Сентябрь

Долгое ожидание у Бурды, правда, сразу ее охладило. Обе ее спутницы без умолку болтали о каких-то бабьих делах — модах, ворожеях, о какой-то удивительной пани Мальвине, которая, по мнению Нелли Фирст, отлично разбирается во всем, даже в политике… Гейсс отмахивалась, говорила, что не верит.

Страшно неприятен был сам визит. Анна считала себя оскорбленной, причем ее самолюбие было уязвлено весьма ощутимым образом: выходит, она особа второго сорта и ей далеко до Фирст и Гейсс. Она дала себе клятву никогда не переступать порога приемной сановников. Бесполезность этой жертвы ее окончательно пришибла.

Но на другой день Гейсс позвонила, что все, мол, в порядке, и Анна обрадовалась. Виктор, разумеется, принял это известие весьма кисло. Она не очень стремилась разгонять скверное настроение мужа, но все-таки попробовала сыграть на его новой страсти и попросила объяснить ей причины возникновения кучевых облаков. Виктор сделал это, правда с меньшим, чем обычно, энтузиазмом. Его ошеломила поездка Риббентропа, он заикнулся было, что неплохо бы провести каникулы в Румынии. Анна возмутилась: уехать в такое время? Она привела в пример Бурду: он ведь не покидает свой пост.

Через два дня Анна вместе с труппой театра, в котором работала Фирст, выехала в одно из дачных мест под Варшавой, где в жалком лесочке был расквартирован какой-то полк. На двух грузовиках разместились актеры, декорации и костюмы. Фирст ехала в размалеванной серыми, зелеными и коричневыми пятнами штабной машине. Она прихватила с собой костюмершу и горничную. С аристократически-чопорной любезностью актриса пригласила Анну к себе в машину.

Нет, это путешествие не доставило Анне удовольствия. Фирст до такой степени чувствовала себя центром всего происходящего, что трудно было понять, что составляло главную цель путешествия — поднятие духа армии или демонстрация в новых, живописных условиях действительно выдающегося таланта актрисы.

В рассуждениях Анны была, конечно, и известная доля злорадства. Фирст распространяла вокруг себя какую-то раздражающую атмосферу женственности. Они проехали километров пятнадцать, и сухой августовский ветер покрыл их лица незаметным налетом пыли.

Фирст поминутно смотрелась в зеркальце и сокрушалась, что снова придется «делать лицо». Анна еще со времен увлечения парусным спортом отвыкла от преувеличенно благоговейного отношения к косметике, но тут и она заразилась заботами Нелли Фирст. У Анны горели щеки, но в присутствии актрисы она не отважилась даже попудриться и все время думала о том, как бы скрыться на пять минут, чтобы привести себя в порядок. Кроме того, серый костюм казался ей теперь слишком официальным, она злилась на себя за то, что надела спортивные туфли и что из-за этого была по крайней мере сантиметров на пять ниже Фирст.

Даже любезность актрисы казалась ей оскорбительной: значит, она не считает Анну грозной соперницей? И главная забота Анны в течение четырех часов, проведенных ими в полку, заключалась в том, чтобы показать Нелли Фирст, как та ошибается.

Спектакль, который наспех играли на подмостках, сооруженных возле какого-то сарая, превратился для Анны в сущую пытку. Ставили «Беллу» Жироду. Огромная толпа солдат в зеленых мундирах, впереди несколько скамей для офицеров. Анна сидела между командиром полка, полковником Саминским, лысым, добродушным толстяком, и начальником штаба, щеголеватым майором Нетачко, который, не скупясь, высказывал суждения, свидетельствовавшие о его интеллектуальных интересах. Оба были очень вежливы и предупредительны. Но и они, и человек пятнадцать-двадцать молодых офицеров, и окутанная голубоватым вонючим махорочным дымом толпа солдат смотрели только на Нелли Фирст.

