В когтях ястреба

– Что?! – удивленно вскинув брови, переспросила Линора.

– А то, сударыня, – пустился в разъяснение моррон, – что между охотой за вами подвыпившего молодняка и моим появлением прошло около получаса, если не более…

– Ну знаете ли, милостивый государь! Это уже переходит все границы! Вы осмеливаетесь в чем-то меня обвинять?! В вас нет ни капли такта, ни капли сочувствия! – возмутилась Линора и резким рывком выдернула свою руку из ладони спутника. – Как вы осмеливаетесь меня еще и допрашивать?! Разве непонятно, что я просто потеряла счет времени… Посмотрела бы я на вас, окажись вы, господин невежественный сухарь, на моем месте!

– Ну, на вашем месте мне никогда не бывать! За мной-то пьяная компания вряд ли погонится, – усмехнулся моррон, отметивший про себя, что хоть спутница и освободилась, но не помышляла от него бежать. – Я как-то не представляю интереса для пьяных молодчиков… разве что для морячков, но порт, к счастью, далече!

Шутка не удалась, поскольку предназначалась отнюдь не для нежных ушек чопорных наставниц юных благородных особ. Линора лишь презрительно хмыкнула и отвернулась от спутника, хотя и не ускорила шаг, чем ненавязчиво намекнула, что при сложившихся обстоятельствах она согласна и на такого бестактного, грубого провожатого, как он. Аугуст благоразумно принял новые условия игры и долее не докучал обидевшейся даме разговорами. Во-первых, по большому счету, говорить-то им было и не о чем, любая тема все равно свелась бы к упрекам, а во-вторых, Линора, сама того не подозревая, и так оказывала ему огромную услугу. Красавица думала, что это он сопровождает ее, хотя на самом деле она вела барона к дому, который он хотел найти.

Как и предполагал барон, они продвигались на северо-восток города и, довольно быстро обойдя с юга центральную его часть, вошли в квартал Пяти Торговых Постов. Наверняка до конечной точки путешествия оставалось совсем недалеко, когда наставница баронессы вновь заупрямилась и продемонстрировала во всей красе свой необузданный норов.

– Все, милостивый государь, дальше сопровождать меня не стоит, мы уже почти пришли, – гордо заявила красавица и, выразив благодарность всего лишь легким и даже немного оскорбительным кивком, быстро зацокала каблуками по мостовой, удаляясь от моррона вдоль освещенной фонарями улочки.

При иных обстоятельствах Штелер был бы куда настойчивей и напросился бы в провожатые до самой двери, точнее, ворот графского особняка, которого, кстати, поблизости не было видно. Однако, учитывая упрямство спутницы и имея некоторые подозрения насчет ее «случайного» пребывания на дереве, барон решил уступить требованию дамы.

Он сделал вид, что пошел прочь, а затем, незаметно перебравшись через ограду одного из домов, быстро вскарабкался по водостоку на крышу и, стараясь не тревожить сон горожан громыханием кованых каблуков по черепицам, отправился за красавицей следом. Продвигаться поверху оказалось довольно удобно и, как ни странно, вполне безопасно, поскольку дождя давненько не было и черепицы были нескользкими, а крыши оказались относительно пологими. К тому же из-за нехватки места стены и, соответственно, крыши домов в этой части города вплотную примыкали друг к дружке. Штелер не спускал с Линоры глаз, а она хоть несколько раз и оглядывалась, но так и не заподозрила, что навязчивый провожатый за ней до сих пор следит. Оставался барон невидимым и для патрулей, время от времени появляющихся на улочке. К счастью, стража пока не додумалась прохаживаться ночами по крышам, а бредущие по мостовой солдаты редко задирали головы вверх.

Наконец-то глазам моррона предстал и дом графа Норвеса, точнее, не дом, не особняк, а целое поместье, занимавшее почти всю северную окраину далеко не последнего по площади квартала в городе. Даже с крыши барон не разглядел наверняка великолепное здание – его заслоняла сплошная зеленая завеса из крон деревьев недопустимо большого по городским меркам парка. Только действительно очень богатый и влиятельный вельможа мог позволить себе подобную роскошь. Парк вокруг дворца самого герцога казался убогим садиком по сравнению с представшим глазам моррона зеленым великолепием. Естественно, массив величественных деревьев был отделен от города высокой оградой, и хоть бывший полковник и не увидел расхаживающих вдоль нее часовых, но не сомневался, что охранники графа Норвеса предприняли все меры предосторожности, чтобы воришки из города и иные злодеи не проникли в дом господина и не нарушили его покой. Наверняка по парку ночью разгуливали не кормленные несколько дней сторожевые псы или, как это недавно стало входить в моду у герканской знати, диковинные зверушки с огромными клыками и когтями, специально привезенные морем из далеких южных земель. Кроме того, ночами явно не спали и сами охранники. Барон помнил неприятную встречу с господином Гербрандом и мог поручиться, что вояки, подобные его незадачливому мучителю, основательно подходят к любому делу. В парке незваного визитера, вне всякого сомнения, поджидали не только звери, но и другие не менее опасные сюрпризы.

Соваться во владения графа Норвеса без предварительной разведки было крайне неосмотрительно и просто глупо, Штелер отдавал себе в том отчет, но на сбор сведений об охранных ухищрениях обитателей странного дома ушло бы не меньше недели даже у самого опытного армейского разведчика, которым полковник, к сожалению, не являлся. Жестокая необходимость и необычайно сжатые сроки толкали бойца-одиночку на необоснованно высокий риск, однако куда большему риску он бы подверг и себя, и всех остальных морронов, если бы долее задержался в городе. Колдун что-то замышлял против Легиона, Аугуст просто обязан был как можно быстрее сообщить о его происках одному из собратьев по клану, любому, кто первым ответит ему во время связи через коммуникационную сферу.

Отвлекшись на наблюдение за бескрайними зелеными просторами, которые ему в скором времени предстояло посетить, Штелер всего на минуту выпустил из виду крохотную фигурку в потрепанном черном платье. И каково же было его удивление, когда отвергшая его компанию дама направилась отнюдь не к воротам имения. Она осторожно шла вдоль ограды, затем резко остановилась, огляделась по сторонам и, убедившись, что за ней никто не следит, а поблизости нет даже случайных прохожих, каким-то чудным образом просочилась сквозь прутья решетки и скрылась за деревьями.

«Во шельма! Всего пару дней в доме, а уже тайный лаз нашла!» – подумал пораженный Штелер, восхищаясь находчивостью и проворством с виду простой, неброской и ничем не выдающейся, кроме красоты, особы. Госпожа Курье не переставала его удивлять, барон уже всерьез призадумался о роли наставницы в этой истории. Ее поведение и, главное, поступки были весьма нетипичны для женщин, тем более склонных к злословию и истерикам. Для моррона до сих пор оставалось загадкой, как Гербранд и люди его так быстро вышли на него в весьма многолюдном городе, каким, бесспорно, являлся Вендерфорт. У Линоры хватило храбрости одной прийти на встречу в харчевне, причем не к безобидному воздыхателю, а к убийце и похитителю юных девиц. Хоть Штелер и не дал ей особого выбора, но все же предполагал, что поблизости от «Крылышка куропатки» его будут поджидать слуги Норвеса. А ее лазанье по деревьям переходило все допустимые границы. Аугуст, конечно же, не поверил бредовому рассказу обнаруженной в засаде лазутчицы о домогательствах пьяной компании. Во-первых, даже именитые господа предпочитали для фривольных похождений менее благополучные кварталы, а во-вторых, если жертва несостоявшегося насилия скрылась, то одурманенные винными парами сластолюбцы не стали бы искать ее долее пяти-десяти минут: жажда острых ощущений взяла бы свое, и они бросились бы искать новую, менее прыткую красотку.

