Россия и Япония: стравить!

Русская активность была не по душе и тем интернациональным, а точнее — наднациональным, силам, которым такая активность путала все их долгосрочные антироссийские планы еще с петровских времен и агентом которых в России был Нессельроде. Да и не он один.

Еще до открытия Невельского Особый комитет под председательством Нессельроде с участием военного министра графа Чернышева, генерал-квартирмейстера Берга и другой сановной сволочи постановил признать Амурский бассейн принадлежащим Китаю и отказаться от него навсегда.

Вот как оно было, читатель!

А тут какой-то Невельской...

Н-да...

Только приезд самого восточносибирского губернатора и его доклад Николаю положение как-то спас. Невельской вышел сухим из казенных столичных чернильных «вод» и благополучно вернулся к водам Охотского моря.

А там к устью Амура уже подбирались иностранные (английские и американские по преимуществу) суда. И Геннадий Иванович рискует еще раз! Он по собственной инициативе входит в Амур, поднимается до гилякского селения Тыр и объявляет, что местное население отныне поступает под руку и защиту русского императора.

Точный статус амурских земель не был тогда определен межгосударственными трактатами, и поступок русского моряка имел далеко не местное значение, о чем я еще скажу.

14 августа 1850 года Невельской, чтобы подкрепить слово делом, основывает первое русское поселение на берегах нижнего Амура — форт Николаевский пост (ныне — Николаевск-на-Амуре) и поднимает над ним российский флаг.

К слову, всего через восемь лет после этого в открытую в Николаевском мореходную школу поступает Степа Макаров — будущий великий наш флотоводец, адмирал Степан Осипович...

Муравьев от решительного действия своего протеже в восторге, а царский Совет министров... А он — стисни зубы и кулаки, уважаемый читатель, — он, с подачи Нессельроде, постановляет... предать Невельского военному суду как человека вредного и «толкающего Отечество к неминуемой опасности»...

Эх!

И опять все решает лишь личная аудиенция Муравьева у Николая. Губернатор и капитан награждены, а Николай резюмирует: «Где раз поднят русский флаг, он спускаться не должен».

Увы, этот принцип преступно нарушит уже его сын, спустив русский флаг над Русской Америкой...

А вот Невельской своим «преступным» в глазах петербургской сановной сволочи поступком совершил, по сути, великий гражданский подвиг. Именно — подвиг, если учитывать, что на Дальнем Востоке как раз начиналась пора больших событий и динамичных решений.

Новые времена начинались для России, для Китая...

Вот-вот они должны были начаться и для Японии.

А причиной была активизация дальневосточных прожектов и аппетитов Западной Европы и США. И только ли дальневосточных? На носу у Европы уже была Крымская война.

Впрочем, она лишь называлась «Крымской», а события ее разворачивались порой не только на бастионах Севастополя, но и в виду могучих фортов Кронштадта, и слабеньких укреплений берегового поста Де-Кастри в Татарском проливе...

Камчатский военный губернатор и командир Петропавловского порта генерал-майор Василий Степанович Завойко (впоследствии — адмирал) в августе-сентябре 1854 года руководил доблестной обороной Петропавловска-Камчатского от нападения англо-французской эскадры контр-адмирала Депуанта и адмирала Прайса.

В ее составе были три фрегата: французский «Форт» с 60 орудиями, английские «Президент» с 50 и «Пик» с 46 орудиями; французский корвет «Эвридика» с 30 орудиями, французский бриг «Облигадо» с 12 орудиями и английское паровое судно «Вираго» с 6 орудиями.

Всего — 204 «союзнических» орудия против 75 русских орудий 44-пушечного фрегата «Аврора», 12-пушечного транспорта «Двина» и 19 орудий трех береговых батарей.

Пришлось проявлять героизм, что русским было не в диковину.

Я, УВАЖАЕМЫЙ мой читатель, пытался далее ограничиться лишь кратким изложением обороны Петропавловска-Камчатского. Но можно ли было удержаться и не сказать об этой, фактически неизвестной нам сегодня, обороне хотя бы то, что сказано ниже?!