Во время антракта, прогуливаясь с майором Нетачко, Анна слышала первые отклики зрителей. «Чудесная актриса», — восторгался ее собеседник, явно не разбирающийся в женской психологии и, видимо, предполагавший, что доставляет этим Анне, как организатору представления, большое удовольствие. «Вот это женщина!» — восхищались какие-то поручики. «Мировая баба! — совсем уж непосредственно выразил чувства всех мужчин какой-то капрал. — С такой бы переспать!» — «А что играли?» — спросил какой-то опоздавший зритель. «Да что-то такое… — махнул рукой капрал. — Вроде про политику…».

На ужин Анна ринулась, словно на штурм. В течение нескольких часов ее преследовал огонь глаз Фирст, терзал ее глубокий, волнующий голос, который даже таким словам, как «открой окно», умел придать оттенок какого-то таинственного обещания. Анна решила взять реванш в рукопашном бою. Окруженные толпой льстивых и назойливых офицеров, они схватились в бескровной битве, где каждая мелочь приобретала значение, понятное только им обеим.

Когда садились за стол, Анна подумала: «Интересно, кто соберет вокруг себя больше поклонников? Нечего и говорить, возле той больше…» С Анной остался Нетачко и еще двое офицеров, но те, видимо, не сумели протиснуться к Нелли. Нужно было изменить тактику, искать другие методы борьбы. Фирст, сразу раскусившая смысл этой игры, была тверда и безжалостна. Нетачко представил Анне какого-то перепуганного подпоручика — некрасивого, с большим носом, небольшого роста. Но стоило Анне разговориться с ним, что, впрочем, было не так-то легко из-за его застенчивости, как Фирст под тем предлогом, будто ей именно сию минуту понадобилось узнать у Анны, где и когда будет следующий спектакль, покинула своих собеседников и принялась за подпоручика.

— Прекрасный полк! — сказала она, вглядываясь в его голубые глаза. — Я впервые узнала, что такое истинный боевой дух! Вы здесь, вероятно, давно?

— Нет, — пробормотал подпоручик, — с марта…

— Но именно здесь, в этом полку? Как у вас все хорошо организовано…

— Нет, здесь я всего лишь неделю… Раньше я был в Подлясье…

— Что вы говорите? Но, наверно, тут пробудете долго. Это казино, — она сделала жест в сторону дощатого барака, — сделано прочно, словно для зимовки.

— Нет, мне кажется, что мы скоро отсюда снимемся…

— Как жаль! Я охотно приехала бы сюда еще раз! Мне так хорошо с вами! — И она состроила ему глазки, словно давая понять, что «вы — это ты». Подпоручик совсем смешался и стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Надеюсь, что вы окажетесь где-нибудь неподалеку и вас можно будет навестить… Здесь так душно, накурено, быть может, вы покажете мне окрестности, места тут очаровательные…

Подпоручик пошел рядом с ней. Он был чуть ниже ее, спотыкался на гладком полу и, конечно же, не осмеливался взять ее под руку. Сделав несколько шагов, она слегка наклонилась к нему и сама подхватила офицерика под руку. В дверях она повернулась и поискала глазами Анну.

Удар был болезненный. Не зная, что предпринять, Анна несколько секунд стояла одна посредине казино. Охотнее всего она, как говорится, провалилась бы сквозь землю. К счастью, вскоре подошли покинутые Фирст офицеры. У них тоже было кислое настроение. За все, разумеется, должен будет ответить подпоручик: «Везет же Трубе! И что она нашла в Маркевиче? Ну и задаст же ему капитан Потаялло жару!»

Осмотр окрестностей продолжался не более пяти минут, Фирст вернулась улыбающаяся, с горящими глазами, казалось, все ее существо кричало о радости и счастье. Зато у Маркевича был убитый вид, он как бы предчувствовал, что его теперь ожидает.

Фирст как ни в чем не бывало вступила в разговор с офицерами и, слегка откинув голову, хохотала над любой остротой, лишь бы привлечь к себе всеобщее внимание.

