Помоги проекту - поделись книгой:
Сыновья Николая — император Александр и великий князь Константин — и Русскую Америку «сдали», и к русскому Дальнему Востоку особого интереса не проявили.
Граф Муравьев-Амурский продажу русских американских владений катастрофой, правда, не считал — в надежде на то, что после петербургского отказа от Аляски и Алеут последует расцвет Дальнего Востока. Однако патриоты России рассчитывали на это напрасно.
Не более интересовался этими своими владениями и Александр Третий... Я предоставлю тут слово человеку, к проблеме причастному и знакомому с ней по личной судьбе, — Леониду Михайловичу Старокадомскому, врачу полярных экспедиций на «Таймыре» и «Вайгаче» в 1910 — 1915 годах и автору книги «Пять плаваний в Северном Ледовитом океане». Вот что он сообщает:
«Особенно тревожным было положение на самом крае русской земли — на Чукотке и Камчатке. Здесь бесконтрольно бесчинствовали иноземные, главным образом американские, торговцы-хищники.
Еще в середине прошлого века американские зверобои проникли в воды Берингова и Чукотского морей. Они беспощадно истребляли китов, моржей, котиков, завязывали грабительскую меновую торговлю с чукчами и эскимосами. После покупки у России Аляски эта новая американская колония стала базой контрабандной торговли с русским Дальним Востоком (Эх! — С.К.). Не было такой подлости, какую бы не использовали предприимчивые иноземцы, чтобы грабить коренное население. Они спаивали чукчей и камчадалов, выменивали драгоценную пушнину на безделушки, сбывали бросовые товары, совершали набеги на лежбища морского зверя, увозили женщин из стойбищ (можно представить, что они нелегально, «контрабандно» творили в Русской Америке в первой половине XIX века! — С.К). Пользуясь беззащитностью далекой русской окраины, американские фирмы начали организовывать на чукотском берегу, и даже в тундре, свои торговые фактории, немногочисленных русских торговцев превращали в свою агентуру. Вместе с тем, действуя через подставных лиц, аляскинским синдикатам удалось получить монопольное право на эксплуатацию горных богатств Чукотки. Сюда хлынули толпы проспектров-золотоискателей и всякий сброд любителей легкой наживы. По существу, Чукотка и другие дальневосточные окраины были на грани полного захвата их иноземными хищниками и отторжения от России...»
То есть даже к концу XIX века Дальний Восток был чем-то для царской самодержавной России инородным. Это тонко уловил чутьем наблюдательного и человечного писателя Антон Павлович Чехов, который в своем очерке «Остров Сахалин», относящемся к 1890 году, признался:
«Пока я плыл по Амуру, у меня было такое чувство, как будто я не в России, а где-то в Патагонии или в Техасе; не говоря уже об оригинальной, не русской природе, мне все время казалось, что склад нашей русской жизни совершенно чужд коренным амурцам (а к тому времени таких хватало в возрасте уже за тридцать лет. — С.К), что Пушкин и Гоголь тут непонятны и никому не нужны, наша история скучна и мы, приезжие из России, кажемся иностранцами... Если хотите заставить амурца скучать и зевать, то заговорите с ним о политике, о русском правительстве, о русском искусстве...»
В чем дело?
Думаю, здесь многое шло от чувства заброшенности, от равнодушия к русскому Дальнему Востоку высшей русской власти.
А это равнодушие продуцировало — как ни крути — и равнодушие к Дальнему Востоку общественного мнения в европейской части России.
Вот это равнодушие России к Амурскому краю и порождало уже ответное равнодушие значительной части амурцев к России.
Несмотря на опасения «Голоса» Краевского в 1867 году, если бы царь вслед за Русской Америкой решил продать, скажем, Крым, или Кавказ, или даже Курляндию, не говоря уже о Петербургской губернии, то даже самый махровый реакционер взялся бы, пожалуй, за оружие! Такого царя просто свергла бы гвардия под рукоплескания публики. И даже Победоносцев не нашел бы слов для осуждения и возражений.
