Сентябрь

— А что бы вы посоветовали, генерал?

— Убрать нос! И как можно быстрее!

— Линия Вислы? Мы это учитываем.

— Но когда? На рождество Христово?

— Это зависит… Мы будем защищать каждую пядь нашей земли. Потом, постепенно…

— Полковник, нос нужно вытащить у пса из пасти до того, как он щелкнет зубами. Как вы думаете вывести армии «Познань» и «Торунь», ваши резервы, ваш удар на Берлин? Через две недели немцы из-под Ополя будут уже под Варшавой…

— Ну что вы, генерал, не надо преувеличивать! Почти триста километров…

— Ну, через двадцать дней. Вы говорите, что армия «Познань» ударит с тыла? Допустим. Ну и что с того?

— Как что с того? Сколько великих сражений в мире было выиграно ударами с тыла? Канны, Ватерлоо…

— При условии численного перевеса. А под Варшавой на двадцатый день войны окажется тринадцать с лишним немецких дивизий против двенадцати-пятнадцати наших, к тому же изрядно потрепанных. Не говоря уже о танках и авиации…

Ромбич окончательно выбился из сил. Ему не хотелось слушать болтовню Кноте, а тем более полемизировать с ним. Эти аргументы он уже не раз слышал, особенно в марте, но тогда можно было их опровергнуть без особых усилий. Без особых усилий и так легко, что потом их уже почти не выдвигали. Может быть, оттого, что Ромбич месяца три не слышал подобных рассуждений, а может, потому, что он вдруг почувствовал ужасную усталость, но сейчас он решительно не знал, как их парировать.

И вот почти автоматически, скорее из чисто спортивного интереса, он начал:

— Прошу не забывать о резервах Верховного главнокомандующего. Их можно перебросить на северо-запад, на соединение с армией «Познань», в районе Петрокова и Лодзи, по трупам немцев, тех самых немцев, которые придут из-под Ополя. От этих собачьих зубов, генерал, можно не только удирать, их можно и выбить.

— Где же резервы? Сколько дивизий?

— Район Кельцы — Коньское — Радом. За стыком армий «Лодзь» и «Краков». Восемь крупных соединений, в том числе бронетанковая бригада. Прошу вас, вот диспозиция этих частей со сроками их боевой готовности.

Кноте взял листок и принялся читать, едва слушая Ромбича.

— К тому же мы хотим влить в состав оперативной группы «Любуш» еще две дивизии, дислоцированные на юге, и передвинуть всю группу в район Влощова — Пшедбуж…

— Да, конечно. — Кноте бросил листок на стол. — Конечно. Ведь эта огромная резервная армия будет готова лишь через десять дней после мобилизации.

— Да. Группа «Любуш» будет ее прикрывать…

— Значит, вы хотите бросить ее на пути немецкого наступления, без оперативной связи с армией «Лодзь», так сказать, с учетом того, что она будет разгромлена в первые же дни войны? Очень интересно. Это и не резерв, и не первая линия, а что-то совершенно оригинальное.

Ромбича охватило бешенство — та неистовая ярость, когда нельзя уже кричать, когда мало даже дать по морде и остается только одно — схватить за горло и душить, да так, чтобы пальцы побелели… Кноте, должно быть, заметил странную искру в глазах Ромбича и пренебрежительно пожал плечами:

— Генерал Стахевич говорил, что мне предлагают как раз резервную группу. Прошу уведомить генерала, что после ознакомления с ситуацией…

— Понимаю, генерал, — прошипел Ромбич. — Ознакомившись с обстановкой, вы не имеете желания…

— Так точно. — Кноте глянул прямо в глаза Ромбичу. — Положение и так тяжелое, зачем же мне его еще ухудшать? Поищите других простаков.

— Я немедленно доложу Верховному главнокомандующему, генерал, о вашем мнении относительно оперативного плана и о ваших… гм… общих воззрениях.