Маркевич стоял в двух шагах от них: никто и не подумал уступить ему место. Отчетливо сознавая, что делает ошибку и таким образом признает свое поражение, Анна не выдержала и почти демонстративно отошла. Она остановилась около какого-то плаката и принялась усердно разглядывать стальные ряды танков, выползающие из-за колонн браво марширующей пехоты. Голубое небо пересекали армады самолетов. И над всем этим — голова маршала Рыдз-Смиглого в военной фуражке с огромным козырьком. Он двусмысленно улыбался — не то очень хитро, не то глуповато.

За спиной Анны хохотали офицеры, а глубокий, низкий голос Нелли Фирст заглушал их смех. «Глуповато улыбается этот Рыдзик», — подумала Анна и тут же обернулась, как бы опасаясь, что кто-то может подслушать ее мысли. Один только Маркевич смотрел на нее с видом кающегося грешника. Надеясь, по-видимому, что его простят, он робко шагнул навстречу Анне.

Но она быстро отошла, преисполненная мстительной злобы.

За ужином Анна сидела рядом с полковником Саминским. Фирст царила по другую его сторону, возле майора Нетачко. Анна сознавала, что битва проиграна, и не старалась скрыть свое дурное настроение: не отвечала смехом на шутки, от вопросов отделывалась короткими «да» или «нет» и нетерпеливо ждала отъезда. Но офицеры разгулялись вовсю. После первых двух тостов за здоровье дам, когда все вставали и, чокаясь, смотрели только на Нелли Фирст, пошли более официальные тосты. Анна решила, что назло всем, а немножко и самой себе не выпьет ни капли водки. В результате уже через полчаса подвыпившие офицеры стали казаться ей невероятно пошлыми и ничтожными. Слушать их болтовню было настоящей пыткой.

Зато Фирст цвела, расплывалась в улыбках, ворковала, стреляла глазками. Вместе с тем она все время исподтишка следила за Анной и бросалась, как ястреб, на каждого, кто с ней заговаривал. Саминского даже схватила за рукав. Она, видно, заранее не подготовила вопросов и поэтому цинично пользовалась испытанными уже на Маркевиче приемами обольщения: «Правда ли, что они уезжают? Как жаль! У них такой боевой дух… А куда они едут?.. Очень далеко? Она охотно приехала бы еще раз с новой пьесой…»

Сразу пять человек бросились ей отвечать. Первый сказал: «К сожалению, далеко»; второй: «Ерунда, как-нибудь устроимся»; третий: «В Ченстохов, подумаешь»; четвертый: «Не в Ченстохов, а в Велюнь»; пятый: «Где бы мы ни были, обязательно приезжайте, мы пришлем машины. Не так уж велика Польша…»

Фирст отвечала сразу всем пятерым и из чувства благодарности кому-то из них даже погладила руку. Потом встала, высоко держа рюмку, и голосом, в котором звучали стальные нотки корнелевской Химены, произнесла: «За здоровье армии, за здоровье наших офицеров, наших солдатиков, всех, кто защищает польскую культуру от немецкого нашествия!»

За столом творилось что-то невообразимое: «За польскую культуру!» — кричали офицеры. Фирст была провозглашена ее генералом. Атмосфера раскалялась, офицеры хвастливо наперебой принялись перечислять преимущества польской армии перед немецкой, военных перед штатскими. Разумеется, выпили за здоровье главнокомандующего — этот тост со смешным русским акцентом провозгласил «католик» Саминский. Он помахал рюмкой перед офицерами, а потом наклонился к Фирст, словно передавая этот тост в ее руки.

Анна совсем потеряла голову. Эта выходка полковника вызвала у нее нестерпимое отвращение. Саминский, уже сидя, еще несколько раз наклонился к актрисе и, заискивающе улыбаясь, размахивал руками.

«За кого они принимают эту красотку?» — Анна даже стиснула зубы.

Тут вскочил Нетачко.