Плевать же на русский Дальний Восток позволялось... И особого интереса к нему в России не было, а потому, повторяю, и становилась возможной, и укреплялась та ответная реакция, которую описал Чехов.
Но Антон Павлович наблюдал уже последствия, а за десяток-полтора лет до его поездки ситуация лишь формировалась...
И формировалась ситуация глупая, недержавная, недальновидная. И это при том, что дальневосточный фактор в общерусском перспективном геополитическом потенциале мог быть очень значимым. Мы могли и были обязаны закрепить за собой Сахалин и Курилы, а в рамках идеи о незамерзающей базе флота в подмогу Владивостоку — закрепиться в Корее. Последнее было не только желательным, но и разумным, и возможным, что станет ясно из дальнейшего...
Да, хотя бы после утраты Русской Америки можно было встряхнуться и не упускать контроль над развитием дальневосточной ситуации. Конечно, для этого надо было вкладывать в дальние земли соответствующие средства.
Ведь даже после Крымской войны, в семидесятые-восьмидесятые годы позапрошлого столетия, на северо-востоке Тихого океана у России по-прежнему не было серьезных в военно-политическом отношении соперников.
Китай все более ослабевал, все более подчиняясь воле чужеземцев. Это не означало, что России надо было позволять себе в Китае то же, что и Западу. Но внятно указать китайцам на разницу в поведении Запада и России по отношению к ним надо было!
Скажем, Маньчжурия очень соблазнительно вдается в территорию России, и, глядя на карту, невольно хочется этот выступ спрямить. Но эти земли лежали за Амуром, и их включение в пределы России было бы цивилизационно еще более глупой акцией, чем включение в состав России чисто польских земель — славянских лишь внешне.
В пограничной с Китаем зоне Дальнего Востока России к концу XIX века должно было хватать той России, которая у нас уже была. И не пример унижающих и эксплуатирующих Китай чужеземцев должен был вдохновлять нас тут.
Сами эти чужеземцы — англосаксы и французы — усиливались в Китае прежде всего экономически, потому что серьезной — по европейским меркам — военной силы на Дальнем Востоке им тогда для обеспечения своего влияния и не требовалось. Да и не могли они тогда в ту зону их направить. «Войны» французов и англичан с Китаем в рамках «опиумной» политики на рубеже 50 — 60-х годов велись небольшими силами и были, по меткому определению историка Р. Светлова, «полицейскими войнами» ограниченного масштаба.
В первой главе я писал о неправдоподобно легких успехах англо-французского экспедиционного корпуса во время китайской войны 1856 — 1860 годов. Так вот, они, возможно, и были неправдоподобными в полном смысле этого слова.
Уж очень малыми оказались потери европейцев, зафиксированные историками по союзным реляциям. Но так ли легко все было на деле и так ли уж и без боя решалась судьба Китая? Интервентам всегда и везде проще свалить потери на «генерала Зиму», на «генерала Жару», на «маршала Тиф», чем на упорство туземцев. А еще проще и выгоднее их просто замолчать.
Если бы англичане и французы шли по Китаю только прогулочным шагом или парадным маршем, то уж взяли бы да и прошли его из конца в конец хотя бы в целях грабежа. Они этим занятием очень увлекались и, войдя в Пекин в 1860 году, поставили разграбление императорских дворцов на прочную коммерческую основу. Грабили деньгами и «натурой», потом все подсчитывали, перепродавали, а потом перераспределяли прибыль между офицерами и солдатами.
Однако вряд ли так просто было ограбить весь Китай. И еще сложнее было бы его оккупировать. К военной оккупации Центрального и Южного Китая не стремился Запад. Ничего хорошего она не дала бы и России в Китае Северном.
Грозить Китаю агрессией — это было бы для России делом глупым и ненужным. А вот ссылаться в разговорах и переговорах с китайцами на принципиальную нашу готовность оградить русские интересы военной силой не только по русскую сторону Амура и вести себя в этом вопросе с ними жестко — можно было. Прецедент создавал Запад.