Его попытка расспросить Линору не увенчалась успехом, разговор, как обычно, свелся к бесконечным стенаниям, сетованиям, обвинениям и ворчанию, именуемыми кратко среди мужчин «истерикус бабус обыкновенус». Люди всегда со снисхождением относятся к несдержанным, импульсивным глупцам, особенно женского пола, поэтому очень прозорливые и умные хитрецы порою разыгрывают из себя дураков и не владеющих собственными эмоциями дурочек. Линора всегда сводила на нет любой из разговоров, которые барон пытался с нею завести, однако во время беседы в корчме она проявила поразительную терпимость. Дело было важным, дело касалось ее, и поэтому хитрая женщина не проявила типичных для нее эмоций, выслушала Штелера до конца, а не набросилась на него с кулаками еще в середине разговора. Но все это казалось ерундой, все это меркло перед тем, что Штелер увидел собственными глазами буквально с минуту назад. Пробывшая в чужом доме не более двух дней, ничем не примечательная наставница, по сути лишь слегка приподнятая над остальной прислугой служанка, смогла найти тайный лаз и гуляла по усеянному ловушками для ночных гостей парку, как по собственной спальне.

Логика подсказывала, что следует обождать, отказаться на время от опасной затеи и попытаться пробраться в дом только после того, как выяснится, что собой представляет Линора. Штелер допускал вариант, что женщина была никакой не наставницей, а тайным агентом королевской разведки, разыскивающим его как мятежника, а возможно, и принадлежала к остаткам братства Лотара. Впрочем, моррон не исключал и элементарной паранойи, затуманившей его рассудок. Однако во всех этих случаях лучше было обождать с проникновением в дом, сперва собрать информацию, а уж затем… хотя этого «затем» у Штелера не было и не могло быть. Колдун задумал что-то неладное, у вступившего в противоборство с ним барона не было в запасе даже лишних часов, не то что нескольких дней. В который раз Аугусту пришлось положиться на удачу и компенсировать отсутствие стратегически продуманного плана умелыми тактическими действиями, а говоря проще, рисковать, рисковать и еще раз рисковать, но при этом проявлять крайнюю бдительность и осторожность!..

Спуск с крыши не занял много времени, а вот для того чтобы подобраться к ограде, моррону пришлось прождать около четверти часа. Дело в том, что путь ему преградили сразу два патруля стражи. Встретившиеся на пересечении двух маршрутов солдаты о чем-то болтали и никак не хотели продолжать путь. Видимо, до окончания их дежурства оставалось совсем немного: ну как тут не позволить себе отдых и за вяло протекавшим разговором не потянуть время? Кстати, не только свое. Штелер злился, но приходилось ждать. А тем временем небо уже заметно посветлело, начинались предрассветные сумерки… странная пора, когда еще не наступил день, но еще и не окончилась ночь.

К счастью, всему на свете приходит конец и люди устают от всего, в том числе и от шевеления языками, в которых на самом деле нет костей. То ли исчерпав темы для болтовни, то ли побоявшись получить нагоняй от давно поджидавшего их возвращения офицера, стражники лениво разошлись, уже не неся на плечах, а устало волоча по мощенной камнем мостовой свои грозные с виду, но медлительные и весьма неточные мушкеты.

Мысленно поклявшись, что если ему доведется когда-нибудь стать комендантом вендерфортского гарнизона, то он первым делом заменит устаревшее оружие стражи более скорострельными и точными образцами, а второй его указ будет направлен на то, чтобы отправлять с каждым патрулем сержанта или офицера, отвечающего головою за соблюдение графика передвижения, барон наконец-то добрался до места, где Линора пробралась сквозь ограду. Лаз он сразу нашел, точнее, даже не лаз, а просто местечко, где прутья располагались чуть дальше друг от друга. Если поднапрячься, поднатужиться и как следует втянуть живот, то через прутья мог проникнуть и худощавый вор, и стройная женщина, каковой, бесспорно, являлась Линора, но только не широкоплечий, крепко сложенный мужчина, да еще опоясанный мечом.

Ограда оказалась высокой, а прутья чересчур скользкими, так что через преграду было не перелезть, по крайней мере, барон на такой подвиг не отважился. Штелеру оставалось лишь попытать счастья и протиснуться между прутьями, но для этого, прежде всего, ему пришлось не только отстегнуть меч, но и раздеться по пояс и даже снять сапоги. Первым делом моррон отправил по ту сторону ограды одежду и оружие, затем поджался и как-то втиснулся сам, скрежеща зубами от боли, когда обдирал о решетку мгновенно пошедшую красными пятнами кожу. Минут пять он промучился, заработал несколько кровоподтеков и синяков, но в конце концов свершилось чудо, и незваный гость оказался в парке.

Среди деревьев было неимоверно тихо и темно; не слышалось ни лая сторожевых псов, ни пения ночных птиц, ни даже шелеста листьев, хотя легкий ветерок и холодил вспотевшую спину быстро натянувшего сапоги, а затем и одежду барона. Когда утренний туалет на свежем воздухе был наконец-то окончен, Штелер на всякий случай заранее обнажил меч и осторожно, стараясь не трещать валявшимися под ногами ветками и держаться поближе к деревьям, стал пробираться в глубь огромного парка. Именно в этом и состояла его роковая ошибка. Как только Агуст коснулся рукой ствола, то тут же почувствовал, что прилип. Ужасаясь глупости садовника, которого угораздило погубить дерево, перепачкав его липкой, вязкой гадостью наподобие смолы, Штелер напряг мышцы руки, но это не привело к желанному результату. Моррон прилип, и еще до того, как он попытался повторно освободиться, лишившее его свободы дерево вдруг ожило. Оно загудело, как будто подавая сигнал, что поймало нарушителя, а из гладкого и ровного ствола внезапно появились руки; много рук, настоящих, человеческих кистей, но только покрытых древесной корою. Они крепко вцепились в замешкавшегося от неожиданности и не успевшего отскочить в сторону барона и с силой притянули его к стволу. Штелер сопротивлялся, вырывался изо всех сил, так что трещали швы на камзоле, извивался всем телом и даже прокусил одной из кистей большой с указательным пальцы. Но все его потуги оказались напрасными, многорукое древо крепко прижало чужака к себе и, продолжая гудеть, удерживало пленника до прибытия к месту хозяев. Впрочем, Штелеру не довелось увидеть, как примчались на зов бдительного стража слуги графа. Одна из кистей изловчилась, добралась до его горла и пережала холодными скользкими пальцами сонную артерию.

* * *

Его разбудил звук, пронзительный и недолгий рев рожка, означавший, что пришло время кормежки. С трудом поборов желание спать, он открыл глаза, и мутному взору предстала все та же картина, что и вчера, позавчера… что и много-много дней назад. Темные стены подземелья, поросшие плесенью да грибком; вода, стекающая по ним с растрескавшегося потолка едва заметными глазу ручейками и образовавшая уже довольно большую лужу на полу его маленькой темницы.

Где-то возле ног стояла кастрюля с несвежими объедками, которыми его изволили потчевать хозяева. Он еще не поднимал головы и не видел своего ужина, но уже определил по запаху, из чего состоит протухшее яство. Немного человеческого и орочьего мяса, не отделенного от кожи и с мелкими фрагментами костей, обычно застревающих между зубами; гниющая зелень, собранная из-под господских столов; небольшие ломти черствого хлеба и несколько крохотных огрызков яблока. Вся эта снедь, которой добрый хозяин не накормит даже собаку, была свалена в одну старенькую, не мытую с месяц кастрюлю, слегка перемешана и залита прокисшей жидкостью грязного серого цвета, бывшей ранее или разбавленной водой сметаной, или молоком. Его обоняние уже давно стало настолько чутким, что он еще ни разу не ошибался и всегда точно определял все ингредиенты тошнотворных смесей, бывших для него единственно доступной едой.

