Россия и Япония: стравить!

Увы, наши отношения с Китаем с самого начала их зарождения выстраивались непросто — уж очень неискренней, коварной была зачастую «русская» политика Китая. Так, в Софьины времена Китай претендовал «всего лишь» на Забайкалье.

В сторону Китая — к русскому Нерчинску — на долгих три года отправилось посольство Федора Алексеевича Головина — образованного умницы, будущего сподвижника Петра и будущего генерал-фельдмаршала.

Первая статья в инструкциях Головину предписывала: «Настаивать, чтобы между русскими и китайскими владениями границею была написана река Амур».

Головин добрался до Нерчинска 9 августа 1689 года. Под городком уже стояли китайские великие послы, а теперь рядом выросли и наметы русского посольства — для переговорных съездов. Ставил их, к слову, Демьян Многогрешный, бывший атаман Войска Запорожского.

Одна деталь начавшихся переговоров была символической, и помнить о ней надо бы и русским, и китайцам. Для обсуждения процедуры к Головину приехали три представителя китайских послов. Платье, естественно, китайское, китайские шапочки, бритые головы, косы... Поклонились они тоже по-китайски, а потом... поинтересовались, нет ли толмача, разумеющего... латынь.

Ну, с этим «вариантом китайского языка» был знаком и сам великий полномочный русский посол. И вот что выяснилось...

Двое из троих посланцев китайских послов — отцы-иезуиты! Испанец Перейра и француз Жербильон.

И переводили они потом, на переговорах, весьма своеобразно...

Головин объявил, что границей должен быть Амур до самого моря: «Левой стороне быть под властию царского величества, а правой — богдыханова»...

И тут китайские послы (в переводе иезуитов) обнаруживают удивительное знакомство с древней европейской историей и возражают, что Амур-де был во владении богдыхана со времен Александра Македонского...

Головин невозмутимо ответствует, что «об этом хрониками разыскивать долго, а со времен Македонского многие земли разделились под державы многих государств».

Тогда китайские послы (в переводе иезуитов) заявляют, что пусть граница будет до Байкала, а если что не так, они приведут сюда своих «ратных людей»...

Головин опять же невозмутимо ответствует, что при посольских съездах «не обычай грозить войною», а если китайцы хотят войны, то «пусть объявят прямо».

И эти последние свои слова Головин, как сообщает Сергей Михайлович Соловьев, «велел перевести на мунгальский язык, заподозрив иезуитов, что они, переводя с латинского на китайский, многие слова прибавляют от себя»...

Умен был Федор Алексеевич, и все заподозрил он правильно. Китайские послы — уже на «мунгальском» языке — заверили, что они велели иезуитам говорить только о границе, а не угрожать войсками.

В Европе Франция и Испания вековечно враждовали, но тут иезуит-испанец и иезуит-француз выступали в трогательном единении, охваченные общим искренним чувством вражды к России (да и к Китаю) и желанием ссорить ее с Китаем.

Деталь, повторяю, не лишняя в памяти русских и китайцев и в XXI веке.

К слову, сообщу уж читателю и то, что в ходе переговорной переписки иезуиты ничтоже сумняшеся просили Головина прислать им «соболей, горностаев, лисиц черных на шапки, вина доброго, кур, коровьего масла».

Посол отослал из царской казны «сорок соболей на 80 рублей, сто горностаев на 10 рублей, лисицу чернобурую в 10 рублей» да от себя — «лисицу чернобурую в 15 рублей, сорок горностаев в 4 рубли, полпуда масла коровьего, 15 кур, ведро вина горячего»...

Иезуиты же «отдарили» двумя «готоваленками» с ножичком и ножничками «ценою по 10 алтын» (тридцать копеек), двумя гравированными портретами Людовика XIV и «версальской» книгой.

Деталь тоже показательная, и ее русским людям тоже желательно бы знать и даже в XXI веке не забывать.