До прихода «Двины» (она-то и привезла известие о войне) в распоряжении Завойко было всего 283 человека. «Двина» подвезла еще 300, а вскоре прибыло подкрепление из 400 человек во главе с капитаном Александром Павловичем Арбузовым (не исключаю, что он был сыном участника первого русского кругосветного путешествия в 1803 — 1806 годах капитан-лейтенанта Павла Петровича Арбузова). Строевых набиралось немногим более 800 человек-Союзники первую потерю понесли еще до начала боевых действий. И о ней тоже нельзя не рассказать.

Утром 30 августа адмирал Прайс прогуливался по палубе «Президента» и, вроде бы спокойно, обсуждал с капитаном Бэрриджем принятую вечером 29 августа диспозицию. Накануне Прайс лично провел рекогносцировку русских укреплений и театра предстоящего сражения на пароходе «Вираго» (под фальшивым, к слову, американским флагом). И с досадой убедился, что в Петропавловск прорвались «Аврора», ускользнувшая от него из перуанской гавани Кальяо, и «Двина», которую союзники прозевали в районе Сандвичевых (Гавайских) островов.

Нагулявшись с Бэрриджем, Прайс быстро прошел в каюту, на глазах у изумленного капитана вынул из пистолетного ящика пистолет, приложил дуло к сердцу и нажал курок.

Смерть пришла мгновенно. А объяснение было одно — Прайс еще до боя (!) отчаялся взять город и захватить русские суда, им ранее провороненные. И решил загладить свою оплошность таким вот образом.

Высшее командование пришлось принять Депуанту, и началась бомбардировка берега.

Капитан Арбузов накануне поссорился с Завойко и, отрешенный им от должности, тут же поступил волонтером-добровольцем на «Аврору» под командование капитана Ивана Николаевича Изыльметьева.

Но честный общий бой — лучшее средство для примирения, и уже через день Арбузов возвратился к своим солдатам, собрал их и сказал:

— Теперь, друзья, я снова с вами, и клянусь Георгием, которого честно ношу четырнадцать лет, что не осрамлю имени командира!

Ответом ему было «Ура!», а Арбузов закончил:

— Если же вы увидите во мне труса, то заколите меня штыком, а на убитого — плюйте!

Начались новые бомбардировки. Гремели сотни орудий, начинались и захлебывались атаки.

Показательная деталь (лучше оценить ее мы сможем позднее — когда речь у нас будет о Русской Америке)... 2 сентября было затишье — хоронили адмирала Прайса. Во время похорон в Тарьинской губе союзники встретили двух американских матросов с судна, заходившего в Петропавловск. «Нейтральные» янки рубили дрова, но тут же показали англичанам тропинку, по которой можно незаметно провести десант. И этот предательский поступок положение русских осложнил.

Решающее же сражение произошло 5 сентября. Союзники только на берегу имели в штурмовых отрядах примерно тройной перевес.

Мичман Николай Фесун, командовавший одной из стрелковых береговых партий с «Авроры», писал позднее: «Энтузиазму, одушевлению всех вообще не было пределов; один кидался на четверых. И все держали себя так, что поведение их превосходит похвалы».

Поэтому Завойко штурм отбил, и союзники убрались из Авачинской бухты. Однако опасность не исчезла.

И тогда губернатор решает эвакуировать морем гарнизон и жителей в устье Амура и там укрепить Николаевск, установив связь и с Де-Кастри (вот когда жизненно пригодилось открытие Невельским прохода из Японского в Охотское море).

Вскоре наши силы в устье Амура достигали уже двух тысяч человек, а новые батареи Николаевска надежно прикрыли вход в великую реку, отныне полностью русскую.

Попытка англо-французов высадиться у Де-Кастри была быстро ликвидирована, на чем их боевая активность на Дальнем Востоке и закончилась.

Так что если бы Невельской с Муравьевым незадолго до этих событий промедлили, то Россия могла бы получить у себя под сибирским «боком» серьезные неприятности, возникшие, по сути, из ничего...

И еще один вывод можно и нужно сделать из петропавловской обороны... Получая достойный отпор даже малых русских сил, Запад тут же сникал и шел на Дальнем Востоке на попятный.

Французский участник «союзной» экспедиции в Петропавловск Эдмонд де Айи восхищался умением и распорядительностью генерала Завойко и капитана Изыльметьева, сравнивал их даже с адмиралом Нельсоном, прекрасно сознававшим значение времени для успеха, и заключал: «Как восхитительно их умение пользоваться временем».