Раньше он пытался бежать, тешил себя надеждой наперекор злодейке-судьбе вырваться на свободу и отомстить своим мучителям. В краткие промежутки между пребыванием в забытье он тщетно силился сокрушить стены темницы, но его руки были слишком слабы и хоть били изо всей силы по камням, но не причиняли им вреда. Это было весьма странно, ведь по воле иногда выводивших его из темницы хозяев он не раз одними лишь кулаками крушил твердый монолит горной породы и ломал как щепки столетние дубы. Там, под неусыпным надзором хозяев, он был непобедим и почти всесилен; здесь же, в сырой темнице, жалок и немощен, как грудное дитя.

Человек привыкает ко всему, и любая мерзость рано или поздно кажется изысканным яством. Пленник медленно поднялся, сел, поджав под себя ноги, и потянулся за едой. Хоть до сих пор он испытывал к ней отвращение, но всегда поглощал ее без остатка, а затем еще и тщательно вылизывал опустевшую кастрюлю. Ему нельзя было не есть, ведь в противном случае во время испытаний, которые хозяева устраивали почти тут же после кормежки, он почувствует голод и будет страдать. Так уже было несколько раз. Как только истощенному организму не хватало сил, в его животе быстро разгоралось адово пламя, пожирающее внутренности и причиняющее жуткие мучения. Он ел не потому, что был голоден, а чтобы потом, во время предстоящего, десятого или сотого по счету испытания, не почувствовать ту страшную, сводящую с ума боль… единственный вид боли, который он еще ощущал.

Рука Жала по привычке потянулась за зловонной кастрюлей, но так и не дотронулась до перепачканной жиром и копотью ручки. Наступил его час, ему улыбнулась удача. Уходя, принесший ужин охранник забыл запереть за собой дверь, и теперь бывший сержант наконец-то мог осуществить то, о чем мечтал дни, месяцы, а может, и долгие годы… ведь превращенный в чудовище пленник уже давно потерял счет времени.

Пошатываясь на подгибающихся под весом тела коленях и, чтобы не упасть, держась ослабевшими руками за липкие и скользкие стены темницы, Жал быстро, как только мог, пополз к выходу. Впервые за долгое время в одурманенной зельями да снадобьями голове возник страх. Солдат боялся не успеть воспользоваться ошибкой охранника, который в любой момент мог опомниться и вернуться, чтобы запереть за собой дверь. Нет ничего хуже, чем едва почуяв надежду, тут же ее потерять.

Жалу повезло, он достиг дверного проема и из последних сил открыл казавшуюся ему неимоверно тяжелой дубовую дверь. Трезво оценив свое плачевное физическое состояние, сержант призадумался, а стоит ли ему совершать побег, ведь его вскоре хватятся, а уползти далеко он вряд ли сумеет. Однако стоило лишь пленнику миновать порог, как произошло настоящее чудо: к нему вновь вернулись прежние силы.

«Видно, в стенах темницы сокрыт какой-то секрет. Хозяева сложили их из особого камня… Хотя какие они мне хозяева?! Они мои самые ненавистные враги! – подумал Жал, легко поднявшись на ноги и тут же воспарив над полом узкого, темного и такого же сырого, как и ненавистная темница, коридора, – …и сегодня наконец-то пришла ночь их смерти!»

Уже не столько ощущая стремление к свободе, сколько движимый жаждой крови, бывший сержант мгновенно превратил свое тело в бесцветную эфирную субстанцию и быстро поплыл по узкому коридору на свет одиноко мерцающего во тьме факела. Ему не надо было ни произносить молитвы, ни читать сложные заклинания, чтобы мгновенно совершить со своим телом небывалую метаморфозу. Для существа, которым он не по своей воле стал, превратиться в туман было так же естественно и просто, как для обычного человека вытянуть руку и слегка пошевелить кончиками пальцев.

Коридор темницы закончился. Просочившись сквозь замочную скважину обитой железом двери, Жал оказался в небольшом помещении, где, положив на стол голову и руки, мирно дремал широкоплечий и рослый охранник. Это был не человек, хотя издали и напоминал мужчину, только очень крупного и сильного, какими бывают лишь тяжелые латники да кузнецы. Толстая кожа с чуть зеленоватым оттенком, скуластое лицо, неестественно широкий лоб и острые зубы, обильная растительность на голове и руках… Жал уже видел с десяток, если не более, таких странных существ. В них было что-то от человека, но и что-то от орка. Хозяева называли их «шэконьэссами» или как-то похоже… Его мучители не говорили на человеческих языках, будь то мягкий филанийский или картаво-каркающий герканский, а их язык Жалу изучить не позволили.

Воин был могуч, в его спящем теле чувствовалась и завидная сила, и ловкость, и дарованная природой выносливость. Однако он был не страшен пленнику, который играючи мог расправиться и с десятком, и с сотней широкоплечих и рослых бойцов, ловко орудующих острыми саблями. К тому же хоть ненависть и клокотала внутри освободившегося существа, но обращена она была лишь на господ. Полукровки человека и орка были всего лишь слугами, почти такими же безвольными созданиями, как и он… запертый в темницу безвольный раб. Разве можно питать ненависть к мечу, вспоровшему тебе брюхо, или к стреле, даже если она и впилась тебе между ребер? На инструменты войны, какими, бесспорно, являлось оружие, нельзя злиться, к ним вообще невозможно испытывать чувства, их нужно отбирать у врагов и самим умело использовать. Что, собственно, Жал и собирался совершить.

«После расправы над хозяевами эти солдаты будут служить мне! – решил Жал и тут же устыдился, что по старой привычке до сих пор именует „хозяевами“ своих мучителей. – Они не хозяева, отныне я свободен! Пора отвыкать от унизительного слова! Они враги, они будут уничтожены без жалости и сожаления… Но перед смертью они на собственных шкурах, мерзких, холеных и пахнущих благовониями шкурах почувствуют, что такое страдания, как разрушителен страх!»

Судьба вражеских слуг была решена, но уже через миг Жал отказался от своего намерения и милостиво даровал охраннику и остальным шаконьессам свободу. Чтобы понять сущность существ, ходивших в услужении у бывших господ, да и разузнать расположение комнат здания, в котором он находился, фантом проник в мысли спящего. Это было довольно легко, один из самых простых трюков, которым его учили. И тут, почти позабывший, что такое быть человеком, сержант вдруг испытал изумление… чувство, которое уже давно было ему чуждо.

Охранник всю свою жизнь страдал от унизительной доли слуги. Он мечтал о свободе ничуть не меньше Жала, но должен был смириться с незавидной участью прислужника, поскольку хозяева были сильнее, да и его соплеменники шаконьессы не поддержали бы идею о бунте. Он не по забывчивости, а специально оставил дверцу темницы открытой, чтобы вырвавшееся на свободу чудовище наконец-то прекратило мучения, разрывающие его душу на части. Шаконьессы хотели свободы, но боялись ее обрести, боялись пойти войной против тех, кому испокон веков подчинялись. Три бутылки вина, валявшиеся теперь пустыми под столом, помогли отважившемуся на самоубийство охраннику впасть в последнее забытье.

«Оружие» оказалось разумным, и поэтому Жал не посчитал возможным его использовать. Тот, кто добился свободы, как никто иной поймет другого раба. Бесцветный туман, в форме которого пребывал Жал, сгруппировался, и в его центре появилась рука, бесшумно и плавно вытащившая из ножен охранника обоюдоострый кинжал. «Спасибо», – вырезал пленник на доске стола по-геркански, но затем, вспомнив, что не знает, на каком из человеческих языков разговаривали зеленокожие существа, повторил ту же самую надпись три раза: по-филанийски, по-виверийски и шеварийски… Других языков, к своему великому стыду, Жал не знал.