А в отношении англичан, янки и французов можно было намекать на принципиальную нашу готовность как усилить в военном отношении китайцев, так и направить в подмогу им
Германия в 80-е годы России на Дальнем Востоке помехой быть не могла — новая Германия Бисмарка только нащупывала там прочные позиции... Она скорее нуждалась в нас, чем была готова мешать в тех наших намерениях, которые были бы для нас разумными.
Япония лишь начинала свой мощный путь к новой своей судьбе, вытекающей, как мы это попозже увидим, из ее судьбы прошлой намного более логически, чем это могло показаться на первый взгляд... Не все ведь на Тихом океане относились к своей истории и к своим историческим перспективам так глубоко наплевательски, как это продемонстрировала официальная царская Россия... Но и Япония тогда была еще весьма слаба — как экономически, так и, особенно, в военном отношении. У нее тогда даже флота мало-мальски весомого не было!
Тем не менее в 1875 году Япония, сняв свои — ничем не обоснованные — «претензии» на Южный Сахалин, получила от России Курилы. Как можно относить хоть какую-то часть Сахалина к Японии — лично я ума не приложу. Хотя южный кончик Сахалина и отделяется от японского острова Хоккайдо узким проливом Лаперуза, Сахалин настолько очевидно прилежит к России, что тут просто не о чем говорить! Увы, для Александра-«Освободителя» и его брата освобождение России от ее тихоокеанских владений стало чем-то вроде семейного развлечения.
Однако жизнь продолжалась... После утраченной Русской Америки у России оставалось благоприобретенное Приамурье. Значит, так или иначе, но продолжались континентальные отношения с Китаем.
Волей-неволей нельзя было забывать о Японии, да и о маленькой, но непростой и древней Корее помнить тоже не мешало...
Главной же текущей дальневосточной проблемой пока оставался Китай, который — пусть особо и не развиваясь — оставался все же Китаем.
И поэтому вернемся опять немного назад...
С одной стороны, имперская маньчжурская династия Цин на протяжении двухсот с лишним лет относилась к России весьма высокомерно и порой —
С другой стороны, отношение России к своему соседу всегда отличалось в выгодную для Китая сторону по сравнению с его отношениями с другими мировыми державами. Это отмечал уже Карл Маркс в 1857 году в передовой статье «Нью-Йорк дейли трибюн»:
«
Действительно, к первой трети XIX века иностранное проникновение в Китай с моря — прежде всего англичан и американцев — приобрело не только широкий, но и вполне зловещий характер. В Китай стали массово ввозить опиум (в 1839 году — около 160 тысяч пудов, т. е. примерно 2500 тонн!).
В первой половине декабря 1817 года среди китайских купцов, ведущих торг с русскими в забайкальской Кяхте, распространился слух (как оказалось впоследствии — ложный) о начале военных действий англичан против Китая, о захвате ими открытого южнокитайского порта Кантона и прочем...
В связи с этим сибирский генерал-губернатор Иван Борисович Пестель доносил Александру Первому в рапорте от 14 (26) февраля 1818 года:
Тут Иван Борисович оказался просто провидцем, точно определив перспективную «китайскую» программу Британии, где опиуму для китайского народа отводилась вполне определенная и немаловажная роль.
Один мой знакомый — московский политолог — в широком распространении опиумокурения среди нескольких поколений китайцев усмотрел чуть ли не основную причину того, что Китай оказался не способен на тот мощный цивилизационный рывок, который совершила в конце XIX века Япония... Что ж, мысль — заслуживающая, как минимум, внимания... Опиумный дым действительно затмил Китаю немало исторических перспектив.
Уничтожение иностранных запасов опиума в Кантоне стало поводом вначале к первой англо-китайской «опиумной» войне 1839 — 1842 года, а затем — второй, англо-франко-китайской, длившейся с 1856 по 1860 год. О некоторых ее моментах я уже рассказывал.