Насчет времени тут сказано было точно! Изыльметьев до сражения у Петропавловска уже сталкивался с союзной эскадрой в перуанском порту Кальяо. «Аврора», зайдя туда, была союзниками задержана. Узнав стороной, что они только и ждут официального сообщения о начале войны с Россией, чтобы захватить русский фрегат, Иван Изыльметьев после десяти дней выжидания (умение ждать иногда тоже есть умение пользоваться временем) в кратковременном утреннем тумане семью десятивесельными шлюпками бесшумно вывел «Аврору» из гавани и был таков.

А потом сделал переход из Кальяо в Петропавловск в рекордно короткое время — в 66 дней!

Увы, ценить время и умело пользоваться им умели русские первопроходцы, «крепкие русские люди», но никак не царедворцы и их августейшие «шефы»...

Тем не менее решительные действия русских патриотов Муравьева, Невельского, Завойко и их соратников в Амурском крае явно подтверждали мнение де Айи. Они на корню подсекли чужие заморские амбиции и вместо обострения положения позволили прийти к мирным решениям с соседями-китайцами.

Хотя и непростым путем.

За несколько лет до начала Крымской войны Невельской получил, наконец, относительную свободу рук. Одернутое Николаем Морское министерство теперь уже не сдерживало капитана, а, напротив, поручило ему руководство Амурской экспедицией 1850 — 1855 годов.

При всем своем чисто научном значении эта экспедиция сыграла прежде всего выдающуюся политическую, а уж потом — географическую роль.

Впрочем, самого Невельского, выполнившего свое основное дело, Петербург с Дальнего Востока все же убрал.

Бывший декабрист Гавриил Степанович Батеньков в письме из Тобольска к столичному другу недоумевал: «Невельской — великий энтузиаст Амурского дела; мне непонятно, почему его удалили».

Да вот потому и удалили, что он был энтузиастом дела, а не его имитации. Не исключено, правда, что тут сыграло свою роль и нарастающее отчуждение между Невельским и Муравьевым.

Прискорбно, но факт, а его из истории (если она не в кавычках), как и слова из песни, не выкинешь.

Невельского удалили, однако на Амуре оставался еще Муравьев.

Точнее, он одно время лечился за границей, и забайкальским военным губернатором стал Михаил Семенович Корсаков. Замечу, что современный сахалинский город Корсаков назван не в его честь, а в честь русского гидрографа Воина Андреевича Римского-Корсакова. Пусть не царская, так Советская Россия об этом Корсакове не забыла...

Неожиданная активность русских на Амуре встревожила китайцев. Хотя государственное присутствие Небесной империи тут ощущалось слабо (Китаю было не до освоения новых земель), русско-китайские отношения на Дальнем Востоке формально регулировались тогда Нерчинским трактатом еще конца XVII века...

Теперь возникли новые условия и необходимы были новые договоренности.

У Корсакова переговоры с китайцами не ладились — не столько, пожалуй, по его дипломатической неудалости, сколько из-за саботажа китайской стороны.

В 1856 году на Дальний Восток вернулся Муравьев, в 1857-м ему в подмогу выслали графа Путятина (с ним мы еще познакомимся). Путятин засел в китайском Тяньцзине, и тоже без особого успеха.

Однако вскоре внутренние дела у китайцев пошли хуже и хуже. Англичане и французы заняли южнокитайский порт Кантон, проникали в Тяньцзинь... В стране ширилось восстание тайпинов. На носу у пекинского правительства была вторая «опиумная» война, навязанная ему англо-французами. Закончилась она, надо сказать, для Китая плачевно...

Впрочем, цинский режим тогда не осознавал еще всей проигрышности своего положения, поэтому эффективной линией поведения с ним мог быть только русский напор в сознании своей правоты.

Ну, а напора у Муравьева хватало.

И 28 мая 1858-го, через три года после завершения сильно поспособствовавшей разграничению границы с Китаем Амурской экспедиции Невельского, по Айгунскому договору с Китаем за Россией закрепляется весь левый берег Амура и правый — от устья Уссури и до Татарского пролива. Россия закрепляла за собой более миллиона квадратных верст богатой территории.

От имени России Айгунский договор заключил Николай Муравьев, получивший за это титул графа Амурского.

