В когтях ястреба

– Он, он… – пришел на подмогу младшему командиру единственно не пострадавший в схватке стражник, – он в подворотню зашел… а тут уже вы… Растаял, мерзавец, как сквозь землю провалился…

«Все ясно, колдовские причуды продолжаются, – подумал про себя Штелер, все-таки дождавшись, когда искореженная пуля шлепнется на мостовую, а затем побрел прочь. – Видимо, затворник посчитал, что я уже справился с его наказом, и приберег ловкую подопытную мышку до следующего чудачества, накрыл меня чарами невидимости или солдатушкам пыли магической в глаза напустил. Интересно, что он еще придумает и долго ли я выдержу его забавы?»

Оставшийся путь до гостиницы прошел совсем без приключений и даже как-то скучно. Хозяин гостиницы хоть и выпучил глаза, необычайно удивленный шокирующим видом приличного постояльца, но возмущаться благоразумно не стал, выдал ключ от комнаты и робко пообещал как можно быстрее принести полотенца и горячей воды. У Штелера тоже не было желания пускаться в объяснения и врать про опрокинувшую его в грязь карету или про проделки разбойников с городской окраины. В знак благодарности барон кивнул и, едва перебирая ногами по необычайно узким и скользким ступеням, побрел к себе на второй этаж. Телу моррона за последние сутки изрядно досталось, оно многократно залечивало раны и в результате истощило запас своих сил. Аугусту был крайне необходим отдых, поэтому как только он вошел в комнату, тут же запер за собой дверь и, не снимая грязных одежд, плашмя упал на кровать. Помыться, выпить и поесть он смог бы потом, вначале моррону нужно было как следует поспать, провалиться в манящее небытие часиков на двенадцать, если не долее.

* * *

Он еле брел, едва передвигая непослушные ноги. Шесть дней без еды выдержит не каждый. Возвращаться в Кодвус было еще сложнее, чем пробираться в Филанию через лес. Та же самая дорога, но совсем иной настрой, да и сил почти не осталось. Шесть дней назад его вела Надежда, теперь она покинула сержанта, трусливо сбежала, оставив его один на один сражаться со Злодейкой-Судьбой. Жал уже не тешил себя иллюзией спастись, не согревал свое сердце желанием найти хоть какую-то еду. Последние два дня он пребывал в отчаянии и, как животное, как испуганный зверь, повиновался лишь основному инстинкту – инстинкту самосохранения. Он убегал от страшной болезни, прекрасно понимая, что в любой миг может умереть с голоду или стать добычей лесного хищника.

К концу шестого дня лесного скитания Жал вновь очутился возле крепостной стены разрушенного Кодвуса. Стервятники отпировали, над мертвым городом уже не кружились стайки воронья и не раздражали слух солдата своим зловещим карканьем. А в остальном все было по-прежнему, так же, как шесть дней назад: мостовая, заваленная трупами да хламом; разрушенные стены да сгоревшие дома; только вот зловоние стало куда сильнее. Санитары матушки-природы, падальщики, призванные пожирать все, что люди не успели захоронить, на этот раз не справились с возложенной на их черные крылья миссией. Война преподнесла угощение, оказавшееся не под силу даже очень прожорливым едокам. Птицы расклевали не более трети разлагающихся тел и улетели, как только почувствовали угрозу для собственных жизней. Трупы выделяли яд. Когда его концентрация стала слишком большой, вороны покинули Кодвус, оставив на улицах гнить множество изуродованных смертью и клювами объедков.

Голод мучил затуманенный рассудок солдата, но, несмотря на страшные спазмы разрывавшегося на части желудка, Жал не воспринимал изуродованные останки под ногами как еду, и дело было даже не в том, что куски мертвой плоти были когда-то людьми. Сержант дошел до такого состояния, когда не раздумываешь над тем, что за кусок мяса попал тебе в рот. Он был готов съесть лошадь, собаку, человека, орка, эльфа, таракана, лишь бы унять ноющую и все усиливающуюся резь внутри оголодавшего чрева. Если человек долго не ест, то он пожирает сам себя и в какой-то степени уже является людоедом. Но тот же самый инстинкт, что погнал его прочь из охваченного мором леса, не позволял ему притронуться к гниющему под жаркими солнечными лучами мясу.

Шатаясь и выделывая ногами замысловатые кренделя в попытках сохранить равновесие, сержант блуждал по пустынным улицам, выискивая подвалы, которые он случайно пропустил шесть дней назад. Такие местечки, конечно же, нашлись, но вот их осмотр не привел к желаемому результату. Еды в мертвом городе не было, как не было ее и в лесу. Изможденному не только голодом и жаждой, но и жарой со зловонием сержанту оставалось лишь сесть, закрыть глаза и погрузиться в манящее забытье, из которого не было бы иного выхода, кроме смерти. Не в силах больше бороться за жизнь, Жал уже сполз по стене на мостовую, когда к нему вдруг вернулась Надежда. Она пришла внезапно, как распутная девица, без приглашения являющаяся к мужчине в ночи; как неверная жена, почему-то решившая оставить красавца-соблазнителя и вернуться к опозоренному ею супругу.

Сначала слух уловил едва различимые звуки, отличные от шелеста листвы под дуновением ветра и трепыхания обрывков одежд на трупах. Прошло еще немного времени, и чуждые картине разрушения шумы усилились, проявили свою сущность. Сержант отчетливо различил цокот конских копыт, бьющих железными подковами по камням мостовой, скрип рессор, грохот колес старенькой, расшатанной телеги, позвякивание упряжи и голоса; не орочьи, вроде бы человеческие, но разговаривающие на неизвестном ему языке.

Отяжелевшие веки сержанта слегка приподнялись как раз в тот момент, когда небольшой конный отряд, сопровождавший всего одну подводу, вывернул с соседней улочки. Пятеро облаченных в доспехи людей и трое одетых в походные камзолы и серебристые плащи эльфов медленно проехали мимо Жала, видимо посчитав его одним из множества трупов, по случайности хорошо сохранившимся, не заклеванным птицами.

«Откуда здесь эльфы, да еще такие причудливые? Что делают в Кодвусе люди и люди ли эти всадники вообще?» – вдруг всплыла в замутненном сознании солдата весьма разумная мысль.