Англию неизменно поддерживала Америка, так же неизменно тесня английского «старшего брата» с его дальневосточных позиций.
Уже в 1842 году Китай после поражения в первой «опиумной» войне подписал первый
В 1844 году «под шумок» английской «опиумной» победы свой первый договор Китаю навязывает Франция. Его подписывают на борту французского корабля в бухте острова Вампу близ Кантона.
В отличие от Японии Китай никогда не вводил режим самоизоляции. Однако оценки Китаем внешнего мира были до удивления неадекватными — особенно с момента воцарения в Китае с 1644 года цинской династии вплоть до конца XIX века. И даже позднее (!) китайские политические мыслители и историки говорят в своих трудах об «английских, американских и прочих варварах» — как это характерно для капитального труда с характерным названием «Чоубань иу ишимо» («Начало и конец всех дел с варварами»), посвященного внешнеполитической деятельности цинского правительства и охватывающего по времени большую часть XIX века.
Однако по мере хода лет в этом веке делам китайцев с «варварами» не было видно ни конца ни краю...
Нанкинский договор открывал для английской торговли 5 китайских портов, Гонконг переходил во владение Англии, Китай уплачивал 6 миллионов долларов за уничтоженный опиум плюс 15 миллионов долларов контрибуции (для сравнения — по Вашингтонскому договору 1867 года Россия уступала США Русскую Америку всего за «семь миллионов двести тысяч долларов золотой монетой»).
В 1843 году Англии дополнительно предоставляется право экстерриториальности и ряд таможенных льгот. В крупнейших городах Китая стали создаваться сеттльменты (экстерриториальные поселения), которые можно рассматривать как своего рода прообраз современных «свободных экономических зон».
Суть, во всяком случае, была схожей: все более прочная и неравноправная привязка Китая к Западу.
В 1844 году, угрожая войной, уже Соединенные Штаты принуждают Китай к подписанию Вансянского договора с предоставлением привилегий еще более широких, чем для Англии.
В споре из-за Аннама (Вьетнама) Китай проиграл и Франции. Соответственно, в 1885 году с ней заключается новый неравноправный договор.
Причем надо заметить, что особых недоразумений друг с другом из-за Китая у Англии, Франции и США не было. Жирных кусков хватало на всех, драться смысла не было — бери сколько сможешь.
Суть же «китайской» политики России видна из указа императора Китая в период второй «опиумной» войны: «Русские в течение многих лет поддерживают с Китаем дружественные связи, их следует принять в первую очередь, с оказанием почестей, как гостей».
Конечно, от идиллии все это было далеко, но эпизод с этим указом можно считать показательным. Попадая в сложное положение вследствие своекорыстной империалистической линии западных держав, Китай мгновенно запрятывал спесь подальше и оценивал дружбу с Россией адекватно, то есть высоко и с пониманием ее жизненной для Китая необходимости.
Но даже в тяжелые для себя годы Китай не стремился к паритетности, не был нам благодарен, а лишь старался использовать Россию в своих интересах — всегда готовый от России отвернуться при малейшей готовности Запада к подачкам. Говоря по чести, России временами доставались фальшивые улыбки, а экономические и политические выгоды, причем односторонние, получал Запад.
В 1854 году американская эскадра коммодора Перри «вскрыла» Японию. Вскоре после этого началась «незавершенная» японская «революция-реставрация» Мэйдзи» 1867 — 1868 годов.
Разные, наверное, были тому причины, но после насильственного приобщения Китая и Японии к западной цивилизации судьбы двух великих восточных народов складывались очень по-разному.
Китай впадал в кризисы.
Япония начала бурно развиваться.
В конце XIX века Китай потерпел поражение в китайско-японской войне, спровоцированной Японией, но желаемой также и Китаем. Чтобы понять суть позиции Китая, достаточно процитировать указ, изданный от имени вдовствующей императрицы (точнее — перманентной регентши) Цы Си:
Японию поддерживали англосаксонские страны — Англия и Америка. Даже чисто теоретически возможный союз трех дальневосточных держав — Китая, Японии и России — их, безусловно, страшил. Сталкивать Японию с Россией было еще рано, а вот с Китаем — самое время.