В 1861 году был удален с Дальнего Востока и Муравьев, хотя силы его далеко не исчерпались (умер он в 1881 году, семидесяти двух лет). Заменил Муравьева опять Корсаков...

На Руси любят лягнуть походя, не очень вдаваясь в суть дела. Иногда этим грешат даже умные люди. И еще в генерал-губернаторство Николая Николаевича — в 1860 году — бывший декабрист Дмитрий Иринархович Завалишин в серии статей обрушился на амурскую политику Муравьева, обвиняя его во всех грехах.

О молодом Завалишине я в своем месте расскажу подробно, а тут сообщу, что человеком он был. удивительным, незаурядным, лично, судя по всему, абсолютно честным. Увы, при всей широте многих взглядов был он в то же время человеком, в чем-то ограниченным и занудным. И в своих «Воспоминаниях» (в 2003 году переизданных) он просто-таки живого и чистого места на облике графа не оставил.

Однако тогда же его бывший сотоварищ по тайному обществу Михаил Александрович Бестужев, знавший положение дел не хуже Завалишина, написал обличителю: «Как ты ни обвиняй графа, коренное зло есть: половинные меры и недостаток энергии в высшем правительстве»...

И вот тут уж он попадал в точку!

Доставалось Муравьеву (в чем-то — за дело) и от Герцена. В целом же бывшие ссыльные декабристы, оставшиеся в Сибири, оценивали труды Муравьева как минимум положительно, а кое-кто прямо подчеркивал его выдающуюся, незаменимую роль в деле закрепления Амурского края за Россией.

О нем хорошо написал и князь Петр Алексеевич Кропоткин — тот самый, знаменитый теоретик анархизма, но еще и ученый, путешественник. В начале 60-х годов он после окончания Пажеского корпуса выбрал назначение в Сибирь, к Корсакову, и вот его тогдашние впечатления:

«В 1862 году высшая сибирская администрация была гораздо более просвещенной и в общем гораздо лучше, чем администрация любой губернии в Европейской России. Пост генерал-губернатора Восточной Сибири в продолжение нескольких лет занимал замечательный человек граф Н.Н. Муравьев, присоединивший Амурский край. Он был очень умен, очень деятелен, обаятелен как личность и желал работать на пользу края. Как все люди действия правительственной школы, он в глубине души был деспот: но Муравьев в то же время придерживался крайних мнений, и демократическая республика не вполне бы удовлетворила его (в чем его вполне можно понять, особенно глядя на нынешнюю «демократическую» Россиянию. — C.K.). Ему удалось отделаться почти от всех старых чиновников, смотревших на Сибирь как на край, где можно грабить безнаказанно, и он окружил себя большей частью молодыми честными офицерами...»

Кропоткин тогда же рассуждал не только о пользе, но и «вреде» в муравьевской деятельности: ...характер управления, деспотизм, усвоившийся здесь, влияние личностей и т. п.». Поэтому общая оценка им Муравьева может считаться объективной, а ведь князь-анархист писал и так:

«Все необъятное левое побережье Амура и берег Тихого океана, вплоть до залива Петра Великого, были присоединены графом Муравьевым почти против воли петербургских властей — во всяком случае, без какой-либо значительной помощи с их стороны. Когда Муравьев задумал смелый план овладеть великой рекой, южное положение и плодоносные берега которой в течение двух столетий манили сибиряков, когда он решил, прежде чем Япония откроется для Европы, занять для России прочное положение на берегу Тихого океана и вступить таким образом в сношения с Соединенными Штатами, против генерал-губернатора ополчились почти все в Петербурге. У военного министра не было лишних солдат, у министра финансов — свободных денег. В особенности противилось министерство иностранных дел, всегда старающееся избегать «дипломатических осложнений». Муравьеву поэтому оставалось действовать на свой страх и риск... Кроме того, приходилось действовать как можно скорее, чтобы возможному протесту западноевропейских дипломатов противопоставить «свершившийся факт»...

В свете моего дальнейшего рассказа я сразу замечу, что Кропоткин, как видим, абсолютно не брал в расчет Русскую Америку (Аляску и тихоокеанские острова), которая в то время, когда он появился в Сибири, была еще русской. И, не видя перспектив для Русской Америки, Кропоткин, конечно, ошибался. Русскую Америку действительно продали через шесть лет после отставки Муравьева и через пять лет после сибирского дебюта Кропоткина, но произошло это не потому, что причиной были объективные обстоятельства.