— Перед лицом исторических событий мы можем и должны проверить наши преимущества, — начал он возвышенно и научно, словно ректор университета на открытии учебного года. — Немцы, допустим, могут многим похвастать. Это народ кузнецов, народ торговцев, на их стороне, несомненно, некоторые материальные преимущества. Я имею в виду немецкие танки, немецкие самолеты. Но что такое история человечества, как не вечная борьба материи и духа? И в этой борьбе всегда побеждал дух. Человеческая мысль всегда брала верх над слепой и инертной силой мертвой материи, И все мы здесь, — он окинул взором зал и бросил грозный взгляд на сидящих поодаль офицеров, осмелившихся перешептываться и хихикать, — и все мы, польские офицеры, отлично знаем, что превосходство духа, превосходство мысли — на нашей стороне. Я предлагаю тост за боевой дух нашей армии, за самый большой козырь, которым мы располагаем, — за ее стратегическую мысль!

Снова поднялся неописуемый шум, но и на этот раз все потянулись с рюмками к Нелли. Анне невольно пришлось встать, но она тут же села, лихорадочно выискивая предлог, чтоб уйти и куда-нибудь спрятаться — хоть в соломе, хоть в собачьей конуре! Бросив взгляд на Саминского, она заметила, что полковник покраснел так, словно от этого тоста его хватил удар. Он наклонился к Анне — водкой от него разило нестерпимо — и зашептал ей на ухо:

— Вот подхалим, вот подлиза! Нас в гвардии, в Преображенском полку, другим манерам обучали. Мы, конечно, рады оказать внимание даме, почему нет? Но деликатно, взглядом, жестом. А этот, извините, без мыла… Не вникая в смысл сказанного, Анна поморщилась, шокированная грубым выражением, Саминский заметил это и принялся объяснять:

— Неужели вы не знаете? Ведь пани Фирст… гм… почти жена, фактически жена, одним словом, морганатическая супруга полковника… — тут он понизил голос, — самого полковника Ромбича. Как? Вы ничего не слыхали? Ах, эти гражданские! Полковник Ромбич! У него генералы в приемной пыль вытирают, коврики выколачивают. Начальник оперативного отдела! «Наш Прондзинский» [37]. Он разработал все планы, придумал, как мы победим немцев. Впрочем, не удивительно, что вы его не знаете. Он такой скромный, не хочет, чтобы его знали. Польский Аристид [38], понимаете?

Так Анне и не удалось вырваться. Наоборот, Фирст дала сигнал к отъезду. Взглянув на часики, она со вздохом огорчения объявила:

— Уже двенадцать, а нам завтра снова в путь, едем в соседний полк…

Все кинулись к ней с уверениями, что еще рано, что можно остаться, переночевать… Но Фирст была непреклонна, хотя всячески давала понять, что необходимость покинуть полк для нее чрезвычайно огорчительна. Анна села возле шофера, чтобы не видеть актрисы. Впрочем, она почти успокоилась. Как ни странно, но, казалось, убийственное сообщение Саминского, свидетельствующее о том, как сильны позиции Фирст в обществе, Анну несколько утешило. Ведь могло быть, что офицерики, по крайней мере часть из них, восхищались ею не только потому, что она очаровательная женщина, но и потому, что она любовница «серого кардинала».

9

На юге были горы. Темно-зеленый ковер лесов сползал с них влево, к Пшчине и Миколуву, прямо к черным, закопченным пятнам домов с торчавшими из них, словно спички, красными колышками фабричных труб, к черным холмикам шахтных копров. Желтая линия границы, которая там, в горах, так спокойно взбегала с вершины на вершину, тут, в сбившихся в груду местечках, лихорадочно металась то налево, то направо, то неожиданно вырывалась вперед, с тем чтобы, образуя острый клин, повернуть обратно и снова выпрямиться. Неуверенная, безрассудная, как будто ее вела рука лихого гуляки, который плевать хотел на все доводы логики и разума, на сочувствие ко всем этим муравьям, разделенным его рукой на два лагеря. По мере того как исчезали городки и трубы, граница выпрямлялась. От силезских и ченстоховских возвышенностей она поворачивала налево и вверх, а потом спускалась в равнину, рядами неправильных полукругов охватывала Велюнь, Кемпно, подходила к самому Равичу, снова устремлялась вверх, пересекала несколько ручьев, озер, вползала в новую полосу лесов, набрякших влагой и поросших мхом, потом поворачивала направо, забиралась на небольшие, не выше четырехэтажных домов, холмы и здесь, охваченная новым приступом лихорадки, бросалась по лесам то влево, то вправо, вырывалась наконец на раскаленный добела августовской жарой песчаный холм и ныряла в море.

Да, если вглядываться в линию этой границы, становится не по себе. Какой смысл, какое предназначение могла иметь эта линия, вьющаяся гигантским причудливым орнаментом, похожим на перевернутый вопросительный знак? Но это еще не все.

Ведь желтая черта только нырнула, а не утонула. За странно очерченной вершиной Хеля она снова выскакивала, ловким зигзагом отрезала устье широкой, изогнутой в этом месте Вислы и перескакивала на ее восточный берег. Там холмами и озерами бежала вниз, потом поворачивала направо и длинным полукругом с мелкими зубчиками нависала над столицей, еще раз забирала вверх и исчезала в больших сосновых лесах сувалкского приозерья.

Ромбич уставился на карту, словно впервые уяснил себе смысл ее зловещих очертаний. Нависшая над Варшавой грозовая туча из Восточной Пруссии окончательно пришибла его. Он помотал головой — не выспался.

Уже пять месяцев ему приходилось спать по пять часов в сутки, а последние две недели — по два часа.

— Разрешите, пан полковник? — бесшумно подошел сзади адъютант, в руках у него был кусок картона с двумя кучками маленьких флажков на нем.

— Да-да, поторопитесь. Пороля и Кноте будут здесь через пять минут.

Адъютант быстро подставил к карте лесенку, влез на нее и принялся втыкать красные флажки в зеленые леса, холмы и узелки черных железнодорожных линий. Вверху, на узкой «куриной шее», он воткнул даже два флажка.

— Раз, два, три, четыре… — считал Ромбич. — Что-то маловато для армии «Торунь». Вы, майор, не потеряли флажки?

— Две дивизии еще не прибыли. Вы ведь приказали отметить положение на сегодняшний день.

— Хорошо, продолжайте.

Познаньская возвышенность, в середине ее — небольшая группа флажков. Немножко ниже, один за другим, три флажка — ого, как в восемнадцатом на Западе, оперативный район насыщен войсками! Зато еще ниже, на протяжении всей железнодорожной линии и вдоль шоссе из Силезии в Варшаву, — один-единственный флажок, под Ченстоховой. И только далеко внизу, в силезской путанице, стоят два — довольно близко друг от друга. Ну и кое-где в долинах и на перевалах Карпат одинокие маленькие флажки…

Несколько флажков в районе Варшавы. Еще два в сувалкском закоулке карты, оба с острыми уголками — кавалерийские части. На самом верху, под Гдыней и около Хеля, тоже два малюсеньких флажка.

Ромбич отошел к противоположной стене и, прищурив глаз, как художник, который заканчивает картину, еще раз взглянул на карту. Вот он, плод работы последних сумасшедших пяти месяцев, начиная с памятного мартовского полудня. Он пытался пробудить в себе нечто похожее на гордость: как ни говори, хоть и в польском духе, без надлежащей подготовки, а все же справились. Но на этот раз ему так и не удалось вызвать дривычное состояние радостного возбуждения. Переутомление! Почти полгода упорного труда — это даже Ромбичу не под силу. Но вот явились генералы, и он вышел к ним.