Китайские богдыханы обходились в Восточной Сибири данью с «мунгальского» хана, и ничего похожего на освоение этих земель — в отличие от русских — не предпринимали. Соответственно, и географию этих мест знали они не лучшим образом... Однако когда наше посольство на переговорах предоставило русские карты, то китайцы-маньчжуры, впервые увидев — всего лишь на бумаге — новые просторы, сразу же потребовали от нас всю территорию к востоку от Лены.

Не обломилось... И Нерчинский договор зафиксировал, в общем-то, провал попыток воцарившейся в Китае с середины XVII века маньчжурской династии Цин завоевать — без особых военных усилий — чуть ли не всю Восточную Сибирь.

Провал этот был вполне объясним. Скажем, поведение того же Хабарова резко контрастировало с политикой сознательного террора, набегов и резни, проводимой маньчжурами на той стороне Амура, по которой позднее пройдет русская «железка» со станцией Ерофей Павлович на ней.

Бывало, конечно, всякое... И, скажем, во время тех же нерчинских переговоров «ясачные» буряты поддержали не русских, а китайцев, чем повлияли на результаты переговоров.

Однако жизнь народов измеряется мерками не одного дня, и опыт межнационального общения приходит не сразу. Но — приходит. И в результате многолетних сравнений амурские аборигены были склонны идти все же не под китайскую, а под русскую державную руку.

Впрочем, победой России Нерчинский договор не стал — по нему мы вынуждены были уйти в то время с Верхнего и Среднего Амура. Юридически вернул нам эти земли лишь договор Айгунский.

Нерчинский договор разграничивал ряд сопредельных территорий и определял характер торговых отношений двух стран. Позднее условия русско-китайской торговли были подтверждены Кяхтинским договором 1727 года.

Еще ранее — с 1712 года — Россия (опять-таки — единственная из иностранных государств) имела в столице Циньской империи постоянное представительство в виде Российской духовной миссии.

Интересная деталь: после Кяхтинского договора 1727 года китайские купцы вели торговлю с Россией по строгой «Инструкции», где, в частности, говорилось: «Жадности в покупке русских товаров не иметь и в торговле не показывать, хотя бы кому и была крайняя необходимость».

Интересно и резюмирующее обоснование этого принципа: «Ибо польза частная не должна заменять общей». Такой тезис в конкретном деловом, да еще и торговом документе, да еще для тех далеких времен — это, я вам скажу, вещь далеко незаурядная!

И если судить по этой цитате, то можно предполагать, что национальная солидарность для китайцев — понятие далеко не бесплотное. Однако если судить по их реальной истории, то можно прийти к выводу и прямо противоположному — уж очень часто Китай был раздроблен силами сепаратизма разного рода.

Какой же вывод будет соответствовать истинному положению вещей?

Пожалуй, тот, который основывается на многофакторности и неоднозначности китайского характера и китайского вопроса и который гласит: «Многое зависит от многого».

При этом, забегая очень далеко вперед, скажу, что вот национальная солидарность японцев — это однозначно бесспорная черта островных соседей огромной Небесной империи.

Что же до Китая — тут все сложнее...

И вот что хочется сказать мне уважаемому читателю! В этой книге нам надо поговорить о многом так, чтобы в результате сложилась широкая геополитическая картина развития жизни и отношений основных народов и государств Дальнего Востока и северной зоны Тихого океана, а также и стран Европейского Запада в той части, в какой эти страны оказались причастны к проблемам Дальнего Востока...

То есть предметом разговора оказываются Россия и Китай, Россия и США, Россия и Япония, Япония и Китай, Япония и Корея, Япония и США, США и Китай, их двусторонние и многосторонние связи.

Нельзя забывать и об Англии, Франции, Испании, Германии, да и еще кое о ком...

При этом автору придется иногда отходить от последовательного рассказа, чтобы попытаться описать ситуации, объемные во времени и пространстве, в их системном многообразии.

Итак, отвлечемся на время от чистой истории и поговорим немного о национальном характере...

О человеке говорят: «Посеешь характер — пожнешь судьбу».