Оставив охранника досматривать дурманные сны, туман вновь стал однородным и бесцветным, а затем, сложив все отдельные картинки помещений в единое целое и мгновенно составив план здания, оказавшегося замком, помчался учинять расправу. Вряд ли кто из спящих на широких кроватях шаконьессов заметил легкое дуновение ветра, быстро пронесшегося по притихшей казарме и, усыпив стражников на посту, ворвавшегося в ту часть замка, куда могли входить лишь их ученые господа. Большая часть апартаментов оказалось пуста. Шумно, светло и людно было лишь на кухне да в просторной зале, где шел пир, похожий скорее на обычную оргию с вакханалией. Обнаженные танцовщицы услаждали не только взор охмелевших ученых мужей, за чревоугодием, пьянством и плотскими утехами отдыхавших от тяжких раздумий и изнурительных экспериментов. Их была ровно дюжина, здесь собрались многие, но далеко не все из тех, кто издевался над Жалом.

Лица мужчин изменились, и дело было не только в том, что взопревшие лбы да щеки раскраснелись от прилившей к головам крови, а взоры стали невыразительными, мутными. Они разительно поменялись внешне: сотворили себе новые черты лица и заметно укоротили когда-то остроконечные уши. Представители древнейшего в мире народа возжелали походить на глубоко презираемых ими людей. И, как ни странно, Жал тут же догадался почему. Последняя надежда возвратить эльфийское господство покинула безумных ученых, однако это не означало, что они были согласны уйти в прошлое. Отнюдь, они собирались и дальше жить, процветая, и мстить, ненавидя людей и изводя их тайно, исподтишка, не забывая, однако, о собственной безопасности и сытости живота.

Возможно, у группы эльфийских ученых, последними покинувших пределы бескрайних Шермдарнских степей, и были большие планы на будущее, но Жал не позволил их осуществить. Пребывая по-прежнему в бестелесном состоянии, искусственно созданное существо стало разделяться. Процесс копирования самого себя из редких воздушных частиц остановился, лишь когда количество полноценных боеспособных двойников стало соответствовать числу пировавших в зале мужчин. Затем бестелесные, невидимые фантомы зависли за спинами каждого из врагов. Жал мысленно отдал приказ «Пора!», и его двойники, все как один, обрели вес, цвет и форму. Дюжина протяжных, душераздирающих криков мгновенно слились в один громогласный хор безумствующих голосов, слегка усиленный испуганными женскими криками. Двенадцать возникших из воздуха фантомов одновременно накинулись на свои жертвы и голыми руками принялись разрывать бьющуюся в агонии плоть на части. Обнаженные, перепачканные брызгами крови танцовщицы бегали кругами и визжали, а по залу летали ошметки горячей плоти. Этот миг показался Жалу кратким мгновением его долгожданного триумфа. Натерпевшаяся жертва наконец-то расправилась со своими палачами. Однако радость была омрачена еще до того, как стих последний стон. В зале находились не все… далеко не все мучители. Бывший сержант знал, где их искать, и примерно представлял, какие мерзкие замыслы против людей вызревали в их головах, но вот что плохо: умирающие злодеи каким-то непостижимым образом умудрились послать тревожное предупреждение остальным соплеменникам. Теперь враги ведали о постигшей их товарищей участи и о том, что их творение вырвалось на свободу. Они узнали то, что не должны были знать, и первым делом надежно обезопасили себя. Сержант перестал их мысленно чувствовать, хотя до этого момента прекрасно знал, сколько эльфов и где притаились не только вблизи, не только в одном королевстве, а на бескрайних просторах всего континента.

* * *

Его разбудил звук: пронзительный и недолгий рев рожка. Испугавшись, что страшный сон был явью, Штелер вскочил, сел, широко расставив голые ноги, и, щурясь, стал озираться по сторонам. К счастью, видение не продолжалось. Барон успокоился, ведь темница была другой, не той, в которой провел дни, месяцы, а может, и годы бедолага Жал, да и под ногами не стояла зловонная кастрюля. Впрочем, несколько общих черт у двух узилищ имелось: их стены были похожи, по стенам, как во сне, так и наяву, текли тонкие ручейки воды, образовавшие на полу лужу, и двери были один в один: крепкие, дубовые, которые было не выбить ногой и не высадить плечом не только обычному человеку или моррону, но и могучему богатырю из детских сказок, способному в одиночку отправиться на целое войско и извести врагов, даже не обнажив меча.

Видение, бесспорно, давало почву для раздумий, и Коллективный Разум наконец-то решился открыть своему слуге, с кем ему довелось столкнуться в родном городе. Аугуст узнал тайну затворника, хоть и многого из увиденного откровенно не понимал. К примеру, что сталось с эльфийскими учеными и почему бывший их пленником колдун собирается бороться не со своими мучителями, а с морронами. Сон ответил только на один вопрос, но это была лишь жалкая кость, ради издевки брошенная оголодавшей собаке. Ответ породил множество новых вопросов, разбираться с которыми было, однако, не время и не место. Штелер был заперт в темнице, не помнил, как в нее попал, но что более всего поразило моррона, на его перепачканном грязью и зеленью теле не было даже жалкого лоскута одежды. Он был гол как сокол и, кроме стыда, испытывал еще и физический дискомфорт. Каменный пол, на котором он восседал, не был ни теплым, ни сухим, а так ведь недолго и заработать болячку, которой весьма боятся мужчины.

Барон вдруг с ужасом и великим стыдом осознал, что пребывает в полнейшей растерянности. Единственное, что он мог сделать и тут же сделал, так это поднялся на ноги и заходил взад-вперед по темнице, растирая ледяные ягодицы ладонями. Наверняка зрелище было комичным, но только вот зрителей, к большой радости пленника, не наблюдалось.

Нарезая по комнате круги и стараясь не ступить босыми ногами в лужу, Штелер попытался собраться с мыслями и прежде всего понять, кто же его тюремщики. На ум приходили лишь два варианта. Его пленил колдун, перехватив при попытке проникнуть в дом вельможи с филанийским именем, и тогда получалось, что стражи-деревья ожили благодаря его чарам или граф Норвес сам знатно разбирался в колдовстве. Хоть первое предположение и казалось наиболее логичным, но в нем было два существенных «но». Штелер не мог понять, почему затворник не похитил его еще до проникновения в парк, да и зачем было охотиться за тем, кого сам же и отпустил на свободу? С другой же стороны, на первый взгляд абсурдная мысль, что именитый и влиятельный вельможа опустился до богомерзкого колдовства, занятия унизительного для аристократа и не соответствующего его положению, все крепла и крепла в сознании барона. Выходцу из Филании, пусть даже в пятом-шестом колене, было крайне трудно влиться в среду герканской знати, хотя он и был родовит и богат. Герканцы всегда презирали соседей из западных земель, а теперь же, когда королевства находились в состоянии очень близком к войне, филанийского вельможу не пустили бы на порог приличного дома. Однако графу Норвесу жилось в Вендерфорте довольно вольготно. Сам герцог был с ним на короткой ноге и позволил выстроить посреди города целое поместье, дерзкий сынок Норвеса творил что хотел, а весьма придирчивые в вопросах веры священники решились хранить отобранные у чернокнижников трофеи не где-нибудь, а именно в подвалах дома родовитого иноверца. Пусть даже сам граф и исповедовал Единую Веру, но его филанийские предки были индорианцами, а этого, с точки зрения святых отцов, уже вполне достаточно, чтобы смотреть на вельможу с подозрением. Вопрос, как графу Норвесу удалось так быстро завоевать положение в обществе, не давал моррону покоя и в конце концов привел к заключению, что без колдовства тут не обошлось и, следовательно, его темница находится в подвалах графского дома. С одной стороны, это было хорошо, ведь тогда коммуникационная сфера где-то совсем рядом, возможно в соседней комнате, но, с другой стороны, узнику стоило ожидать самой жестокой расправы. Граф Норвес не простил бы ему ни унизительного уродства своего сына, ни расстройства свадьбы своего нерадивого отпрыска и уж тем более отомстил бы за похищение из своего дома баронессы ванг Банберг, нанесшее сокрушительный урон его наверняка не такой уж и безупречной репутации.