Несколько минут ушло на взаимные приветствия. Когда Ромбич с генералами вернулся в свое оперативное святилище, адъютант уже справился со своим делом и в соответствии с инструкцией задернул карту шторой. Ромбич усадил обоих генералов в кресла, сам стал за столом, одернул мундир, взял указку и слегка согнул ее.

— По поручению Верховного главнокомандующего я должен познакомить вас, господа генералы, с дислокацией войск обеих сторон на сегодня в тринадцать ноль-ноль. Хочу подчеркнуть, что через минуту вы будете принадлежать к группе из шести человек, которые в курсе расположения войск. Кроме Верховного главнокомандующего, начальника штаба, меня и личного адъютанта маршала, никто больше не располагает этими секретными сведениями. Даже начальник второго отдела имеет только данные, касающиеся войск противника. Я был бы очень благодарен, если бы господа генералы высказали свое мнение.

Здоровенный, пузатый Пороля привскочил было в кресле, словно желая в знак благодарности щелкнуть каблуками, но удержался, и только в его глазах, устремленных на Ромбича, красных не то от усталости, не то от водки, можно было прочесть: «Понимаю, благодарю». Зато сухопарый, худой Кноте не проявил никаких эмоций. У Ромбича мелькнула мысль: «На кой черт давать ему командование, ведь известно, что он фанфарон и критикан». Задетый за живое тем, что ему не выразили признательности, он отвернулся, дернул за шнурок и, не глядя ни на генералов, ни на карту, сухо начал:

— Общие основы плана следующие: противопоставить немецкому нападению активную оборону, пока возрастающий натиск союзников на Западе не позволит нам перейти в наступление. Таким образом, фактор времени является для нас решающим. Необходимо только выдержать первый натиск тевтонского бешенства, сохраняя максимум живой силы, нашу промышленность и земли. С этой целью…

В молчании аудитории таилось что-то не позволяющее Ромбичу оставаться дольше в позе обиженного. Повернувшись боком, он незаметно покосился на своих слушателей. Кноте по-прежнему хранил невозмутимое спокойствие, только углы губ опустились и в глазах светилась злоба, почти ненависть. Пороля вцепился пальцами в ручки кресла, подбородок у него отвис, лицо побелело, рот раскрылся, и нижняя губа дрожала. Оба впились в карту так, будто ни слова не слышали из того, что бубнил Ромбич.

А он продолжал говорить, отвернувшись от них, и тоже смотрел на карту. Что их так взволновало, понять было нетрудно. Да и сам он, хоть и знал наизусть расположение флажков, теперь поперхнулся и стал заикаться:

— Основная линия обороны… озера в районе Жнина, верхняя Нотец… — Слова застревали у него в горле.

То ли размер этих голубых флажков был больше, то ли цвет ярче, а может, адъютант со злости или по глупости воткнул их как-то не так? Но перевес противника, к которому Ромбич успел уже привыкнуть во время ночных бдений, выглядел сейчас совсем по-другому. Под самой Варшавой против одного красного флажка стояло пять голубых. От их синевато-стального блеска линия границы как будто еще больше вогнулась и свисала вниз. Налево от Данцигского коридора, напротив двух или трех красных флажков, стояли, тесно сгрудившись, восемь голубых, их подпирали еще два, по одному на каждом фланге.

Но худшее было не здесь! К северу и к западу от Силезии карта напоминала разбушевавшееся море. От Ченстохова до Велюня десятка полтора голубых флажков против трех красных. Потом еще шесть или семь слева против двух и с десяток правее, к горам. А там еще и еще — над Гданьском, под Грудзёндзом, напротив Санока по два, по одному. Ромбич пробежал по ним глазами, припоминая названия: восьмая моторизованная, сорок пятая танковая группа, двадцать четвертая… Он пытался собраться с мыслями, внушал себе, что все это давно знает, что такое расположение войск ему известно уже с неделю, но молчание потрясенных генералов там, за его спиной, почти лишило его дара речи, С минуту он стоял, тщетно ожидая, пока они наглядятся на карту. Дольше медлить нельзя, надо их поторопить.