А народы? Думаю, что и их исторические судьбы определяются национальным характером далеко не в последнюю очередь... Ведь национальный характер формируется порой тысячелетиями. И, один раз сформировавшись, он оказывается весьма устойчивым и плохо поддается трансформации даже в результате вселенских социальных катаклизмов.

Правда, скажу в скобках, что есть факторы, которые не изменяют в одночасье национальные характеры, но быстро разлагают их и заражают гниением всю мировую цивилизацию. Факторы эти — американизированная глобализация и телевидение типа «россиянского».

Но, заметив это, я тут уж далее отклоняться не буду, тем более что в конце XIX и начале XX века до глобализации и ОРТ с НТВ было еще далеко.

Итак, характер народа...

Каков он у народа, скажем, китайского?

Конечно, в определенном смысле китайский национальный характер — понятие достаточно условное, поскольку Китай на протяжении большей части своей истории был весьма неоднородным в разных своих частях.

Тем не менее определяющие черты общенационального китайского характера можно выделить и анализировать в той мере, в какой собирательный тип китайца оказался способным на создание целостного и выжившего в исторических передрягах государства.

Китай имел развитую и, казалось бы, динамичную цивилизацию уже во времена, современные эллинистической и затем римской цивилизации. Однако Древние Греция и Рим к Средним векам давно исчезли как субъекты реального мирового исторического процесса, а Китай, по свидетельству академического источника, «огромный по своей территории, имел многочисленное население и славился высокой культурой земледелия, искусством ремесленников, трудами своих ученых и писателей...»

Тот же источник отмечает «развитие городов, городского ремесла и торговли, широкое применение таких крупных изобретений, как компас, порох, книгопечатание, значительное расширение оросительной сети и введение новых земледельческих культур».

Казалось бы, прекрасные показатели, причем не утраченные на протяжении более чем тысячелетия (вышеприведенная оценка относится к Китаю Х века н.э.!).

Волна нашествий кочевой Степи не подкосила Китай (как это произошло со Средневековой Русью). Монографии сообщают: «Несмотря на многолетнюю и героическую оборону, Южный Китай подвергся завоеванию и в 1279 г. вошел в состав Монгольской империи, сильно китаизированной и имевшей своей столицей г. Пекин (выделение мое. — С.К.). Несколько десятилетий спустя монгольское иго в Китае было свергнуто силами мощного народного восстания».

И несколько позднее для Китая тоже все складывалось вроде бы неплохо... В начале XV века китайский дипломат и флотоводец Чжэн Хэ совершает семь плаваний, посещая Индокитай, Малакку, Малайские острова, Цейлон, Индию, Аравию, Африку.

Достижения, что и говорить, — впечатляющие. Даже на фоне лучших европейских океанских экспедиций той же эпохи.

Однако...

Однако проходит еще три-четыре века, и Китай не выдерживает никакого технологического сравнения с Европейским Западом. То же, впрочем, можно сказать и о самоизолировавшейся Японии.

И все же судьбы Японии и Китая со второй половины XIX века разнятся все более и более... А одна из причин разности судеб — разность национальных характеров.

Коснувшись здесь этой темы, я вернусь к ней, уважаемый мой читатель, еще не раз, потому что принцип спирали — не выдумка философов, а одна из черт социальной и интеллектуальной жизни человека.

Что же до китайского характера, то не следует ли признать одними из его определяющих черт — хотя бы в прошлом — неумение адекватно оценивать себя и свои усилия, а также удивительное сочетание прагматичности и авантюристичности (в широком смысле) во внешней и внутренней жизни?

И эти характерные черты Китая формировались на протяжении как минимум двух последних тысячелетий его истории.

Вот ведь как получается...

Обозревая мировую историю, мы можем выделить только два феномена аномального развития: Индию и Китай.

Число крупных, устойчивых на протяжении значительных исторических периодов цивилизаций не так уж велико. При максимальном укрупнении можно выделить, пожалуй, четыре современных их типа: западная, славянская (носительницей которой следует признать только Россию, взятую как итог лучших цивилизационных подходов советского периода), исламская и восточная (при всей несхожести сюда можно отнести Китай, Японию и Корею).

Вспоминая прошлое, мы к этому современному списку можем добавить второй, а именно: цивилизации древнеегипетскую, эллинско-римскую, «средневеково-американскую» (определяя так государства инков, ацтеков и майя), а также — древнеиндийскую и... древнекитайскую.

Только две последние цивилизации из второго списка не относятся к «мертвым» в чистом виде, имеют древнюю историю, непрерывность и национальное продолжение в современности.

Но вот же — несмотря на внешнюю непрерывность и преемственность цивилизационного существования на протяжении нескольких тысячелетий, ни Индия, ни Китай не реализовали потенции такого исключительно долгого, не имеющего других прецедентов исторического пути. Этому не может не быть вполне определенных объективных обоснований.

Каких?

О чем-то я сказал, о чем-то — еще скажу. Но вопрос сложен, поиск основополагающих причин может оказаться и мало успешным. Тем не менее сам факт наличия феномена — налицо.

Индию мы сейчас отставим в сторону, и не только потому, что она географически и политически далека от Дальнего Востока, а потому, что Индия уже с середины XVIII века все более подпадала под иностранное (британское по преимуществу) владычество, а к началу XIX века превратилась в британскую колонию почти полностью (Северный Индостан был завоеван к середине XIX века).

Китай же был всегда юридически независим. И в тот период, когда западная цивилизация (а с началом петровских реформ — и Россия) бурно развивалась, Китай не имел других серьезных препятствий к собственному развитию, кроме препятствий внутренних. Поэтому Китай можно выделять в особый феномен цивилизационной истории человечества.

Для того чтобы стать одним из лидеров мира, Китай имел возможностей намного больше, чем, например, маленькая Голландия.

Но не стал им.

Почему?

Возможно, некий историко-психологический ключ отыскивается, так сказать, в синдроме Великой Китайской стены... Вот что написал в свое время советский разведчик, болгарин Иван Винаров: «8 Маньчжурии и дальше поезд шел вдоль Великой китайской стены. Это сооружение поражало своими масштабами. Эта стена высотой от 5 до 10 и шириной от 5 до 8 метров, длиной более 4 тысяч километров, построенная на отдельных участках в 4 — 3-м вв. до н. э., возвышалась над долами и горами. ...В это бессмысленное с военной точки зрения сооружение был вложен колоссальный человеческий труд... Никогда — ни в начале строительства, ни посла его завершения — Великая китайская стена не была в состоянии остановить нашествие врагов...»

Винаров — не эксперт-историк, но оценка его интересна. Первые участки Великой Китайской стены создавалась действительно в 4 — 3-м веках до н. э., но реальная опасность со стороны кочевой Степи возникла через почти полторы тысячи лет. До этого кочевые волны не имели сил значительно распространяться вначале на восток (в Китай), а затем — на запад (на Русь).

Великая Китайская стена преградой для дикой Степи не оказалась. Все решило национальное сопротивление китайцев — как и на Руси. То есть сопротивляться Китай вроде бы умел...

Однако и с сопротивляемостью китайцев внешнему напору тоже все не просто. Читая описания действий союзного англо-французского экспедиционного корпуса во время «опиумной» войны 1856 — 1860 годов, я поражался неправдоподобно легким успехам европейцев.

За счет одного лишь превосходства в вооружении они быть такими не могли, тем более что «домашний» театр военных действий позволял китайцам и ночную, и засадную тактику, да и артиллерия — какая-никакая — у них была.

А в Пекин экспедиционный корпус вошел как стальной нож в размякшее масло. И это при том, что эпизодически китайцы вполне выказывали стойкость.

Но, черт побери, неужели же они так уж и не умели воевать, имея за много веков до «опиумных» войн такого военного теоретика, как Сунь Цзы?

Смотрели ведь в Китае на европейцев свысока — как на личностей нецивилизованных, «варваров» (которыми союзники себя, к слову, в Пекине и зарекомендовали). И поэтому испытывать панического страха перед ними китайцы вроде бы не должны были. В начале последней, третьей «опиумной» войны, 6 сентября 1860 года, император И Чжу издал указ, где говорилось: «Эти вероломные дикари (англо-французы. — С.К.) осмелились двинуть свою разнузданную солдатню на Тунчжоу и объявить о своем намерении принудить нас дать им аудиенцию. Любая дальнейшая снисходительность с нашей стороны...», и так далее...

А вот же! Вскоре после этих грозных деклараций тридцатитысячная маньчжурская конница рассеивается «дикарями» почти без усилий... Китайская пехота не защищает артиллерийские батареи... Китайские батареи неприцельно бьют с постоянным перелетом, зато не ведут огонь в упор и т. д. В итоге при огромном численном перевесе, при знании местности — катастрофические потери и поражение...

Итак, может быть, дело в том, что Китай в прошлом — это способность к гигантской концентрации усилий с нередко минимальным, неадекватным результатом?

Возможно, что итак...

А как там с русским национальным характером и с русской исторической судьбой?

В споре с тем же Китаем в XIX веке мы — без особых все-таки усилий, без разрыва и войны — смогли с максимальным результатом отстоять свои естественные национальные интересы (потому что русская граница по Амуру и Уссури — естественная граница).

Не раз отстаивали мы и расширяли свои земли и естественные границы и в других местах планеты XIX века...

Но — во всех ли?

И вот тут, уважаемый мой читатель, нам надо хотя бы на пару минут поднять взгляд от берегов Желтого и Японского морей и перевести его на обе стороны Берингова пролива...

То есть обратить наше внимание на Восточную Сибирь и те земли и острова, которые весь мир в свое время называл «Русской Америкой»...

Об истории ее основания, развития и бесславной продажи я написал книгу «Русская Америка: открыть и продать!»...

И там я писал о том, что уже после того, как Аляска, Алеуты, острова Прибылова, святого Матвея и святого Лаврентия были в 1867 году за бесценок проданы янки, газета издателя «Отечественных записок» Андрея Александровича Краевского «Голос» даже через несколько дней после получения сообщения из Вашингтона, в номере от 23 марта (4 апреля по новому стилю), называла его «невероятным слухом» и «злой шуткой над легковерием общества».

В номере от 6 апреля «Голос» писал:

«Лиха беда начало: сегодня слухи продают николаевскую железную дорогу, завтра — русские американские колонии; кто же поручится, что завтра не начнут те же самые слухи продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками дело не станет... Какой громадной ошибкой и нерасчетливостью была продажа нашей колонии Росс на берегу золотоносной Калифорнии; позволительно ли повторить теперь подобную ошибку? И неужели чувство народного самолюбия так мало заслуживает внимания, чтобы им можно было пожертвовать за какие-нибудь 5 — 6 миллионов долларов? Неужели трудами Шелихова, Баранова, Хлебникова и других самоотверженных для России людей должны воспользоваться иностранцы и собрать в свою пользу плоды их? Нет, решительно отказываемся верить этим нелепым слухам».

Однако и сама Русская Америка, и наши потенциально блестящие восточные перспективы были проданы и преданы императором Александром Вторым, его братом великим князем Константином и их ближайшим окружением...

Воля нескольких высоко сидящих ублюдков — вот и вся русская тихоокеанская и дальневосточная «геополитика» второй половины XIX века...

И безрадостную ситуацию не могло поправить даже расширение наших земель в сторону Тихого океана на Азиатском материке...

Глава 2

Дым опиума, королева Мин и «черти из-за Восточного моря»...

Да, наши амурские успехи мало что меняли в общей негативной оценке ситуации уже хотя бы потому, что эти успехи были итогом не столько осмысленной и решительной государственной линии, сколько результатом личной инициативы, поддержанной (отдадим ему должное) императором Николаем Первым. Тут достаточно вспомнить слова князя Кропоткина о графе Муравьеве-Амурском.