Хотя, как я понимаю, русская активность в дальневосточной Азии стала дополнительным фактором, ускорившим планы наднациональных сил по отторжению от России ее американских владений. Имея и Дальний Восток, и Русскую Америку, Россия — если бы власть в ней имели Муравьевы и Невельские — могла приобрести совсем иной геополитический облик, чем тот, который она реально имела к концу XIX века.

Увы, тон государственной жизни России задавали не они... Упрекнувший декабриста Завалишина в предвзятом мнении по отношению к Муравьеву декабрист Бестужев насчет «недостатка энергии в высшем правительстве» убеждался не раз, а лишний раз — в январе 1859 года, когда через еще одного своего старого друга-декабриста, барона Владимира Ивановича Штейнгеля, сумел передать свою записку о будущем Амура самому Александру Второму.

Ну и что?

А ничего... Делано-«государственное», якобы глубокомысленное движение царевых бакенбард да якобы патриотический, но быстро сошедший на нет порыв его брата, великого князя Константина.

Константин даже поначалу задумал отправиться на Амур самолично и 9 марта 1959 года написал Муравьеву: «Душевно желал бы обнять Вас на берегах Амура в 1860 году».

Ну, и обнял бы! Кто в том мог помешать второму после императора человеку в Российской империи? И резонанс от такой поездки был бы огромным, для русского дела на Дальнем Востоке исключительно благотворным. Недаром Муравьев в ответном письме писал, что желание великого князя приехать в Амурский край обрадовало и ободрило его.

И только ли графа обрадовало и ободрило бы такое внимание высшей российской власти к российскому Дальнему Востоку?

Ан нет... В марте 1859 года Константин обнадеживал Муравьева, но заведомо лгал ему, потому что еще 9 января того же года меланхолически пометил в своем дневнике: «Жинка не в духе, потому что Гауровиц сказал ей про мой амурский план».

Великокняжеская чета пребывала в это время в Италии, и Константин вздыхал: «Новый год на чужбине»...

Так кто его туда выталкивал, на чужбину-то эту? Что, в России дела не было?

Но закрутило: Мессина, Сиракузы, Константинополь, Петербург, проливы Каттегат и Скагеррак, Лондон, Осборн... А там уже, смотришь, и сентябрь на носу, холодно...

А Муравьев бывал за границей в основном для поправки здоровья... И поэтому, вернувшись 30 мая 1858 года после заключения Айгунского договора в Благовещенск, он имел полное моральное и историческое право отдать приказ по войскам, начинавшийся так: « Товарищи! Поздравляю вас! Не тщетно трудились мы! Амур сделался достоянием России...»

Когда в Пекине было получено известие о заключении договора в Айгуне, быстро решились дела и у Путятина в Тянцзине — 13 июня был подписан договор и там, и он хорошо подкрепил муравьевский трактат.

Оба трактата были тут же ратифицированы китайским императором-богдыханом И Чжу.

В 1860 году Пекинский договор закрепил за Россией Южно-Уссурийский край, и в том же году был основан Владивосток.

Затем более чем на тридцать лет «зона договоров» перемещается в Центральную Азию, к Казахстану... В 1864 году Чугучакским русско-китайским протоколом было определено общее направление границы в этой зоне — «следуя направлению гор, течению больших рек и линии ныне существующих китайских пикетов».

Формулировка расплывчатая, но ведь тогда и достоверных карт тех мест не существовало...

Ливадийский русско-китайский договор 1879 года, Петербургский договор 1881 года и серия протоколов — это все крутилось вокруг Илийского края в горном районе Синьцзяня.

И лишь к началу 90-х годов XIX века российско-китайские проблемы вновь смещаются (или их туда коварно смещают) на Дальний Восток...

Вообще-то, история устойчивых межгосударственных связей России и Небесной империи — Китая — насчитывает уже более трех веков.

За точку отсчета здесь можно принять подписание в 1689 году Нерчинского мирного договора.

1689 год — это последний год правления Софьи Алексеевны. То есть еще допетровская Россия была первым европейским государством, установившим с Китаем договорные отношения.