Одним словом, положение было плачевным. Бежать не представлялось возможным. Аугусту оставалось лишь надеяться, что при допросе, на который его рано или поздно поведут, будет присутствовать кто-нибудь из слуг герцога. Тогда он сможет назваться собственным именем, и это непременно приведет к столкновению интересов правителя Вендерфорта и пригретого им вельможи-колдуна. Герцог ни за что не отказался бы от награды за поимку опасного заговорщика, мятежного барона ванг Штелера. Тогда бы слуги герцога вырвали его из рук врага и посадили в обычную тюрьму, пусть даже под самым усиленным надзором. Оттуда он смог бы бежать еще до того, как за ним прибудет конвой из Мальфорна; бежать, покинуть город и тут же направиться к филанийской границе, скорее достигнуть Альмиры и рассказать Гентару с Фламером обо всем. Штелер уже корил себя, что пошел по легкому пути и, позарившись на коммуникационную сферу, так глупо угодил в западню.

Внезапно снаружи донеслись шаги: сначала едва различимые, а затем все громче и громче. Как ни странно, пришедший за ним, а может, и за кем-то еще тюремщик был один. Зловещая поступь стихла где-то совсем близко, скорее всего, перед его дверью. Аугуст не только замер на месте, но и затаил дыхание, в голове судорожно забилась надежда на побег. С одним-двумя охранниками он сумеет справиться даже голыми руками, на это моррон и рассчитывал, притаившись сбоку от двери. Как только тюремщик войдет, барон на него набросится и задушит еще до того, как беспечный недотепа обнажит оружие.

Снаружи призывно зазвенела связка ключей, затем заскрежетал металл в замочной скважине, и наконец-то заскрипел тугой, видимо давно не смазываемый засов. Дверь дернулась, слегка приоткрылась. Аугуст приготовился для броска, но охранник, то ли нутром почувствовав опасность, то ли просто неожиданно повредившись в уме, так и не вошел. По тюремному коридору вновь загрохотали кованые каблуки, а затем наступила тишина, как ни странно напугавшая моррона. Реальная жизнь все больше и больше походила на только что виденный сон. Кто-то открыл дверь, кто-то выпускает его на свободу, и опешившему моррону оставалось только догадываться, с какой целью.

Глава 12

В когтях ястреба

Похвально, когда палач жалеет жертву, а тюремщик радеет о здоровье узников. Штелер открыл дверь и тут же чуть не споткнулся о собственные сапоги, заботливо выставленные у порога. Неизвестный освободитель, которого барон, конечно же, уже не увидел, положил на каменный пол перед дверью темницы еще одну важную часть конфискованного гардероба, а именно штаны, хоть и запачканные зеленью и все от пояса до колен в мелких крошках древесной коры – следах столкновения с многорукими стражами, – но зато очень теплые. Такая забота была как нельзя кстати. Поспешно облачающийся барон мысленно поблагодарил таинственного доброжелателя, но в то же время и пожурил его за то, что тот поленился или не догадался заодно уж прихватить плащ, камзол и ремень с перевязью, которые явно хранились там же, где и возвращенные трофеи.

Коридор узилища был темен и пуст, а со стороны винтовой лестницы, ведущей наверх, не доносилось ни звука, кроме мерного потрескивания едва горевшего факела. Определенно, у графа Норвеса водилось немало врагов, по крайней мере, в его домашней темнице было с дюжину камер. Все дубовые двери были заперты на крепкие засовы, но, к счастью, решетка, преграждавшая путь к лестнице, была не только открыта, но и распахнута настежь, как будто моррона весьма деликатно и уважительно приглашали прошествовать наверх и вернуть себе свободу. Такое радушие не могло не насторожить, но Аугусту не оставалось ничего другого, как только принять странное предложение. Все-таки не веря в искренность намерений таинственного благодетеля, барон осторожно прокрался к лестнице, ожидая какого-либо каверзного подвоха. В любой миг на него мог обрушиться потолок или под ногами открыться потайной люк. Не исключал барон и возможности, что вот-вот распахнется одна из дверей и ему предстоит новая схватка или с одетым в древние латы симбиотом, или с огромным намбусийским львом, или с кем-то еще, клыкастым, зубастым и чрезвычайно голодным. Тюремщики во все времена питали слабость к кровавым развлечениям, в особенности если пленника следовало умертвить жестоким и мучительным способом. У графа Норвеса накопился к нему большой счет, однако наверняка имелась и потребность в допросе. Это немного успокоило Аугуста, но не настолько, чтобы он перестал всматриваться в темные углы плохо освещенного помещения и прислушиваться к каждому шороху. За время, пока он спал, ситуация могла измениться, баронесса чудесным образом найтись и, следовательно, необходимость в допросе с пристрастием отпасть.

Стараясь бесшумно ступать вновь обретенными сапогами по каменным плитам пола, Штелер подобрался к лестнице и осторожно взглянул в темноту уходящего ввысь проема. Конечно, куда проще было снять сапоги и пройти весь путь босиком, но моррон так промерз, что не собирался подвергать свое тело новому испытанию сыростью да холодом.

Вверху никого не было, по крайней мере, так пленнику показалось, и он, резонно рассудив, что в любом случае должен подняться, стал осторожно продвигаться наверх, где, как выяснилось, его действительно не поджидал неприятный сюрприз – кинжал или удавка в руках палача. Лестница вывела к двери, за которой находился небывало широкий коридор, расходящийся в дальнем конце на два рукава правильной буквой «Т». Здесь не имелось ни дверей, ни окон, но зато было светло как днем, частично из-за света более десятка горевших лампад, но большей частью потому, что местами потолок вовсе отсутствовал, вместо него вверху виднелись толстые прутья решетки, над которыми шумела листва уже плачевно знакомых моррону деревьев-стражей. Дивясь, какой же сумасшедший зодчий додумался построить эту нелепую темницу, барон прошествовал до конца длинного коридора и остановился точно на развилке. Проход, ведущий направо, был относительно недлинным, хорошо освещенным и заканчивался широким проемом без двери, за которым виднелись все те же оживающие деревья и находившаяся примерно в двадцати-тридцати шагах от выхода из темницы ограда парка. Там был путь к свободе, путь к спасению. Штелер непроизвольно сделал шаг в сторону проема, но тут же остановился. «Игры, опять эти проклятые игры! – появилась в голове у моррона тревожная мысль. – Не может быть, чтобы меня выпустили так легко… Здесь кроется какой-то подвох. То ли деревья опять облапают, то ли сторожевые псы порезвятся, за мной гоняючись, то ли хозяин дома решил устроить веселую охоту. Засел где-нибудь поблизости с подвыпившими гостями и, как только я на просторах парка окажусь, тут же начнут по мне из охотничьих ружей палить… Отпустить все равно не отпустят, но всего свинцом усеют. Во, удивятся же Его Сиятельство и остальные мерзавцы, когда мелкая дробь из спины у меня полезет!»

При воспоминании о том, как это бывает болезненно, когда поврежденные мышцы срастаются и выталкивают наружу мелкие инородные предметы, барона непроизвольно передернуло, и он, не то чтобы специально, скорее по педантичной привычке все доводить до конца, взглянул и в другую сторону коридора. Там тоже был коридор, но только более длинный и заканчивающийся закрытой дверью. Заперта она была или нет, моррон не знал, но решил проверить.

Дверь поддалась легко, открылась без усилий и даже малейшего скрипа, но вот за нею не было ни коридора, ни комнаты, ни даже узенького прохода, только небольшое пустое пространство, посреди которого стоял низенький стол, а на нем… (Штелер не поверил глазам) лежал его меч. Не то противное и глазу, и руке убожество, с которым он ходил в течение последних дней, а ЕГО меч; меч, по нелепой случайности и похмельной забывчивости оставленный на лесной поляне. Соблазн вновь обрести заветное оружие был велик, и Штелер даже не пытался с ним бороться. Он подошел к столу и взял в руки клинок, расставание с которым было чуть менее болезненным, чем с любимой женщиной. Пока он держал на весу меч и любовался блеском его гладко отполированного лезвия, все было в порядке, но как только ладонь моррона коснулась рукояти, произошло то, на что беглец никак не рассчитывал. Дверь за его спиной внезапно захлопнулась, и из-за нее послышался скрежет засова. Больше всего угодившего в ловушку пленника поразило то, что с наружной стороны двери засова-то как раз и не было. Затем комнату слегка тряхнуло, и раздался грохот, в пустом коридоре что-то пришло в движение. Взяв на изготовку меч, барон встал в оборонительную позицию и начал озираться по сторонам, готовый к любому сюрпризу. Неизвестно, какая изощренная казнь, какое изуверство могло прийти в голову решивших немного «поиграть» тюремщиков.

Вскоре леденящие сердце звуки стихли, и кто-то снаружи отпер засов. Ничего особенного не произошло, из гладких каменных стен не выскочил ни противник, ни зверь, а высокий потолок не обрушился на голову пленника. Наступила абсолютная тишина. Уже ничто не предвещало беды, но барону было все же не по себе. Наверное, с минуту он стоял на месте, просто прислушиваясь, но слышал лишь биение собственного сердца да треск пламени единственного факела, освещавшего его новую темницу, в которой вроде бы его никто и не держал, но которую он опасался покинуть.

Наконец-то он решился… Левая ладонь пленника медленно легла на круглую дверную ручку и осторожно потянула ее на себя, естественно, из правой руки моррон не выпускал рукоять приготовленного к бою меча. Дверь поддалась, так же беззвучно отъехала в сторону, и удивленному взору барона предстал коридор… все тот же, но одновременно и изменившийся до неузнаваемости. Кто-то могущественный свершил то, что было не по силам даже самому плечистому силачу. Он раздвинул стены коридора в стороны и тем самым увеличил помещение в два, а то и в три раза. Собственно, теперь это уже был не коридор, не длинная, вытянутая буква «Т» из железа и камня, а правильной формы квадрат без малейшего намека на спасительный проем, сквозь который приветливо махали ветвями деревья, да и на винтовую лестницу, по которой барон выбрался из подземной темницы. Но больше всего поразило Аугуста то, что посредине огромного каменного мешка неподвижно стоял закутанный в черный плащ человек.

Даже выйдя из комнаты и приблизившись к неизвестно откуда появившемуся незнакомцу на пару десятков шагов, моррон так и не смог понять, кто же стоит перед ним: призрак или человек; жаждущий его крови слуга графа или очередная колдовская иллюзия затворника. Одежда была не видна под едва колышущимся от дующего по ногам сквозняка плащом, а лицо молчаливого незнакомца скрывала черная маска. Аугуст не знал, кто перед ним, но зато с первого же взгляда узнал эфес пока что покоящегося в ножнах оружия. Это была шпага, шпага смертельно раненного им и добитого посланцем затворника вельможи по имени Одо. Штелер не мог ошибиться. Как можно позабыть оружие, которое ты возжелал, но так и не смог присвоить себе?

– Кто ты? – прошептал барон, надеясь, что услышит хоть что-то, но ответом стал лишь лязг покидающего ножны оружия.

Шпага летает быстро, в особенности если находится в руке проворного бойца. Прежний владелец вожделенного бароном клинка был весьма неплох, а нынешний просто поражал быстротой и четкостью ударов. Он не сделал ни одного лишнего движения, нанеся моррону молниеносный укол, лишь по счастливой случайности пришедшийся не в обнаженную грудь не успевшего отпрянуть назад бойца, а чуть левее – в последний момент подставленное плечо.

Несусветная боль пронзила тело барона, но, как ни странно, не парализовала, а, наоборот, придала ему сил, мгновенно мобилизовав не только резервы давно требующего отдыха организма, но и накопившуюся в душе Штелера злость. Быстро отпрыгнув вбок, барон соскочил с холодной стали клинка и ударил мечом снизу. Тяжелое и острое лезвие должно было отрубить руку противнику чуть пониже согнутого локтя, но лишь просвистело в воздухе и ушло вверх. Впрочем, расстроенный удачным маневром врага барон тут же укротил силу инерции и направил ее в русло нового, быстрого, мощного и очень опасного косого удара по голове противника. Как ни странно, враг успел ускользнуть, а острый меч даже не коснулся его верткого тела, но зато проделал в черном плаще большую, идущую четким зигзагом дыру.

Удивленный барон на долю секунды застыл, и эта заминка стоила ему дорого. Инициатива в схватке вновь перешла к противнику, и тот не замедлил ею воспользоваться, нанеся несколько ударов, нацеленных в голову морона и по его рукам. Три удара Штелеру удалось отбить, от одного барон ушел, уклонившись в сторону, а вот в пятый раз кончик шпаги полоснул по левой щеке. К счастью, это была всего лишь царапина, настоль неглубокая, что вряд ли потом от нее остался бы шрам, будь барон даже не морроном, а обычным человеком.

Напор рвущегося в атаку противника крепчал, а хоть в зале и было много места для маневра, но Штелеру так и не удалось увеличить дистанцию. Враг действовал быстро, постоянно преследовал его, не давая даже секундной передышки, следствием которой стала бы контратака. Из множества ударов, большинство которых Штелер все-таки или отбил, или блокировал клинком, еще два достигли цели. На предплечье правой руки барона кровоточил свежий разрез, а в его животе, чуть пониже и левее пупка, появилась неглубокая, но очень болезненная рана. Обычный человек уже опустил бы оружие, истек кровью и лишился сил, но Штелер по-прежнему стоял на ногах и, быстро перемещаясь по залу, отражал следующие одна за другой атаки. Впрочем, это нисколько не удивило противника, скорее всего знавшего, кто перед ним, а вот личность самого закутанного в плащ бойца для барона по-прежнему оставалась загадкой.

Наконец-то противник совершил ошибку, проведя очередную серию из трех опасных ударов, он решил обмануть моррона и сделал финт, однако весьма неудачный. То ли боец устал, то ли ладонь, державшая шпагу, слишком вспотела и работа кистью не удалась. Обманное движение вышло чересчур неуклюжим и медлительным, чем тут же воспользовался барон. Резким прыжком сократив дистанцию вдвое, Штелер ударил средней частью меча по основанию шпаги противника, чуть повыше эфеса. Поскольку его меч был намного тяжелее, а сила удара большой, оружие вылетело из руки не ожидавшего контратаки противника. Вот так всегда и бывает, в бою не стоит мудрить! Любая даже самая красивая и изысканная комбинация может быть прервана банальным, заурядным ударом чуть более расторопного противника.

Лишившись оружия, незнакомец на секунду застыл, а затем резко отпрянул назад, но было уже поздно. Он запоздал на какое-то краткое, но, однако, решившее его судьбу мгновение. Недолго думая, Штелер просто и незамысловато полоснул оппонента по горлу острой кромкой меча, причем во время движения немного повернул кисть, так чтобы разрез получился косым и рваным. В следующее же мгновение кровь брызнула фонтаном из разрезанного горла, и несколько брызг попали барону в лицо.