Франция и Германия держались при своих интересах.
И Китай обратился тогда к России (впрочем, ни на какую другую державу, как на дружественную, Китай никогда рассчитывать и не мог как до этого случая, так и после).
22 мая 1896 года, после успешных переговоров в Москве, был подписан секретный договор об оборонительном союзе, направленном против возможного нападения Японии на Китай или Россию. Как показали ближайшие годы, реального значения он не приобрел, но и в этом случае общая тенденция была заявлена достаточно выразительно.
В отношениях с Китаем во второй половине XIX века Россия обеспечивала, по сути, свои естественные геополитические интересы, закрепляя и укрепляя статус пограничных с Китаем российских земель.
Последнее было, надо сказать, нелишним — русские исследователи золотых запасов Амуро-Приморского района Л. Тове и Л. Иванов оценивали контрабандную утечку золота с русской территории в Маньчжурию в конце XIX века на уровне 100 пудов (1,6 тонны) в год.
Не так уж и мало. Тем более что реально цифра была наверняка еще внушительнее.
Весьма значительной становилась и постоянная китайская миграция в наш Уссурийский край. Миграционный процесс оказался сложным и неоднозначным уже потому, что работящих китайцев эти места привлекали теперь именно в силу новых обстоятельств — русская колонизация давала им новые возможности, в том числе и рабочие места.
Все же, в отличие от стран Запада и Японии, Россия долгое время не проводила в Китае империалистической политики, и межгосударственные связи базировались на взаимной торговле.
Начало новой политики России в Китае (да, можно сказать, и на Дальнем Востоке вообще) датируется точно — 1896 год.
Тогда Пекин отправил в Россию чрезвычайное посольство на коронацию Николая Второго. Проходила она в Москве, и там-то первое лицо сановного Китая — Ли Хунчжан, министр иностранных дел России князь Лобанов-Ростовский и министр финансов Витте как раз и подписали тот Московский договор, где стороны секретным образом договорились, кроме прочего, и о проведении в жизнь «широко задуманного» плана Витте — концессии на постройку Китайской Восточной железной дороги, КВЖД.
Об этих четырех буквах (или четырех «картах»?), обошедшихся России более чем дорого, мы впоследствии поговорим подробно.
На рубеже XIX — XX веков Россия принимает участие в империалистической интервенции восьми стран (Англия, США, Франция, Германия, Япония, Австро-Венгрия, Италия и Россия) в Китае с целью ликвидации мощнейшего общенационального Ихэтуаньского (т. н. «боксерского») восстания...
Жестокое его подавление окончательно превратило Китай в интернациональную полуколонию. По так называемому Боксерскому протоколу от 7 сентября 1901 года Китай, в частности, обязывался до 1940 года выплатить контрибуцию в 450 млн лян, с увеличением ее за счет 4% годовых до 982 млн лян.
450 миллионов лян — это примерно 600 миллионов русских рублей того времени. Сумма приличная...
Каждое иностранное посольство получило право содержать национальную военную охрану при общей численности охраны до 2101 человека с 30 орудиями и 30 пулеметами.
Что же касается «китайской» политики России после участия в интервенции против Китая, то ее хорошо характеризует оценка Ленина, данная в реальном масштабе времени:
Движение ихэтуаней не было по своей сути прогрессивным — его идеи вообще отвергали прогресс на европейский манер. Но это движение было справедливым и оправданным в своей главной идее: Китай должен принадлежать китайцам, и его потенциал — развитой ли, неразвитой — должен использоваться на благо народа Китая, а не европейцев. И с этой идеей, говоря по чести, не согласиться нельзя.