Кноте ничего не ответил, повернулся и ушел, бросив у дверей невнятное «прощайте». Не дожидаясь, пока двери закроются, Ромбич стукнул кулаком по столу, схватил брошенный Кноте листок, смял его и швырнул на пол, бумажка закатилась под стол.

Вошел адъютант.

— Звонит министр Бурда-Ожельский, просит начальника штаба.

— Скажите, что его нет. Чего еще ему надо?

— Слушаюсь. Кроме того, ждет капитан Слизовский.

— Пусть ждет.

Ромбич дважды обошел кабинет. Аргументы! Где те аргументы, которыми он тогда, в марте и апреле, с такой легкостью громил оппонентов?

Он остановился у карты. Голубые флажки бесстрастно торчали тремя большими группами, а красные, как штакетник ограды, правильными, только более редкими рядами повторяли почти все изгибы желтой линии границы.

Снова вошел адъютант.

— Министр передал для генерала краткую телефонограмму.

— Давайте!

— Капитан Слизовский…

— Пусть подождет!

На узкой полоске бумаги было написано: «Напоминаю о Фридеберге. Старый, стреляный воробей, не хуже других преданный, мечтает о передовой. Казик».

Ага, значит, за Фридебергом скрывается Бурда! У Ромбича сразу стало легче на душе. Удачно попал этот очаровательный Казик! Ромбич схватил телефонограмму, чиркнул спичкой, спалил бумажку, старательно перемешал пепел. Но разрядки этой хватило ненадолго. Выходит, Бурда сумел настрополить и Каспшицкого и Стахевича, обоих начальников Ромбича? Эх, не удалось ему тогда добить Казика скандальной историей «Пекары — Полония». Придется пережить и эту неприятность, а у него их и так немало. Только бы не думать, только бы отодвинуть все эти неурядицы и неприятности, а они, словно вороны, слетаются стаями. Тут он вспомнил о Слизовском, подошел к карте, задернул штору, сел за письменный стол и велел пригласить капитана.

Слизовский выглядел, как всегда, бодро. Вошел, щелкнув каблуками, и четко доложил о своем прибытии. Лучезарная улыбка не покидала его красивого, как бы созданного для одной только радости лица.

— Все в порядке, пан полковник. Немцы становятся все более наглыми. Была перестрелка под Вонбжежно, и мы отразили нападение. Весьма подозрительный пожар в Страховицах, к счастью, его удалось быстро ликвидировать. На востоке Малой Польши уоновцы [40] убили полицейского. Дезертир из немецкой армии, из района Олесно, подтверждает наличие четырнадцатой танковой дивизии, мы рапортовали о ее прибытии неделю тому назад. Говорит, что настроение неважное, боятся войны.

— Появились ли новые крупные части?

— Нет, нового ничего. В Словакии передвижение войск. Около Санока сосредоточиваются словацкие дивизии, первая и вторая. Но мы уже об этом знали. Впрочем, какая это армия!

— Что в Варшаве?

— Все нормально, пан полковник. Тот влюбляется, та изменяет. Некоторое оживление в экономических сферах. О Вестри говорят, что он сошел с ума.

— Вестри? Бабья болтовня. А что случилось?

— Скупает акции. Главным образом тяжелой промышленности. Платит наличными и по желанию — переводами за границу. Кажется, он уже заполучил две шахты.

— Какие?

— Крупные, под Никишовцем.

— Пекары?

— «Пекары — Полонию» также пытается купить.

Ромбич повернулся к Слизовскому и посмотрел ему в глаза.

— Прошу подробнее. Где, у кого?

— Он был у министра Бурды…

— Это проверено?

— Пан полковник! В понедельник, двадцать первого, утром.

— И что же?

— Кажется, ничего не вышло. Но нужно проверить.

— Поторопитесь выяснить.

— Слушаюсь.

— Что еще? Какие ходят сплетни? Что обо мне говорят?

— Все в порядке, пан полковник. Полное признание. Выходя от вас, генерал Пороля долго толковал майору Лещинскому, что оперативный план абсолютно современный и в данных условиях…

— Еще что?

— Еще, что ваша скромность…

— Хорошо, — оборвал его Ромбич, маскируя кислой гримасой вернувшееся к нему хорошее расположение духа. — Какое настроение в армии?

— Все в порядке. Настроение отличное.

— События? Что-нибудь чрезвычайное?

— Ничего особенного…

— Слушайте… — Ромбич колебался, не зная, в какую словесную форму облечь свою мысль. — Необходимо приструнить Кноте.

— Слушаю.

— Вы меня поняли?

— Так точно. Он уже несколько лет на подозре…

Капитан не договорил — в кабинет вбежал Лещинский с пакетом:

— Срочно.

Ромбич отошел в угол, вскрыл пакет: очередная глупость, какой-то бухгалтерский циркуляр из военного министерства. Он швырнул пакет адъютанту. Слизовский стоял с записной книжкой в руках.

— Насчет генерала Кноте. На что обратить особое внимание?

Ромбич метнул гневный взгляд в сторону Слизовского, тот, как бы извиняясь, поднял брови и закусил губу. В самом деле, в присутствии посторонних они никогда не говорили о своих делах.

Наконец оба ушли. Было уже поздно, но Ромбич не уходил. Он обычно покидал штаб не раньше двух часов ночи и не хотел нарушать этой традиции, ставшей со» ставной частью легенды о нем. Кроме того, вдруг действительно будет что-нибудь срочное? Впрочем, дома его могут настигнуть и из военного министерства, и из генерального штаба, и из министерства иностранных дел, и из десятка других учреждений, в которых сейчас бурлил, переливаясь через край, родной польский беспорядок. К сожалению, дома не действует та система многократного отбора писем, телефонных звонков и визитов в зависимости от их важности, которую в штабе он довел до совершенства. Здесь, в штабе, нет полковника Ромбича-Тримера, «серого кардинала», человека, чья скромность вошла в поговорку, который не признает ни титулов, ни званий, ни должностей, ведет жизнь аскета (имеет одну-единственную слабость — Нелли), работает по двадцать часов в сутки и так далее и так далее. Здесь есть только выделенная в химически чистом виде оперативная мысль Верховного главнокомандующего. Но над этой мыслью нужно еще помучиться.

Вернуться к работе над этой «оперативной мыслью» ему удалось не сразу. Зазвонил телефон — резервный, прямой.

— Как дела, Густав? Все работаешь? Это твой старый товарищ, легионер, из Варшавского военного округа. Ну, не буду мешать, хотел только тебя поздравить. С чем? С новым успехом Нелли, конечно! Она была вчера в резервной дивизии под Варшавой. Играла в каком-то спектакле. Отличная идея. Офицеры просто с ума сходили. Она прекрасна, необыкновенно прекрасна!

Ромбич невежливо проворчал что-то в ответ и прервал разговор. Едва не проговорился, что впервые об этом слышит. Его охватило бешенство: не послушалась, болтается среди офицеров, они с ней любезничают, пожирают глазами. Дрожащими пальцами Ромбич набрал ее номер.

Нелли встретила его упреки мощной контратакой: в последнее время они почти не видятся, он ее совсем забросил…

— Ты ведь знаешь, что я сплю по два часа…

— И то не со мной! — эта шутка означала, что она великодушно прощает его упреки, после чего Нелли снова перешла в наступление: у нее столько хлопот, неприятностей, все ей надоело. А в театре одни обиды: с этой выдрой Гостинской подписали новый контракт, Нет, ставка, конечно, не выше, чем у нее, но и не намного ниже. Нелли требовала сочувствия и немедленного вмешательства. Ромбичу пришлось посетовать на скверные порядки в театрах и пообещать Нелли куда-то позвонить. Но обещал он это без особого энтузиазма. Гостинскую он знал и ценил, и, что особенно важно, она была не в ладах с женой Бурды из-за какого-то дипломата. Нелли не дала ему опомниться: прибыли новые осенние модели из Парижа. Но от ее предложений пойти вместе на выставку моделей все же отказался и повесил трубку, радуясь, что кое-как вышел из положения. Однако он тут же вспомнил, что она вовсе не обещала прекратить выступления в воинских частях.

Совершенно развинченный, Ромбич вернулся наконец к своему распорядку дня. Замечания Кноте. Ромбич еще раз отодвинул штору и, задрав голову, занялся картой. Допустим, армию «Познань» отвести назад, ну, скажем, к Бзуре. Но после объявления о всеобщей мобилизации в Познаньском воеводстве образуется несколько больших соединений. Бросить их на милость врага? Отдать самую богатую польскую провинцию? Какой политический эффект!

Но сделать это теперь — значит признать, что готовившийся в течение пяти месяцев оперативный план ничего не стоит. Как глядеть потом в глаза столь многочисленным завистникам и соперникам? Один Бурда…

Ромбич смотрел на карту, на три крупных скопления голубых флажков, особенно внизу, в районе Ополя. Теперь он вспомнил наконец, о чем шла речь в марте. Тогда еще не было такого сосредоточения войск противника — разведка сообщала лишь о нескольких дивизиях. На основе тогдашних данных он и разработал первый вариант. С тех пор чуть ли не каждую неделю прибывало по новой немецкой дивизии, а план почти не менялся.

Ромбич побледнел, облокотился о стол, потом тяжело опустился в кресло и, подперев рукой голову, долго вглядывался в свое детище. Так сидел он минут пятнадцать, весь во власти какой-то странной физической слабости, чувствуя себя так, будто где-то внутри у него отвинтился какой-то самый важный, самый сокровенный винтик. Он был не в силах уловить даже обрывки хоть каких-то мыслей. Потом в памяти всплыли чьи-то, лица, улыбки, слова, комплименты. «Наш Прондзинский» — кто это сказал? Каспшицкий? Гнусные глаза Пороли и «львиные когти». Он, конечно, льстил, ну а тот, другой? Нет, это невозможно! Лучшие умы армии, высшие чины — не могли же они все ошибаться? Что-то разумное в этом плане все же было?

Волна сомнений и отчаяния отхлынула. Ну, хорошо. Опольскую группу немцы усилили, наверно, раза в два… Но разве от этого изменилась политическая обстановка? Разве мы можем себе позволить в первые же дни войны отдать половину страны, лучшую половину, наиболее богатую, с промышленностью, арсеналами — словом, со всем, что в ней есть? И разве мы успеем вовремя передислоцировать части, переместить этапы, склады? Дивизия — не пешка на шахматной доске. Попробуйте сдвинуть с места эти двадцать две тысячи солдат, две тысячи лошадей, все эти повозки и сотни орудий. А если немцы ударят завтра или послезавтра, как раз во время перегруппировок? Это же будет разгром.

Ну что ж, ничего не поделаешь. Никакие кардинальные изменения уже невозможны. Разве только несколько передвинуть резервы на юг и на запад. Группу «Любуш» расположить так, чтобы она затормозила быстрое продвижение немецких войск, не позволила им растечься по всей низменности под Варшавой. А Кноте?

Прилив бодрости, вызванный воспоминаниями о недавних комплиментах, был еще так силен, что с Кноте ему удалось быстро разделаться. Завистник, претендующий на теплое местечко в штабе. Ищет дыр там, где их нет, — ну что же, это его право. Но как он все-таки глуп! При нынешней ситуации отказаться от командования — значит подписать себе смертный приговор. Это гражданская смерть.

Ромбич встал, прошелся взад и вперед по кабинету. Второй пункт — Фридеберг. Итак, он снюхался с Бурдой. Да, они ведь были вместе в третьем легионе. В таком случае дело предрешено заранее. Он остановился, посмотрел на Ополе и на два флажка группы «Любуш». Глаза его сузились, кончиком языка он провел по пересохшим губам. Когда же эта армия «Пруссия» будет готова? Он вытащил из письменного стола папку, перелистал бумаги. Нарев, Модлин, Карпаты. Где же дислокация армии «Пруссия»? Да, я показывал эту бумажку Кноте, а потом с досады смял и куда-то выбросил. Ромбич заглянул под стол, под шкаф, во все углы, еще раз выдвинул ящики письменного стола. В пепельнице кучка пепла. Наверно, нечаянно сжег вместе с телефонограммой.

Впрочем, детали не так уж важны. Важен замысел в целом!

Эта удачная стратегическая концепция настолько улучшила настроение Ромбича, что, когда его мысль перескочила от Бурды к странному поведению Вестри, он без всякого раздражения отнесся к своему предположению, что и Вестри снюхался с Бурдой; и даже решил, что за этой историей кроется что-то заманчивое, Вестри — богач. Вестри — хитрая лиса. И вот он в такой момент скупает акции тяжелой промышленности да еще платит наличными. Нет, он не умалишенный, те, которые продают, спятили. Да, но ведь он переводит деньги в заграничные банки. Акции упали, наша промышленность мало чего стоит, это ясно. Итак, Вестри играет на понижении? Вкладывает деньги теперь, в такое тревожное время? Может, он немецкий агент? Глупости. Зачем им покупать то, что в случае войны они и так заберут?

Оставалась только одна гипотеза. После недавнего приступа отчаяния настроение улучшилось. Ромбич даже улыбнулся. Он с радостью ухватился именно за эту гипотезу. Старая лиса Вестри знает, что делает. Если бы он рассчитывал на войну, то не стал бы вкладывать свои миллионы в гиблое дело. Наверно, бельгийские, английские и скандинавские родственники заверили его, что все в порядке! В последний момент, когда пальцы уже будут на курках, спасение принесет ловкий дипломатический ход, какое-нибудь обещание, может быть, даже уступка. Как же он разбогатеет! Вот уже две причины для радости. Первая — замечания Кноте будут представлять только академический интерес. Вторая — правы были те, кто называл его «наш Прондзинский». Вот она, наиболее разумная, наиболее проницательная интеллигенция Польши времен санации. Неплохо бы встретиться с этим Вестри! Приятно разговаривать с человеком, которого видишь насквозь.

Без двадцати два — пожалуй, можно собираться. Ромбич еще раз подошел к карте. А как же все-таки быть с группой «Любуш»? Обождем! Пусть Бурда понервничает, пусть не воображает, будто он такой всемогущий. Впрочем, выходит так, что вся эта группа может оказаться ненужной. А если бы… Ну, тогда мы уступим натиску Бурды, пусть Фридеберг покажет, на что он способен…

Мысли его почему-то вернулись к Нелли, к ее выступлениям в полку. На душе стало неприятно. Люди — свиньи, никому нельзя верить. Почему это ему вдруг пришло в голову?

Ах, из-за Слизовского. Ни словом не обмолвился о поездке Нелли в воинскую часть. А он знал, как же, они все сплетни собирают. Черт подери! Значит, и за Слизовским нужен глаз да глаз?

Ромбич смотрел на карту и думал о том, как, в сущности, одиноки великие люди. Потом на какое-то мгновение мысль, словно догоревшая спичка, угасла. Перед глазами замаячили лишь зелень на карте да красные и голубые пятна. Все-таки голубые флажки выглядят очень грубо. Он взял один голубой флажок и смерил его с красным. Нет, размер тот же. Черт! Может немного подрезать? Завтра наверняка приедет маршал, хоть на полчаса.