— Какие будут замечания?

Генералы молчали. Опустив глаза, Пороля тер ладонью щеку. Тишина, долгая, слишком долгая тишина. Окна за тяжелыми плюшевыми шторами отрезали этот вал от столичного гула, заботливо оберегая штабные мысли от назойливых сигналов автомашин, от обрывков случайных уличных разговоров, от женского смеха. Здесь ничто не мешало думать, разве только шум в висках от бессонной ночи да испуганное молчание Пороли и упрямое, полунасмешливое — Кноте.

— Я бы хотел передать Верховному главнокомандующему ваши замечания, господа генералы, относительно его оперативного плана, — заговорил снова Ромбич с жесткими нотками в голосе.

— Так точно, разумеется, полковник, — спохватился Пороля. — В данной ситуации, гм, и при таком соотношении сил… я считаю оперативный план… э… единственно возможным. Единственным в своем роде, — не думая, добавил он, и тут же, заметив двусмысленность сказанного, стал рассыпаться в комплиментах: — Разумеется, иначе нельзя. Материальному перевесу противника… гм, мы должны противопоставить боевой дух армии. А в этом, прошу заверить Верховного главнокомандующего… в этом у нас, наверно, не будет недостатка.

Ромбич почувствовал себя более уверенно. Его недавняя физическая слабость почти прошла. Он выпрямился, взглянул в красные глаза Пороли и увидел, как тот пыжится и через силу добывает из своего горла дешевые, избитые фразы. Хотя Ромбич прекрасно понимал, что сейчас происходит в пустой голове генерала, настроение его все же улучшилось. Он почти инстинктивно принуждал Поролю высказаться конкретнее. Водя указкой по карте и привлекая его внимание то к одной, то к другой группе флажков, подсказывая точные технические термины, Ромбич с деланной улыбкой ждал похвальных оценок.

— Армия «Познань» по замыслу Верховного главнокомандующего… — Нет, он не льстил себя надеждой, что у Пороли хватит ума, чтобы оценить его, Ромбича, скромность. Во имя дела приходится жертвовать приятным чувством удовлетворения, которое дает признание собственных заслуг. Пусть поражается глубиной стратегических замыслов самого маршала. — Армия «Познань», — продолжал он, — обороняя в первый период значительную часть нашей великопольской житницы, одновременно выполняет функции резерва Верховного главнокомандования. Она сохраняет возможность Свободного маневра на северо-востоке для поддержки армии «Торунь», а на юго-востоке — армии «Лодзь». После определения направления главного удара противника именно эта армия фланговыми ударами сможет оказать серьезное влияние на исход решающей битвы…

— Конечно, конечно! — поддакивал заметно приободрившийся Пороля.

Было похоже, что девиз «улыбайся» возымел свое действие и в этой ситуации. Видно, от механических сокращений каких-то мускулов лица начинали действовать определенные участки мозга, разгоняющие дурное настроение, испуг и сомнения. Больше того, даже мрачная синева на карте над их головами словно поблекла, расплылась, впиталась яркой зеленью низменностей.

— Конечно! Выдвинутая на запад, на расстояние двухсот километров от Берлина, она одним своим существованием уже представляет угрозу для врага, вынуждая его позаботиться о своих флангах и продвигаться вперед с большой осмотрительностью. О, видны львиные когти! На войне, как в шахматах, каждое продвижение должно иметь много целей и значений! — Пороля сиял от восторга, что сам обнаружил скрытый смысл этой операции. Комплименты его становились все более льстивыми, и он все говорил и говорил об этой угрозе… Говорил, пожалуй, слишком долго.

Ромбич подумал, что с него хватит. Теперь он уже не поощрял, а скорее сдерживал Поролю. Но тот не унимался, и только нетерпеливый взгляд, брошенный на часы, и лицемерный возглас: «Через час мой рапорт!..» — помог Ромбичу выпроводить генерала. На прощание Пороля долго тряс ему руку и, оттащив в угол, шепнул:

— Благодарю, благодарю вас, полковник, я ведь знаю, что это я вам обязан…

— Но чем же, генерал?..

— Нет, не говорите, нам всем известна ваша скромность, но в данном случае… — И он еще минут пять тряс Ромбичу руку и заверял в своих чувствах. Наконец он ушел, кивнув в сторону Кноте: — Извините, я тороплюсь.

Ромбич проводил его к выходу. Он возвращался к себе с улыбкой: вспомнилась одна из ранних наполеоновских кампаний в Италии. Наполеон разделил противника на две группы. Слабую группу он окружил и разбил. Пора взяться за этого Вюрмсера [39]. Возле кабинета его остановил адъютант:

— Звонил генерал Стахевич. По делу генерала Домб-Фридеберга…

— А именно?

— Просил вас, пан полковник, посмотреть, не удастся ли…

— Ну конечно! Какую-нибудь армию?

— Хотя бы оперативную группу…

— Хорошо, подумаю.

Ромбич отступил на шаг и остановился. Фридеберг не хуже Пороли, но тому уже обещано. И потом, какого черта они вечно суются в его дела? Звонили уже из военного министерства, а теперь сам Стахевич… Нужно пресечь эту страсть к протекции, а Фридебергу показать фигу. Он повернулся к адъютанту, едва сдерживая раздражение.

— Генерал Стахевич говорил в категорической форме? В форме приказа?

— Нет, пан полковник. Скорее в форме вопроса.

Ромбич надулся. Он предпочел бы приказ, тогда можно действовать официально, доложить маршалу, обосновать… А так он сам не знал, что делать. С одной стороны, несомненная протекция, а с другой — не совсем протекция, ведь обращаются к нему, оставляя за ним право принять решение. Начальник штаба полагается на объективное суждение своего подчиненного и его оценку оперативной ситуации. Ну хорошо, подумаем.

Кноте стоял у карты, задрав голову, и даже не обернулся. Ромбич подошел и тоже стал возле карты и еще раз с беспокойством проверил известные ему цифры и города. Может, адъютант что-нибудь перепутал? Конечно, есть ошибки. Он вежливо дотронулся до руки Кноте:

— Вы правы, генерал. Тут ошибка!

Кноте взглянул на него и снова повернулся к карте.

— Двадцать седьмая дивизия должна быть переброшена севернее, в район Скурч-Старогард. Вместе с приморской кавалерийской бригадой она образует оперативную группу «Черск». Задача группы — задержать продвижение западно-приморской немецкой армии через Данцигский коридор и помешать политическому давлению на вольный город…

Кноте наконец отошел от карты. Он дважды прошелся слева направо и, остановившись перед Ромбичем, спокойно и сухо спросил:

— Когда собака хочет отгрызть у вас нос, что вы считаете более правильным: быстро отдернуть голову или, напротив, сунуть нос ей в пасть?

И внезапно он широко разинул рот, оскалил зубы и, шагнув к полковнику, щелкнул зубами у него перед носом. Все это было проделано с такой быстротой, что Ромбич в ужасе отшатнулся и ухватился руками за стол, не зная толком, что предпринять: вызвать «скорую помощь», посмеяться хорошей шутке или обидеться? А Кноте опять был совершенно спокоен.

— Оказывается, в повседневной жизни вы, полковник, реагируете на все совершенно нормально. Так почему же на карте вы заткнули эти дивизии псу в пасть?

— Извините, генерал, но такое сравнение…

— Самое точное. Прошу убедиться: наверху, в Восточной Пруссии, и там, под Пило-Злотовом, — верхняя челюсть, с весьма острыми зубами! А внизу, из-под Ополя, торчат не зубы, а настоящие клыки! Тут и без всякой философии ясно — весь их план как на ладони. Р-раз! И конец.