За время службы в армиях трех королевств Жал повидал множество эльфов: озлобленных, жестоких и трусливо-миролюбивых, лебезящих перед людьми, одержавшими давным-давно над ними верх; жалких, оголодавших и самодовольных, сытых, разбогатевших на торговле знаниями своего вымирающего народа; тосковавших по прежним временам господства «остроухих» над людьми и мечущихся в душевной агонии полукровок, тщетно пытавшихся осознать, кто же они, эльфы или люди. Однако таких спесивых, остроухих снобов, с явным пренебрежением взиравших на трупы людей и руины их нелепых построек, Жал еще не видывал. В их надменных лицах виднелись лишь презрение и надменность. Они до сих пор не смирились с нанесенным им поражением и не признали победы человечества, свершившейся многие годы назад. Сержанту показалось, что это не просто эльфы, не просто аристократы древнего народа, а эльфы из прошлого, далекие предки нынешних эльфов, при помощи магических чар переместившиеся в настоящее и с негодованием взиравшие на то, до чего довели мир их неразумные потомки. Всадники-люди показались притворявшемуся мертвецом сержанту тоже какими-то странными: слишком высокими, чересчур плечистыми, да и с кожей неестественного зеленоватого оттенка. Никто толком не знал, что творилось долгие годы за спасавшей людей Великой Кодвусийской Стеной, какие племена кочевали по огромной Шермдармской степи, возможно, среди них были и существа, весьма похожие на людей. Простому солдату было сложно строить предположения о происхождении всадников, да к тому же вскоре его сознание померкло, уступив место куда более могучей силе – всепоглощающему природному инстинкту.

Превращение из человека в животное произошло, когда мимо «трупа» прислонившегося к стенке сгоревшего дома прогрохотала телега с припасами. Необычайно обостренное обоняние голодавшего учуяло еду: ласкающий ноздри аромат сыра, душистые запахи колбасы, пряностей и свежего хлеба. Позабыв о смертельной опасности, исходившей от явно недружелюбно настроенных к людям чужаков, Жал «ожил», вскочил и одним прыжком оказался на самом верху телеги. Трясущимися от нетерпения руками, урчащий как зверь, солдат мигом разорвал довольно прочную ткань походного покрывала, а затем… затем впился зубами в чарующе пахнущую, разжигающую и без того бесновавшийся аппетит колбасу. Он терзал свежее мясо, яростно рвал его зубами, а потом глотал большими кусками вместе с толстой и жесткой кожурой.

Ах, какой это был сладостный миг! Пожалуй, самое лучшее мгновение в жизни солдата, жаль только, что продлилось оно недолго. Сильный удар тяжелого, тупого предмета – рукояти меча или кистеня – сотряс затылок позабывшего об осторожности воина. Жал тут же потерял сознание и лишь по счастливой случайности не подавился застрявшей в горле кожурой.

Глава 9

Злом за доброи добром за зло

Сон может прерваться по-разному: нежным прикосновением губ любящей женщины, ласкающих твое расслабленное тело, или ушатом холодной воды, вылитым все той же особой прекрасного пола. Но порой отдых прерывается криком, истошным, напуганным криком, и подобное начало нового дня не предвещает ничего хорошего…

Штелер еще не успел открыть глаза и понять, ночь на дворе или день, проспал ли он до раннего утра или только до позднего вечера, когда из коридора донесся пронзительный протяжный визг, сопровождаемый страшным, оглушающим грохотом и раздражающим слух металлическим лязгом. Только что очнувшемуся рассудку моррона потребовалось чуть больше доли секунды, чтобы понять характер и причину потревоживших его звуков: женщина кричала от испуга, какие-то мерзавцы выбивали ударами сапог дверь, и, скорее всего, в его комнату. Как ни странно, крепкие дубовые доски и добротный железный засов оказывали достойное сопротивление агрессивно настроенным чужакам, но, к несчастью, на петлях хозяин гостиницы сэкономил, их с гвоздями вырвало из косяка всего после второго удара.

Четверо вооруженных мужчин ворвались в комнату еще до того, как барон успел вскочить с кровати и выхватить из ножен меч. Сильный удар дубинкой по голове застал моррона врасплох и отбросил обратно, на перепачканное грязной одеждой одеяло. Налетчики действовали быстро и слаженно, сразу было понятно, что это далеко не первый их визит к заспанным постояльцам гостиницы. Двое схватили моррона за руки, плотно прижав их к кровати, а третий цепкими пальцами одной рукой вцепился жертве в горло, другой же достал из ножен и брезгливо отбросил в сторону его жалкий, вызывающий у настоящих бойцов лишь отвращение меч. Что делал четвертый разбойник, барон, пытавшийся сопротивляться, не видел, но понял, как только кисти правой руки сдавили крепкие путы. Его привязывали к кровати, а значит, не собирались убивать. На дюжих парнях не было формы стражи, следовательно, это были всего лишь грабители, позарившиеся на мешок с золотыми под его кроватью.

«Возьмут деньжата и уйдут! Не стоит мне пока дергаться, я после на них отыграюсь: на них и на шкодливом хозяине… Надо ж, сам золотишко присвоить не решился, так бандюг на меня натравил! Ничего, вы у меня все потом получите, и дюжину золотых из добычи потратить не успеете, как станете пищей для червей! Я уж об этом позабочусь», – здраво рассудил моррон, и поскольку сопротивление в данный момент ничего, кроме боли, ему не давало, расслабил мышцы рук и закатил глаза, притворившись, что потерял сознание.

Его спеленали по рукам и ногам примерно за минуту. Довольно плохой показатель, если учесть, что жертва грабежа уже не сопротивлялась, а работа велась вчетвером. После того как последний узел был благополучно затянут, один из налетчиков, как и предполагал моррон, полез под кровать за мешком, но вот остальные господа грабители повели себя странно: один куда-то ушел, второй задернул шторы на окне, а третий выплеснул барону в лицо холодную воду из кувшина. Штелеру показалось, что его собираются допрашивать, но только о чем вести беседы злодеям и жертве грабежа, когда добыча не где-то припрятана, а уже находится у разбойников в руках? К тому же ему не заткнули кляпом рот, хотя при обычном налете это делается в первую очередь.

Совокупность совсем не типичных для поведения разбойного люда фактов натолкнула моррона на довольно неприятную для него мысль. Поздний визит нанесли не обычные ночные злодеи, хоть от позвякивающей в мешке добычи посетители не отказались. Скорее всего, вооруженные дубинками и мечами бугаи состояли на службе у очень влиятельного и богатого господина, не стеснявшегося отдавать своим людям приказы, мягко говоря противоречащие всем нормам приличий и строгим положениям герканского закона. Какими бы дерзкими ни были лихие люди, какой бы безумной отвагой ни пылали их жестокие сердца, но они бы никогда не отважились открыто носить под одеждой кольчуги, а оружие прятали бы под полы длинных плащей. Кроме того, воры, налетчики и убийцы предпочитали совсем иное оружие. Их мечи были почти в два раза короче обычных клинков, они непременно носили с собою кинжалы, которые и к горлу жертвы удобней приставить, да и в замочной скважине при случае можно поковырять, а для бесшумного обезвреживания жертвы использовали удобные удавки. Дубиной по голове били в основном лишь начинающие лиходеи, боявшиеся неправильно накинуть петлю на горло и дать жертве возможность спастись.

Нет, определенно незваные визитеры не принадлежали к числу мастеров грабежа, но что они в таком случае хотели от Аугуста? Ответ на этот вопрос отыскался довольно быстро, его привел в комнату четвертый, отлучившийся на время наемник, и со всей галантностью, на которую был только способен, сопроводил до кровати со связанной по рукам и ногам жертвой. Пленник не поверил глазам, когда порог комнаты робко переступила прекрасная, хоть немного бледная и заплаканная Линора Курье.

«Неужто в женском сердце нет даже крохотного уголка, где могла бы приютиться благодарность? – с горечью подумал моррон. – Я спас красавицу и ее воспитанницу от бесчестия разбойников, я приютил их в своей карете, избавил от опасной пешей прогулки по лесу, не говоря уже о наказании распоясавшихся молодчиков. А что получил взамен, где оно, „скупое женское спасибо“? Дамочка выдала меня даже не властям, а слугам жаждущих моей крови сопляков, неспособных самим постоять за себя… Только вот как же она узнала, где я снимаю угол?»

На этот вопрос, по сути не столь уж и важный, барону пока не удалось найти ответа. Ему просто не дали времени пораскинуть мозгами. Как только прекрасная Линора увидела привязанного к кровати бывшего попутчика, стеснение ее куда-то исчезло, а робость сменилась пламенной яростью.

– Это он, он, господин Гербранд! Он похитил бедняжку Анвеллу! – выкрикнула мгновенно раскрасневшаяся красавица и, сжав маленькие кулачки, ринулась к кровати, явно намереваясь забить ими удивленного барона до смерти.

Наверное, разъяренная женщина могла бы его растерзать, но двое рослых слуг вовремя преградили ей путь и, деликатно подхватив под руки, повели обратно к двери.

– Он и господина барона убил, и лик господина Нарвиса обезобразил! – голосила все рвущаяся и рвущаяся в приступе праведного гнева к кровати Линора. – Пустите ж меня, я сама… собственными руками!

Что же именно с ним хотели совершить маленькие красивые ручки, созданные чтобы не бить, а ласкать, моррон так и не услышал. Двое мужчин вывели женщину, третий наемник тут же занял позицию возле выбитой двери, а тот, кто, видимо, был господином Гербрандом, тяжко вздохнув, уселся на стул и пронзил лежащего на кровати барона холодным, испытующим взглядом. В отличие от госпожи Курье старший из слуг не испытывал к пленнику злости. В его слегка прищуренных, внимательно изучающих моррона глазах не было ненависти, только бесстрастная решимость методично, со знанием дела довести поручение его господина до конца.

Штелер сразу понял, с кем его свела судьба. Такие люди не шумят, не сотрясают воздух пустыми угрозами лютых расправ, а просто задают вопросы и умело принуждают ответить на них. Слуга неизвестного барону господина хотел от него что-то узнать, а после… как только бы он получил нужные сведения, тут же перерезал бы пленнику глотку… Жалость, сомнения и сожаления – категории, свойственные людям, а перед Штелером сидел не человек, а расчетливая машина дознания и убийства.

– Мое имя Филлиол Гербранд, я служу Его Сиятельству графу Анвесту Норвесу, – учтиво представился будущий мучитель и палач. – Был бы ты обычным бандюгой, я бы с тобой не церемонился, совсем по-иному поговорил бы, но сразу видно, ты боец бывалый, а значит, и человек, достойный уважительного подхода. Так вот и ответь мне честно, как солдат солдату, ты зачем все это натворил?

– Что натворил? Когда? – попытался разыграть удивление Штелер, но резкий удар кулака в скулу заставил его передумать и оставить глупые игры в непонимание.

– Скажу тебе честно, – невозмутимо продолжил господин Гербранд, чьи жестокие действия никак не соответствовали спокойному и плавному течению его приятного, мелодичного голоса, – сынок графа – тот еще гаденыш! У меня самого давно кулаки чесались наглому сопляку зубы пересчитать, но, к сожалению, наши желания далеко не всегда соответствуют скудным возможностям… Я тебе искренне благодарен, – признался мучитель и картинно положил руку на сердце, – мне доставляет истинное наслаждение созерцать, как щенок Нарвис шамкает беззубым ртом. И если бы дело касалось только оскорбления, нанесенного непутевому сыну моего господина, я бы приложил к поискам тебя куда меньше усилий. Но ты перегнул палку и зашел уж слишком далеко. Продырявленный тобой Одо умер бы сам через несколько дней, так зачем ты пробрался к нему в дом и прирезал умирающего?

Обвинение прозвучало глупо и смешно, однако Гербранд не шутил, и барону тоже было не до смеху. Штелера обвиняли в бессмысленной жестокости, которую он вовсе не совершал, но самая абсурдная клевета еще поджидала его впереди.

– Ладно, шут с ним, с молодым барончиком, скользкий типчик, щеголь и хмырь, одним словом, особа, недостойная долгого обсуждения, хоть и мечом отменно владел, – изобразил презрение на лице мучитель. – Месть за его смерть – дело герцога и его родни, но вот баронессу ты напрасно обидел…

– Послушай, – пытался вставить слово Штелер, но второй, не сильный, но болезненный удар костлявого кулака, пришедшийся на этот раз по виску, заставил его закрыть рот.

– Я еще не договорил, – учтиво объяснил мотив своего поступка слуга графа Норвеса и мститель за его поруганную честь, – ты лежи-лежи, не волнуйся, я тебя очень внимательно послушаю, но когда придет твоя пора говорить… Не могу понять, если тебе баронесска юная понравилась, так чего же ты в лесу ее отпустил? Почему там не похитил, пока она до дома графа не добралась? Зачем тебе масса неприятностей из-за каких-то любовных глупостей? Или здесь не чуйствами попахивает, а чей-то хитрый расчетец замешан? Не сегодня, так завтра слух о похищении юной прелестницы весь Вендерфорт облетит, а через недельку и до Мальфорна доберется. Хорошего же при дворе будут мнения о моем господине: не смог ни сына своего от унизительных побоев уберечь, ни невесту его защитить. Репутация графа упадет ниже конского хвоста. – Прервав нить усыпляющих размышлений вслух, Гербранд вдруг перешел на крик: – А ну, признавайся, кто тебе приказал хозяина моего осрамить?!

Штелер не мог решить, что из услышанного являлось более нелепой бессмыслицей: уверенное заявление о его шашнях с юной Анвеллой; новость, что языкастый задира является женихом баронессы; обвинение в том, что он прикончил умирающего Одо; или безосновательное подозрение, что он был лишь инструментом исполнения воли врагов графа Норвеса? К сожалению, пораскинуть мозгами и спокойно взвесить степень абсурдности каждого из пунктов ложного обвинения Штелер не мог. Собеседник ждал от него немедленного ответа и в любой миг был готов превратиться в искусного мастера заплечных дел, а затем и в убийцу.

– Никто, – честно признался пленник и напряг скулы, ожидая, что кулак в третий раз опустится на его многострадальную голову.

Моррон ошибся, кулак не коснулся опухшего лица, но зато кованый каблук сапога быстро привставшего со стула собеседника вонзился ему точно в центр живота. Прикусив до крови нижнюю губу, Штелер был готов взвыть от боли, но, к счастью, удержался от опрометчивого поступка. Крики и стоны жертв лишь раззадоривают большинство палачей, а моррону не хотелось проверять на собственной шкуре, из их ли Гербранд числа. В конце концов, его участь могла быть и хуже. Каблук мог опуститься чуть ниже и повредить то, что каждый мужчина привык беречь с детства и до глубокой старости, поскольку не богатырские руки, не широкие плечи и даже не изрытый буграми крепких мышц торс, а именно эта маленькая, неприметная частица тела чуть пониже пояса и составляет мужскую суть.

– Я к тебе отнесся как к равному, но ты не оценил доброго отношения. Что ж, будь по-твоему, продолжай упорствовать… – произнес Гербранд голосом, полным разочарования и печали, а затем со злорадной ухмылкой добавил: —…сколько вытерпишь. А меня всего-то интересовало имя твоего хозяина и где ты прячешь малышку Анвеллу. Право, такие мелочи, мой друг…

Если бы Штелер знал, то непременно удовлетворил бы любопытство настырного собеседника, да только в похищении юной попутчицы он не участвовал, а хозяина у него отродясь не бывало, если, конечно, не считать, что все герканцы служат королю, а все морроны выполняют волю Коллективного Разума. Однако такое откровение вряд ли устроило бы весьма серьезно настроенного господина.

– Викер, – обратился Гербранд к подручному, что стоял у входа, – передай хозяину клоповника, чтобы никого наверх не пускал, затем позови Синра. Генатор пусть пока с госпожой Курье с полчасика в карете посидит, развлечет ее приятной беседой. Наш друг упорствует, придется чуток задержаться. Да, и скажи, чтоб Синр еще веревок с собой прихватил, этих, боюсь, не хватит…

– Так, может, с собой заберем? – робко спросил часовой, косясь на связанного пленника. – Дома-то оно сподручней, в нашей темнице любой соловьем запоет!

– Нет, – покачал головою командир, – нечего всякую дрянь графу под нос таскать… Его Сиятельство не за то нам платит, чтоб в собственном доме от криков по ночам просыпаться, да и сопляк Нарвис все дело испортить может, горяч больно, злобен и мстителен. Здесь спокойней и надежней! Второй этаж почти пуст, да и хозяин наш человек, не впервой ему, лишнего болтать не станет.

Часовой кивнул и быстро ушел. Штелер ненадолго остался с Гербрандом один на один, но так и не успел испытать выпавший ему шанс на освобождение. Веревки, которыми он был связан по рукам и ногам, оказались слишком тугими, и барону удалось лишь слегка их ослабить, когда в коридоре вновь послышалась тяжелая поступь кованых каблуков.

Усилия пленника пропали даром, поскольку двое вновь посетивших комнату наемников сами стали его отвязывать. Для того чтобы добиться от Штелера признания, им нужно было основательно потрудиться над его телом. Доморощенным палачам было куда сподручней, когда объект будущей пытки находится не в горизонтальном, а в вертикальном положении, например раскачивается вниз головою, привязанный за ноги к крюку, на котором совсем недавно висела люстра на восемь свечей.

Как только Синр и Викер развязали веревки на ногах, пленник попытался оказать сопротивление, но острие меча, приставленное смеющимся господином Гербрандом к его кадыку, заставило Штелера смириться с незавидной участью. Окончательно освободив жертву от прежних пут, мучители первым делом содрали с нее местами уже превращенную в жалкие лохмотья одежду, а затем вновь принялись вязать узлы, так ловко скрепляя руки и ноги между собой, что барону было больно даже пошевелить пальцами рук, не то что подвигать кистями да локтевыми суставами. Подготовка допрашиваемого к предстоящим мучениям продлилась не долее двух минут, а затем, как и предполагал Штелер, на его ногах затянули петлю, наемники сняли люстру и, перекинув другой конец веревки через крюк в потолке, подвесили моррона так, что его мгновенно налившаяся кровью голова находилась чуть выше уровня колен палачей.

Определенно, Штелер был не первым, с кем компания наемников проделывала подобный трюк. Работу палачей-самоучек можно было бы считать безупречной, если бы не один маленький, неучтенный впопыхах нюанс. Жертва не могла шевелиться, но могла раскачиваться, а не заткнутый кляпом рот давал ей возможность не только говорить, но и пустить в ход зубы. Когда один из парней приблизился к пленнику, чтобы подтянуть слегка ослабевшую веревку на его руках, барон быстро изогнулся, напрягая до спазмов мышцы живота, немного приподнял верхнюю часть тела, находившуюся в данный момент внизу, и, широко открыв рот, впился острыми зубами в штаны палача как раз чуть пониже ремня. Сперва парень закричал и замахал руками лишь от испуга, но уже через миг, когда резцам моррона удалось прокусить толстую ткань и добраться до плоти, мучитель заголосил и запрыгал по-настоящему.

В воцарившейся на несколько мгновений сумятице пленнику было все равно не спастись, а его жестокий поступок разозлил палачей. Барон прекрасно знал об этом, но, однако, отважился осуществить свой рискованный план. Пока Гербранд с подручным схватились за дубинки и стали методично превращать подвешенное вверх ногами тело в отбивную, Штелер все-таки успел обагрить рот вражеской кровью, правда, пожалел молодого парня и прокусил ему всего лишь пах, а затем тут же разжал зубы и умело притворился, что потерял от побоев сознание.

Обман удался, поскольку деревянные дубинки не только многократно прошлись по торсу пленника, но пару раз опускались и на его голову. Хоть дикий вой рьяно припрыгивающего на обеих ногах наемника и заглушал остальные звуки, но барон все же расслышал приказ Гербранда второму подручному:

– Отведи бедолагу вниз! Пускай хозяин к ране мокрую тряпку приложит да за лекарем быстрее пошлет… Сам при нем пока останься, здесь я один управлюсь…

Наемники быстро ушли, точнее, один утащил на себе другого. Штелер вновь остался с Гербрандом один на один, и хоть его раскачивающееся на крюку, как свиная туша, тело было по-прежнему окутано путами, шанс на освобождение все же оставался. Моррон не надеялся повторить свой случайно удавшийся трюк еще раз, хотя бы потому, что палач был настороже и держался на приличной дистанции от якобы потерявшей сознание жертвы. Слуга графа Норвеса допускал возможность, что пленник вновь попытается укусить за очень пикантное место, но не мог знать, что еще за два месяца до отъезда из Денборга Штелер тесно общался с морроном Мартином Гентаром и что хитрец-ученый, снискавший во многих королевствах славу зловредного колдуна, успел научить подопечного нескольким весьма пакостным и полезным в жизни фокусам.

Один из них мог быть весьма удачно применен именно в подобных ситуациях. Когда палач и жертва остались один на один, между их сознаниями, сознаниями простого человека и моррона, был установлен особый, бессловесный контакт. Для этого Штелеру даже не потребовалось открывать глаза, он просто сосредоточился, «нащупал» мысли находившегося поблизости человека, вклинился в них, подменил их своими и подавил чужой разум так быстро, что уже через какую-то минуту Гербранд превратился в безвольную марионетку, не раздумывая выполнявшую приказы недавнего врага.

Сначала палач освободил моррона и перерезал мечом путы, затем, беспрекословно повинуясь мысленному приказу, снял с себя всю одежду и отдал ее вместе с оружием потиравшей затекшие конечности жертве. В этот миг, миг блаженства и триумфа, барон все же ощутил легкое разочарование и обиду на несовершенство своей природы. К сожалению, этот трюк можно было проделать только с людьми, не чаще раза в год, да и то продолжительность мысленного воздействия, которое можно было бы при определенной степени допущения окрестить «чарами», была весьма незначительной, не долее пяти-десяти минут. Глава наемников вот-вот мог прийти в себя и наброситься на бывшую жертву с кулаками, поскольку оружия у него в руках больше не было.

Штелер не питал к выполнявшему приказ графа наемнику ни личной неприязни, ни иррациональной антипатии, поэтому и не стал доводить дело до примитивного мордобоя. В определенном смысле и Аугуст считал Гербранда «равным себе», поэтому, когда непродолжительная связь между их рассудками уже начала ослабевать, моррон отдал последний приказ, а человек его выполнил в точности и незамедлительно: лег на кровать, свернулся калачиком и заснул крепким сном не ведающего ни житейских забот, ни тревог младенца.

* * *

В Вендерфорте только-только стемнело. Начиналась очередная ночь, возможно готовящая опальному барону массу новых неприятных сюрпризов. Штелер не знал, заканчивался ли этот день или его прерванный налетчиками сон продлился более суток. Но это было не столь уж и важно. Время не имеет значения, когда ты свободен, независим от встреч, событий и дат, когда живешь вне человеческой общности и не имеешь ни перед кем обязательств. Ты сам себе господин и вершишь свою судьбу так, как считаешь нужным и правильным, как тебе советует внутренний голос, не важно чей, твой собственный или глас Коллективного Разума. Морроны не получают приказов ни от собратьев по клану, ни даже от своего создателя. Зов ведет их, лишь указывая направление движения, но никого не тащит на поводу. У воскрешенного бойца всегда есть выбор, был он сейчас и у барона ванг Штелера.

Он мог уйти через окно: выбраться на карниз и спрыгнуть вниз. Высота казалась не очень большой, при падении он не заработал бы даже небольшого синяка, не то что серьезного увечья. Путь к бегству, точнее, к очередному отступлению в войне, которую он вел в родном городе, был свободен, но что-то удерживало Аугуста, что-то не давало ему уйти от врагов, все еще находившихся на первом этаже гостиницы и не подозревавших о его освобождении. Больше его ничто не держало в Вендерфорте. Он выполнил задуманное, он посетил родной кров, и хоть свидание с безоблачным детством прошло совсем не так, как ему мечталось, но изменить Штелер ничего не мог. Барон был слишком слаб, чтобы в одиночку бороться с могущественным существом неизвестной природы, поселившимся в доме его предков, но самое удивительное, Штелер сомневался: а стоило ли идти против затворника вообще? То, что творил колдун в Вендерфорте, конечно, никак не укладывалось в узкие рамки привычной человеческой жизни, но в то же время жестокими методами преследовались благородные цели. Не воровать, не красть, не убивать… колдун как будто учил людей жить в мире друг с другом, и казалось, грешно ему было в этом мешать. Пусть его приемы борьбы за справедливость и были необычайно наивными, способными вселить страх в сердца людей, но не изменить их природу, но зачем бороться с ученым, пытающимся найти правильное решение сложной задачи методом проб и ошибок? Мартин Гентар как-то рассказывал, что ему однажды пришлось провести более сотни неудачных экспериментов, чтобы найти рецепт зелья от выпадения волос. Изменить человечество к лучшему – дело намного более сложное, а значит, и ошибок в будущем колдун допустит куда больше…

Признать за вендерфортским затворником право на поиск или нет, такую задачку Штелер не мог решить в одиночку. Он должен был выбраться из города и как можно быстрее связаться с другими легионерами. К несчастью, его коммуникационная сфера осталась в Денборге, но зато моррон знал, где искать собратьев по клану. И Анри Фламер, и Мартин Гентар пребывали сейчас в Альмире, столице соседней Филании, до которой было всего меньше недели пути.

Да, он мог свободно уйти, и слуги графа Норвеса не были ему помехой. Аугусту потребовался бы всего час, максимум два, чтобы раздобыть в ночном городе хорошего скакуна и, обманув стражу возле ворот, покинуть пределы родного Вендерфорта. Однако у него имелась веская причина остаться.

Колдун играл с ним, и истинная цель этой игры пока оставалась загадкой. Наверняка именно он, хитрый экспериментатор-затворник, подослал в дом графа фантом, выглядевший точь-в-точь как барон. Зачем ему понадобилось похищать юную баронессу ванг Банберг, зачем он учинил жестокую расправу над смертельно раненным бароном по имени Одо, полного имени которого Штелер даже не знал? Хотел ли таким образом колдун удержать свою «мышку» в городе или погубить чужими руками, а может, затворник все еще продолжал свои эксперименты, целью которых было изучение природы морронов, только перенес их из своей «лаборатории» на просторы городских улиц? Барон не знал ответа, но должен был его получить, прежде чем предстать перед остальными легионерами и рассказать им о странных событиях в Вендерфорте.

Итак, жребий был брошен, Штелер задернул шторы и, достав из ножен добротный, но чуть-чуть тяжеловатый для его руки меч, доставшийся ему в качестве трофея от мирно посапывающего на кровати Гербранда, вышел из комнаты в коридор. Он решил встретиться лицом к лицу с теми, кого он даже считал не врагами, а так, небольшими препятствиями на своем пути, крохотными лужицами, через которые можно перешагнуть, даже не замочив подошв сапог.

– Синру уже лучше! Сейчас ему примочку холодную тряпками подвяжут, и я его до кареты доведу, – отчитался перед морроном рослый парень, медленно потягивающий пиво за стойкой хозяина заведения. – А ты что так быстро? Неужто псюль кусючий таким дохликом оказался, неужто опять вырубился?!

Наемник графа Норвеса явно перепутал Штелера с Гербрандом, оно и не мудрено, ведь он сидел спиной к лестнице, и в крошечном холле гостиного двора не было никого, кто бы указал отдыхавшему подручному на его роковую ошибку. Хозяин, да и вся имевшаяся в доме прислуга находились в подсобке, оттуда наперебой доносились их громкие голоса, полные возмущения и одновременно сочувствия. Как нетрудно догадаться, сочувствием обитатели гостиницы прониклись к недавно укушенному наемнику, а свое презрение выражали, естественно, в адрес мерзкого негодяя, опустившегося в бою до использования зубов. Уж как только не окрестили хозяин и его подручные бедолагу барона, вынужденного в неравном бою пойти на крайние меры, какими только проклятиями низкие подхалимы не осыпали его грешную голову. «Подлец, негодяй, ничтожество, мерзкий прыщ, пес шелудивый…» – вот только некоторые из прозвучавших ругательств, притом самые безобидные.

– Ага, вырубился… – с хитрой улыбкой на лице ответил моррон, ничуть не ускорив свой медленный, можно сказать даже величественный спуск с лестницы. – Пару раз по почкам ударил, и хиляк готов…

– Мда, несурьезный народец пошел, здоровьицем хлипкий, – печально покачал головою подручный и поднес кружку с пенистой жидкостью ко рту, чтобы сделать следующий глоток.

И тут до безмятежно расслабившегося головореза вдруг дошло, что голос, прозвучавший у него за спиной, ничуть не похож на грудной баритон его командира, да и Гербранд не стал бы поощрять, что его подчиненные бездельничают, пока он трудится в поте лица, притом в прямом смысле этого слова. Не выпуская из рук кружки, наемник схватился за лежавший на стойке меч и собирался развернуться, однако не успел он и привстать с табурета, как его затылок сотряс удар тяжелого предмета. Штелер не стал метать удобную для броска дубинку, в этом просто не было необходимости. Противник обнаружил обман слишком поздно, и за это время барон успел подойти к недотепе вплотную.

Флегматично созерцая, как обмякшее тело сначала опустилось на стойку, а затем медленно сползло на пол, барон вложил в ножны свой меч и подобрал клинок наемника. В последнее время он слишком часто терял оружие, и небольшой запас смертоносной стали ему совсем бы не помешал.

Третий противник находился в подсобке, и хоть он был после недавней травмы совсем не опасен, но хлопотавшая возле него челядь могла натворить много бед. Вряд ли кто из трусливых прислужников во главе с самим хозяином двора осмелился бы напасть на вооруженного злодея, уже обезвредившего двоих умелых бойцов, но они могли поднять шум, едва он переступил бы порог заведения. А шум и суета, как известно, мешают творить великие дела!

Долго не раздумывая, поступает ли он хорошо или плохо, Штелер быстро перепрыгнул через стойку, захлопнул за спинами челяди дверь подсобки и задвинул тяжелый засов. Изнутри раздались возмущенные крики, лекари-самоучки оказались не только взаперти, но и в кромешной темноте, что, впрочем, ничем не грозило их здоровью, а следовательно, ничуть не могло потревожить расчетливое сердце моррона.

Немного прислушавшись к доносившимся из-за двери голосам, а также к интенсивной дроби кулаков по дубовым доскам, барон счел звуковой фон слишком громким и поэтому крайне нежелательным для проведения последней стадии пока успешно осуществляемой операции.

– Еще раз рявкнете, притон запалю! – предупредил моррон негромко, но уверенно.

Удары кулаков и ругательства мгновенно стихли. Видимо, его скромная персона уже снискала среди челяди определенную репутацию, и никто из прислуги не отважился сомневаться, что жестокосердный и крайне опасный преступник решится воплотить в жизнь свою угрозу. Сгореть заживо, да еще ни за что, никому не хотелось.

Задерживаться долее в холле Штелеру было незачем. Хоть барон еще не нашел отобранного у него мешка с золотыми, но вряд ли наемники отдали случайно попавшуюся им в руки добычу на сохранение хозяину гостиницы. Скорее всего, остаток его состояния мирно поджидал законного владельца в карете, стоявшей неподалеку от входа. Кстати, в ней же томилась в ожидании конца затянувшегося «мужского разговора» ненавидящая его всем сердцем Линора. Конечно же, скучавшую даму охранял бдительный кучер и еще один наемник, однако моррон твердо решил побеседовать с ворчливой воспитанницей баронессы, и парочка раззяв, пусть даже при оружии, не могла его остановить. Дело было даже не в том, что Аугусту хотелось изменить ложное представление о его персоне, сложившееся у весьма импульсивной, довольно вздорной и опрометчиво судящей о людях госпожи Курье. Ему нужно было узнать, что именно случилось в ночь похищения Анвеллы, что именно обвинявшая его в преступлении дама видела собственными глазами, а что лишь являлось ее досужими домыслами.

Хоть нога так и тянулась вышибить дверь заведения, в котором с ним так негостеприимно обошлись, барон сдержался и, взявшись за круглую ручку, как все приличные люди, открыл ее рукой. Лицо моррона ласково лизнул приятный вечерний ветерок, а колокол на часовне поприветствовал его съезд из гостиницы, пробив ровно десять раз. До полуночи, то есть до поры, когда в Вендерфорте начинали твориться нечестивые чудеса, оставалась еще добрая пара часов. Этого времени моррону вполне хватило бы, чтобы угнать карету вместе с ее прекрасной, но несдержанной на язык пассажиркой, привезти ее в ближайший укромный уголок и спокойно, вдали от посторонних глаз и ушей, побеседовать со вздорной наставницей, а там уж и решить, что ему следует дальше делать: немедленно покинуть город или благородно, но безрассудно отправиться на спасение юной баронессы?

Уверенным, однако небыстрым шагом Штелер направился к экипажу. Он не хотел спугнуть кучера, хоть и сонного, но все-таки по выработанной годами извоза привычке вполглаза наблюдавшего за всем, что происходило вокруг. Неспешные движения и расслабленная, вальяжная походка почти сделали свое дело. До поры до времени кучер не обращал на него внимания, барону удалось, не поднимая шума, проделать большую часть пути, однако, когда до кареты осталось совсем ничего, каких-то жалких пять-шесть шагов, бородатый часовой нелюбезно поднял тревогу. Наверное, глазастый мужик узнал камзол, до недавней поры принадлежавший господину Гербранду. Иного объяснения провалу затеи Штелер не нашел: в лицо кучер барона не мог знать, а неспешная походочка обманщика была безукоризненна.

Бросив поводья и даже не подумав воспользоваться висевшей на поясе дубиной, кучер спрыгнул с козел и тут же припустился во всю прыть наутек, нарушая тишину готовящегося ко сну города душераздирающими криками: «Стража, на помощь! Стража, режут! Мясник вернулся!»

«Во народ, лишь бы ярлык привесить! – с легкой иронией подумал Штелер, естественно не пожелавший гнаться за орущим дурнем, но ускоривший шаг, чтобы быстрее достичь дверцы кареты. – Чуть что – мятежник, а парочку мерзавцев утихомирил – сразу мясником нарекли… Не любят людишки копаться в сути вещей!»

Вопли беглеца существенно осложнили задачу, во-первых, потому, что в дальнем конце улочки появился быстро бегущий патруль, а во-вторых, поскольку дверца кареты открылась и оттуда моррону навстречу выскочил готовый к бою наемник. Штелер отдал противнику должное, тот был не трусливого десятка и кое-что умел.

Прежде всего охранник притихшей в карете госпожи Курье выстрелил из пистолета, разрядив оружие почти в упор моррону в живот. Расстояние было настолько малым, что барону не удалось уклониться от смертоносного свинца. Пуля разорвала ткань его нового камзола, а заодно и проделала довольно большое отверстие в добротном кожаном ремне. То, что злодей не упал, корчась и извиваясь от боли, а лишь слегка покачнулся и, скрежеща стиснутыми зубами, достал из ножен меч, хоть и смутило слугу графа, однако не повергло его в замешательство. Не дожидаясь, пока преступник ударит первым, наемник сделал выпад, и лезвие его меча быстро понеслось к груди моррона.

Барон не отпрянул, не ушел вбок и уж тем более не думал парировать удар, нанесенный с близкой дистанции, на это ему все равно не хватило бы времени. Вместо этого он резко присел, позволив лезвию пронестись у него над головою, а затем, развернув корпус вполоборота, выбросил вперед левую руку, ухватился за «рабочую» руку противника чуть повыше локтевого сустава и резко рванул на себя. Не успевший выйти из выпада наемник мгновенно потерял равновесие и упал, повалился, как тюк с мукой, наземь и уже в следующий миг не помышлял о сопротивлении, поскольку ему в лоб врезалась увесистая рукоять меча.

Моррон видел Линору. Она была так близко… бледная, сидела в карете и дрожала от страха, вполне разумно предположив, что «вендерфортский мясник» на этот раз пришел по ее душу. Штелеру хотелось бы как-то разубедить наставницу похищенной баронессы, найти нужные слова, чтобы привлечь ее на свою сторону и заставить рассказать о происшествиях прошлой ночи, но, к сожалению, эта задача была невыполнима при данных условиях. Трудно проявить чудеса красноречия, когда в простреленном животе бушует костер боли и адское пламя пожирает поврежденные внутренности. К тому же неусыпная стража была уже невдалеке, в каких-то жалких двадцати шагах от экипажа. Четверо солдат продолжали бежать, быстро приближаясь к месту схватки, а двое уже вскинули мушкеты и готовились угостить преступника новой порцией свинца.

В запасе у Штелера было не более пяти секунд. Как можно за такое краткое время завоевать доверие враждебно настроенного к тебе человека, да еще получить от него нужные сведения? Однозначно никак, поэтому моррон не стал попусту тратить время на нелепые заверения вроде: «Это не я!» или «Меня невинно оклеветали!» Линора никогда бы ему не поверила, тем более если она действительно хоть что-то видела собственными глазами. Подстраиваясь на ходу под неблагоприятно сложившиеся для него обстоятельства, барон решил изменить тактику разговора. Стараясь не думать, о разрывающей его изнутри боли, барон подбежал к приоткрытой дверце кареты, рывком распахнул ее и на одном дыхании выпалил в лицо испуганно сжавшейся в дальнем углу наставницы:

– Харчевня «Крылышко куропатки»… ровно в полночь. Жду одну! Не придешь иль с кем-то заявишься, Анвелла умрет!

Огорошив и без того напуганную женщину жестким ультиматумом, Штелер схватил лежавший на сиденье кареты мешок с золотом и быстро захлопнул дверцу. Барон понимал, что поступил крайне жестоко и недостойно, но зато был абсолютно уверен, что красавица придет на назначенную им встречу и не приведет с собой ни стражу, ни слуг графа Норвеса.

Преследователи были уже в каких-нибудь десяти шагах. К счастью, бегущие стражники мешали точно прицелиться стрелкам. Грянувшие один за другим выстрелы из мушкетов лишь сотрясли воздух и напугали уже надевавших ночные колпаки жителей, но не причинили вреда моррону. Пули пролетели совсем близко, одна даже шваркнула по дверце кареты, ободрав с нее краску, но не причинила живой мишени никакого вреда, разве что пара острых щепок вонзились барону в левую щеку.

Наверное, моррон мог бы победить в неравном бою с шестью стражниками, да только в кровопролитии не было смысла. Стражников в Вендерфорте великое множество, а он всего один и должен себя беречь для выполнения куда более важных задач, чем бессмысленные уличные потасовки.

Рыча и одновременно обливаясь слезами от выворачивающей кишки наизнанку боли, барон бросился бежать, надеясь скрыться от блюстителей общественного спокойствия в ближайшей подворотне. Никак не желавшая угомониться резь в животе необычайно замедляла его движения, но, к счастью, стражники изрядно подустали от долгой пробежки в тяжелых доспехах да так и не сумели его догнать. Забежав во двор небольшого дома, моррон довольно шустро, учитывая обстоятельства, залез на крышу старенького сарая, пробежался по ней, спрыгнул, еще пробежался, с грехом пополам перевалился через высокую ограду и только там позволил себе остановиться и немного перевести дух.

За деревянными досками забора царила абсолютная тишина. Он убежал, стража потеряла его след, а жители дома, на задворках которого он оказался, уже закрыли ставни и наверняка благополучно и благонравно, как это и полагается степенным горожанам, отошли ко сну.

До назначенной встречи в харчевне оставалось чуть меньше двух часов, а моррону еще нужно было успеть где-то раздобыть плащ. Человек, разгуливающий по городу с дыркой в животе и в залитом кровью камзоле, не может не вызвать подозрений, и дальше первого поста стражи он не пройдет.

Едва успокоив сбившееся во время бега дыхание, Штелер пытался собраться с мыслями и сообразить, что вернее: ограбить ли одну из уже закрывшихся на ночь лавок портных, влезть ли через окно в находившийся перед ним дом и тихонько покопаться в гардеробе спящих обитателей или поступить еще проще – сорвать плащ с припозднившегося прохожего.

К сожалению, оптимального решения этой непростой задачи он так и не нашел. Ослабевший после ранения организм настырно требовал отдыха, и барона совсем неожиданно потянуло в сон. Аугуст упорно пытался сопротивляться внезапно навалившейся на него дреме, но, кроме натертых глаз да век, его усилия ни к чему не привели. Голова закружилась, мышцы тела сами собой расслабились. Закрыв глаза, барон сперва сполз спиной по забору на землю, а затем, не в состоянии удержать свое тело даже в сидячем положении, бессильно завалился набок и тут же заснул.

* * *

В забытье не ощущаешь времени. Оно летит незаметно, и трудно сказать, сколько ты провел в беспамятстве: час, день, а может, и год. Когда Жал приходил в сознание, то ему далеко не всегда удавалось открыть глаза. Похоже, ему в веки влили свинец, такими они были тяжелыми. В эти мгновения он не ощущал окружающий мир, не знал, что творится вокруг и где лежит его обессиленное тело. Зато голова наполнялась мыслями, притом чужими, непонятными обрывками не связанных между собою фраз, звучащих почему-то на неродных для него или совсем неизвестных языках:

– При ковке главное – следить за работой мехов… Плавне, плавне на рычаг дави! – кричал рассерженный гном.

– Когда они в пехоте нашей завязнут, вот тут конница и ударит! – заглушил бас кузнеца-гнома мяукающий голос виверийского полководца.

– Хорошо пивко пробрало! Эх, девок бы щас! – коверкал слова филанийского языка охмелевший шевариец.

– Квендо армис непэра! Диатока монва осцело… къерг! – звонко смеялась молоденькая девица на языке, который сержант не только не знал, но даже ни разу в жизни не слышал.

– Гирб, точнее молотом бей! Эк чудо-секирка получится!