Как и полагается человеку, получившему подобное ранение, враг схватился обеими руками за горло и, издавая гортанные хрипы, повалился на колени. Но вот то, что произошло в следующий миг, уже никак не вписывалось в ожидаемый и закономерный ход событий. Он не упал, не завалился, как положено, набок, а, пытаясь сдержать ладонями хлеставшую из горла кровь, закачался из стороны в сторону. В то же время из-под его внезапно поблекшего плаща повалили клубы дыма, как будто одежда под ним горела и плавилась. Смертельная рана, пугающая своим видом не только новичка, но даже опытного, привыкшего к виду крови бойца, вдруг начала быстро затягиваться.

– Проклятье! Это же симбиот! Как он сюда добрался?! – хотел про себя выругаться Штелер, но не сдержался и произнес свои мысли вслух.

Догадка оказалась верной. Рана совсем даже не умиравшего бойца быстро затягивалась, а в его плаще стали появляться дыры. Так лечиться могли лишь симбиоты, те существа, которых моррон частенько встречал на другом берегу Удмиры, но совсем не ожидал увидеть одного из них здесь, в родном городе, за многие мили от колониальных границ.

Раздумье в бою всегда чревато последствиями: то удар пропустишь, то враг сбежит. Аугуст слишком поздно отошел от удивления и не успел добить противника, который, как только чуток пришел в себя, тут же трусливо обратился в бегство. По-прежнему зажимая ладонями уже едва кровоточащую рану, враг поднялся из лужи собственной крови и, оставляя на каменных плитах пола мокрые багровые следы, кинулся прочь от места схватки. Барон помчался за ним, но не сумел догнать, недобитый противник просто исчез, растворился в воздухе, а на полу, на том самом месте, на которое только что ступили его сапоги, возникло ярко-синее, дрожащее и гудевшее пятно из какой-то однородной блестящей субстанции.

«В портал сбег, подлец!» – догадался барон и, не желая оставлять преследование, сам вступил в скользкую и липкую массу неизвестного происхождения. По ногам моррона прокатились волны тепла и вибрации, но ничего не произошло, он не перенесся вслед за врагом, но зато на полу стала медленно вырисовываться кровавая надпись. Как будто в зале присутствовал кто-то еще, но только невидимый, и теперь он макал незримую кисть в лужу из крови сбежавшего симбиота и тщательно выводил букву за буквой. «Брось меч!» – прочел моррон еще до того, как таинственный наблюдатель за схваткой успел начертать восклицательный знак.

Барону не хотелось расставаться с только что обретенным мечом, тем более сейчас, когда он находился среди врагов, но выбора у него не было. Иной выход из каменного мешка, возможно, и имелся, но его не было видно, да и липкая масса, уже просочившаяся в сапоги, приклеила к полу его ноги. Отброшенный меч звякнул, ударившись о плиты пола, и в тот же миг в теле моррона возникла не то чтобы боль, а неприятное ощущение, как будто кто-то косточка за косточкой перебирал его скелет и бесцеремонно копошился внутри живота. Потом не было ничего. Аугуст вдруг очутился в кромешной темноте и почувствовал, как какая-то неведомая сила с огромной скоростью несет его сквозь наполненное черной пустотой пространство.

* * *

Он не помнил ни большей части самого полета в кромешной мгле, ни его окончания. Момент приземления выпал из памяти, несмотря на то что он наверняка был необычайно болезненным. Когда Штелер очнулся, то лежал на полу лицом вниз и, хоть на членах не было тяжелых оков, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Глаза видели, но перед ними была лишь пыльная каменная плита, весьма неинтересное зрелище, зато слух порадовал моррона множеством разнообразных звуков. Потрескивание пламени камина, приятная музыка, звучащая где-то недалеко, но негромко, шорох подолов платьев, тихий и совсем не раздражающий слух скрип деревянной мебели и голоса, мелодичные, спокойные и совершенно невозмутимые.

– Ты слишком увлекся сложными комбинациями… Не спорю, выглядело это красиво, но в бою главное – результат, а он чаще всего достигается быстротой и незамысловатостью, – поучал кого-то приятный мужской баритон, в котором барон не сразу, но все же узнал голос Гербранда. – Меньше обманных финтов и разворотов корпусом, больше реальных, эффективных действий! Работай кистью, а не с плеча, хотя, признаюсь, твои выпады были неплохи, но ускорь время выхода. Ты еще очень медлителен.

– Побыстрей, чем он, – прохрипел собеседник, а затем нарушил гармонию нежных звуков отрывистым кашлем.

– Быстрее, не спорю, но не настолько быстр, как мог бы! – невозмутимо поучал наставник. – Ты еще не вошел в свою лучшую форму, и доказательство этому – результат поединка… Ты позволил себя ранить!

«Он позволил себя убить! – мысленно поправил Гербранда моррон, поскольку был не в состоянии говорить. – Ах, если бы не этот проклятый трюк с телепортом! Я бы непременно добил ублюдка!»

– Да хватит тебе! – прервал наемника незнакомый Штелеру голос, прозвучавший по-хозяйски вальяжно и в то же время властно. – Дай бедолаге Одо отдышаться! Не шутка ведь, две такие удручающие неприятности за каких-то три дня! Глянь, на юноше лица нет, да и наша дама устала слушать твои поучения. Давайте лучше поговорим о приятных мелочах! Не помните, когда истекает срок ультиматума шеварийскому королю?

Услышанное поразило моррона настолько, что на какое-то время он даже прекратил попытки оторвать руки от пола. Выходило, что юнца по имени Одо никто не убивал, что, впрочем, было проблематично, учитывая то обстоятельство, что он являлся симбиотом. Пронзенный насквозь живот юноши, а затем и перерезанное противником горло казались одному из участников странной беседы всего лишь «удручающими неприятностями», но не более того. Судя по словам учителя, что в первый, что во второй раз Штелер сражался с одним и тем же бойцом, но насколько разительны были перемены и в скорости, и в технике ведения боя. Одо в лесу и в подметки не годился Одо, напавшему на него в подземелье.

– Да пес с ним! Как дураком был, так дураком и помрет! Сынок его старший уже давно на престол заглядывается, надо бы поддержать потуги мальца! – ответил баритон, точно принадлежавший господину Гербранду. – Ваше Сиятельство, этот вроде еще не очухался… помочь?

Вторым участником беседы, как понял моррон, являлся граф Норвес собственной персоной. О том, что глава охранников подразумевал под презрительным «этот» именно его, Штелер догадался, но в данный момент барона интересовала совсем не собственная участь. Граф упомянул, что рядом находится дама. «Неужели это Анвелла? Если и ее никто не похищал, то к чему Норвесу было устраивать представление?» – подумал моррон и тут же ощутил неимоверную легкость в членах. Неведомая сила не только освободила пленника от невидимых оков, приковавших его к полу, но и помимо воли моррона стала медленно поднимать его в воздух, а затем резко перевернула, так что он принял желанное вертикальное положение, но только не стоял, а висел примерно в метре от пола.

– Можно я пойду? – робко подала голос скромно сидевшая на стуле в уголке комнаты дама, оказавшаяся не юной баронессой ванг Банберг, а ее наставницей Линорой, непривычно бледной и молчаливой.

Яркий свет и сочные краски, царившие вокруг, на какой-то миг ослепили повисшего в воздухе моррона, но резь быстро прошла, и, когда мутная пелена упала с глаз, Штелер во всем великолепии узрел помещение, в котором он не по своей воле очутился. Это был скорее зал, нежели комната, большое помещение, где царили комфорт и режущая глаз полнейшая безвкусица в невообразимых сочетаниях красок и цветов. Барельефами батальных и мирных сцен были украшены не только серые стены и колонны, но даже закопченные стенки камина. Дорогая мебель из красного дерева выглядела бы куда более эффектно, если бы на ней не было ярко-зеленой обивки, совершенно не сочетающейся с богатой палитрой красных тонов, которыми был окрашен зал. Больше всего резали глаз огромные полотнища стягов, не только свисавших с потолочных перекрытий и прикрывавших колонны, но и развешанных на стенах вместо картин и гобеленов. На всех до единого знаменах, да и на кое-где видневшихся щитах было изображено одно: черная лапа хищной птицы, пугающая взгляд позолотой огромных когтей, на фоне ярко-красного поля. Немудрено, что у пленника тут же заслезились глаза и он не сразу разглядел лица присутствующих четырех господ и одной дамы. Скромно приютившаяся у камина группа из трех музыкантов и парочка стражников у двери были не в счет, их плененный моррон воспринял как неотъемлемую часть аляповатого интерьера, на который было явно потрачено множество средств и который определенно нуждался в основательной переделке профессионалами-оформителями.

– Куда шпешишь? Не лишай наш швоей компании! – прошамкал беззубым ртом юноша, сидевший возле камина, в котором моррон не сразу узнал изувеченного им сынка графа.

Мерзавцы неспособны к обучению, они не извлекают пользу даже из самых жестоких уроков. Хоть Штелер и изуродовал негодяя в лесу, но это не помогло, ничуть не повлияло ни на его ехидство, ни на грязные помыслы, ни на наглость зарвавшегося молодца. Всего через несколько дней после инцидента он чувствовал себя по-прежнему комфортно и уверенно. Юнец вел себя вызывающе, а взгляды, устремляемые им на гостившую в доме его отца наставницу невесты, были весьма откровенными и совершенно непристойными. Однако это ничуть не смущало присутствующих. Барон также с прискорбием подметил, что сынок графа лишь слегка шепелявил, в то время как не должен был пока совсем говорить. Это обстоятельство опечалило моррона, но в то же время и не удивило. Ведь если Одо был симбиотом, значит, к братству принадлежат и все остальные.

– Кажется, не к тебе обращались, так заткнись и не смеши меня своим шамканьем! – к радости Штелера, урезонил молодца Гербранд, на секунду оторвавшись от партии в шахматы, которую он вел с графом.

– Не забывайся, это все же мой сын! – заступился за нерадивого отпрыска вельможа, но как-то вяло, как будто исполняя давно наскучившую ему формальность.

– А я и не забываюсь, Ваше Сиятельство! Если бы не родство с вами, я бы уж давно…

Гербранд так и не озвучил своих несбыточных желаний в отношении не в меру агрессивного и наглого юноши, но граф, худощавый мужчина с виду сорока пяти – пятидесяти лет, и без слов понял отношение наемника к его сыну. Наверняка Гербранд не в первый раз нелестно высказывался о юном виконте. Такое проявление неуважения к его роду со стороны слуги почему-то ничуть не смущало седого графа, он даже не дернул остроконечной бородкой, услышав возмутительное заявление, а его тонкие пальцы, украшенные перстнями, даже не сжались в кулак. Впрочем, между присутствующими были явно особые отношения, разительно отличающиеся от отношений между обычным слугой и хозяином. К своему великому стыду, Штелер мало знал о жизни симбиотов, он их встречал лишь в бою и впервые попал в их обитель.

– Вот и наш гость пришел в себя, предлагаю отложить партию! – произнес граф Норвес, величественно одарив зависшего над полом Штелера презрительным взглядом.

– Нет, я сдаюсь, – покачал головою Гербранд и, взяв собственного короля, швырнул его в огонь камина.

– Зачем? – вскинул брови граф, явно удивленный таким абсурдным поступком.

– Король в шахматах что генерал на поле боя. Раз проиграл, должен погибнуть! – четко и ясно объяснил свой поступок наемник. – Выкупать из плена стоит только солдат. Нельзя ставить во главу войска однажды сдавшегося полководца, а куда его девать?

– Мой друг, но это лишь шахматы, фигуры, а не люди!

– Не скажите, Ваше Сиятельство, тут важен принцип! Может войти в дурную привычку… Да и склонивший голову король – дурной талисман…

– Вот уж не подумал бы… – видимо, пытался съязвить сынок графа, но лежавший на кушетке поблизости Одо на миг оторвал голову от подушки и запустил в приятеля сапогом.

Смертельно раненный симбиот быстро приходил в себя, чему во многом способствовали небольшие камни, аккуратно разложенные слугами по кушетке. Если организм морронов восстанавливался сам по себе, постоянно подпитываемый энергией павших, то тела симбиотов исцелялись за счет разложения соединений живой и неживой природы. Особенно «питательными» для них были камни и металлы, к сожалению, не известных ни морронам, ни людям пород. Возможно, братство избрало своим пристанищем Вендерфорт именно потому, что руда и камень, добываемые в этой местности, обладали не только неприятным для взгляда грязно-серым оттенком, но и целебными свойствами. Еще немного, и Одо вновь был бы на ногах, а вот положение Штелера никак нельзя было назвать завидным. Несмотря на то что раны его срослись еще во время полета, Аугуст был беспомощен, как дитя. Он висел в воздухе, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но, кроме того, даже рот барона не открывался. На него наложили чары, притом настолько могущественные, что проделки колдуна казались теперь лишь простейшими цирковыми фокусами. Но больше всего бесило моррона то, что собравшиеся в зале совсем не обращали на него внимания. Нет, они говорили о нем, но при этом не пытались с ним общаться, вели себя так, будто пленник был мебелью или, в лучшем случае, домашним любимцем, о котором можно поговорить, но разговаривать с которым так же глупо, как вести научный диспут с декоративной рыбкой. Впрочем, не один он не вписывался в компанию симбиотов. Сжавшейся в комочек Линоре тоже было не по себе. Женщине явно было страшно, и она многое бы отдала, чтобы покинуть дом графа Норвеса, да и Вендерфорт.

– Не обращай внимания, Гербранд! Он юн и горяч, заслуживает взбучки, но… от моей руки, – успокоил граф Норвес наемника, резко развернувшегося в сторону языкастого юнца, причем говорил о собственном сыне, словно о какой-то собаке, наказывать которую и кормить должна лишь одна рука, рука хозяина. – Итак, давай вернемся к делам и подытожим, что мы имеем. Перед нами, бесспорно, моррон, представитель так называемого Одиннадцатого легиона. В бою мы увидели, как быстро заживают его раны, притом подпитка происходит сама собой, значит, он не из братства Лотара.

За недолгое время пребывания в воздухе, Штелер хорошо уяснил, что на него смотрят как на вещь, а скорее даже как на препарируемого лягушонка, привязанного за лапки к лабораторному столу. К этому он уже привык и больше не удивлялся странной манере общения его тюремщиков, но вот то, что он сейчас услышал из уст самого графа, его не просто удивило, а сразило наповал. До недавних пор враги не знали, кто он, и уж тем более изумительно было, что они сперва приняли его за посланца из братства Лотара, а ведь именно так именовали себя симбиоты. Тогда возникал вопрос: а кто же, собственно, сами они?

– Еще до приезда в город моррон подранил двоих, он бросил вызов. Спрашивается, зачем? – продолжал рассуждать вслух седой граф, даже не поворачивая головы в сторону пленника.

– Я ж говорил, это случайность! Твой отпрыск чересчур несдержан на язык! – прохрипел с кушетки вновь приподнявший голову Одо. – Любой бы на его месте… – внезапно вступился за барона противник, но, заметив блеск недовольства в прищуренных глазах вельможи, посчитал уместным обойти опасную тему. – Ты приказал его охранять, вот я и исполнил приказ. Сам видишь, что из этого получилось…