Поэтому антибоксерская интервенция — это исключительно позорная страница в истории западной цивилизации и России. Однако для Запада эта интервенция была единственной возможностью сохранить тотальное доминирование в Китае, экономически для Запада крайне выгодное — ведь обосновался к тому времени иностранный капитал в Китае со вкусом.
Хотя...
Хотя неудобства и конфликты не исключались. Так, первая германская компания появилась там в 1842 году, но в 1919 году, после поражения Германии в Первой мировой войне, другим собственникам были переданы 273 германские фирмы.
К 20-м годам XX века по данным Китайского национального банка позиции иностранного капитала были таковы:
| Страна | Капитал в млн $ | Число зарегистрированных фирм |
|---|---|---|
| Франция | ? | 181 |
| Германия | 100 | 319 |
| США | 200 | 574 |
| Япония | 1000 | 8926 |
| Великобритания | 1750 | 682 |
Думаю, уважаемый читатель, что особой нужды комментировать эту таблицу нет. Разве что можно прибавить, что Англия и Франция в Китае влияние постепенно утрачивали, а остальные члены компании, представленной в таблице, свое влияние укрепляли.
Немцы и американцы действовали маркой и долларом, а японцы подкрепляли иену штыком. При этом янки не только напористо внедрялись в Китай, но, проявляя дальновидность, очень внимательно и умно к Китаю приглядывались.
Вот пример из времен не очень близких, но и не очень давних... В начале 30-х годов XX века в Китай приехал со своего рода инспекцией финансовый магнат из Бостона Рассел Грин Фессенден.
Ему было поручено разработать для Белого дома генеральные направления политики США в Китае на ближайшее десятилетие. Сообщивший это немецкий публицист Юлиус Мадер даже в 80-е годы XX века подчеркивал: «Меморандум Фессендена и по сегодняшний день опубликован приблизительно только наполовину, остальное осталось за плотными дверьми кабинетов сенаторов и менеджеров в качестве вспомогательной информации».
XX век нес Китаю не просто какие-то «сезонные» изменения в политической погоде, но явно обещал полную перемену политического климата. Маньчжурская династия выдыхалась, Китай начинали разъедать язвы сепаратизма. Да и социальные язвы растравлялись все сильнее.
И еще до нашего Октября 1917-го — 10 октября 1911 года в Китае началась революция. В 1912 году образовался Гоминьдан Сунь Ят-сена — деятельная партия не только национальной буржуазии, но и вообще всех китайских националистов, в том числе левого толка.
К сожалению, мы, европейцы, заражены неким европоцентризмом. Все, что происходило не в Европе или в Америке, — это, в нашем представлении, немного «не той системы», это не так «первосортно» по значению для судеб мира, по накалу страстей, по увлекательности, наконец...
Возможно, впрочем, я возвожу напраслину на других, переваливая со своей головы больной да на здоровые головы читателей?
Что ж, если так — виноват. Но что касается меня, то надо было «въехать» в историю «желтого» Востока, работая над этой книгой, да еще и самому побывать в Китае, чтобы понять — ничем накал и закрученность восточных исторических страстей не уступают европейским.
«Котел» истории давно кипел (да и кипит) в Китае, Японии и Корее бурно и непрерывно... И кипит он тем более бурно, что политические «дровишки» в огонь под этим «котлом» то и дело подбрасывали и подбрасывают отнюдь не только сами азиаты.
Я все это к тому, что в десятые годы XX века, в преддверии Первой мировой войны в Европе, Дальний Восток вообще и Китай в частности были тоже накануне важнейших событий далеко не регионального значения. И в Китае, и на всем Дальнем Востоке шли такие процессы, которые в перспективе меняли лицо мира ничуть не менее значимо, чем процессы, шедшие на пространствах по обе стороны от Ла-Манша до Волги и до Потомака...
Маньчжурская цинская династия, по сути, себя исчерпала... Регентша Цы Си (стерва, пардон, еще та), придворная клика и чиновничество (или — «циновничество»?) империи, находящейся в стадии завершающего маразма, ситуацию уже не контролировали.
Поделиться книгой: