские отношения с Востоком в обмен на подарок на Западе». В день похорон Секта фельдмаршал Бломберг отдал Гитлеру текст завещания покойного, где тот заклинал Гитлера не относиться с предубеждением к русским вопросам и прийти к соглашению с Советским Союзом. Вскоре VII отдел Главного управления госбезопасности НКВД положил изложение этого завещания на стол Ворошилову… «Очень интересный и почти правдивый документ. Умные немцы, даже фашисты, иначе и не могут рассуждать. KB», — написал в углу документа Клим Ворошилов. Да, многое зависело от многого, но пока общая внешняя политика Союза зависела все же от того, как вел дело Литвинов. А ТУТ, как назло (впрочем, для многих в Москве наоборот — как раз кстати), в июне подоспел и скандал с меморандумом Гутенберга на Международной экономической конференции в Лондоне, начавшейся 12 июня. Свое логическое завершение история с этим меморандумом получила в августовской беседе (помнишь, читатель?) Дирксена и Молотова. Но шума она наделала много именно в июне. И еще больше принесла вреда. Альфред Гугенберг — тогда ему было уже под семьдесят — имел яркий темперамент. Он дожил почти до девяноста лет, но как политик кончился тем же летом 1933-го. Гугенберг относился не просто к убежденным пангерманистам. Он-то Пангерманский союз в свое время и основал. До пятидесяти он успешно возглавлял совет директоров Круппа, а потом, в 1916 году, завел свое дело и вскоре стал одним из самых могущественных промышленников Германии. Кроме того, в его руках были многие газеты, телеграфные агентства и издательства. Крупнейшая киностудия УФА тоже была его собственностью. Гугенберг блокировался с Гитлером, ссорился с Гитлером, но помогал ему в начале тридцатых годов немало. В первом кабинете нового рейхсканцлера Гугенберг получил пост министра хозяйства, и 17 июня 1933 года он представил Лондонской конференции свой путаный и эмоциональный меморандум. Речь там шла об утраченных рейхом колониях, о необходимости новых земель «для энергичной немецкой расы», и много еще о чем. Поминалась не лучшим словом и Россия. Враждебная и Германии, и Советскому Союзу лондонская «Дейли геральд» тут же начала выдергивать из меморандума фразы и толковать их вкось и вкривь, но с одним генеральным смыслом: вот, мол, здорово, вот здорово — немцы уже завтра пойдут войной на «Советы» за «жизненным пространством». С пространством в Германии и впрямь было туговато: на квадратный километр приходилось 145 человек. У нас — 8, и даже в Европейской части — 23. А глава четырнадцатая знаменитого раннего труда Гитлера «Майн Кампф» толковала как раз о «лебенсраум», то есть об этом самом «жизненном пространстве» на Востоке. Но что касается речей Гугенберга, то налицо была отсебятина кино-и газетного магната. Тем более, что идеи относительно «лебенсраума» Гутенбергу ни у кого занимать не приходилось. Наоборот — занимали у него. Восточные земли были для бодрого пангерманиста таким «пунктиком», что он в тридцать лет, в 1894 году, пытался выкупать польские земли для расселения там немецких переселенцев. Ни отсутствием решительности, ни наличием тонкости бравый старый Фред никогда не страдал. Для Литвинова выходка Гутенберга стала подарком судьбы: он мог теперь тыкать этим меморандумом в нос на всех углах, начиная с его любимых «Известий», где спешно опубликовали его интервью, и заканчивая заседаниями Политбюро. Потом-то сам Молотов сравнил газетную фальшивку с подлинным текстом и понял, что дело не стоило выеденного яйца. Но это было потом. А сейчас Хинчука срочно командировали к фон Бюлову Выслушав очередные протесты, Бюлов устало и безразлично сказал:
Поделиться книгой: