В когтях ястреба

– Хорошо, – на удивление быстро согласился колдун уже голосом Мартина Гентара, – хотя я лично сильно сомневаюсь, что вы, человек… извините, моррон благородного происхождения, представитель такого знатного и славного рода, осмелитесь поганить полы в доме ваших предков… Фи!

– А ты еще Лоркиным голоском пропищи, и увидишь, что выйдет! – продолжал веселиться Штелер, которому было так приятно хоть ненадолго, хоть немного выйти за жесткие рамки отведенной ему роли подопытного кролика, на котором испытываются новые виды иллюзий.

– Второй раз «фи», господин барон! – с укором произнес затворник. – Как не стыдно так отзываться о когда-то любимой женщине? Она же вас все-таки любила, в определенном смысле, по-своему… – съехидничал напоследок враг.

– Все мы кого-то любим, я вот крольчатину обожаю, а дамочки разбитые сердца с пикантным соусом из скупых мужских слез деликатесом считают, что с того? – прокричал моррон в пустоту. – А время, время свое ты сам тянешь. Можешь не выходить, коль рожи своей стесняешься, давай так поговорим, но по делу!

– Нет у меня с тобой никаких дел и быть не может, – с тяжким вздохом произнес мерзкий колдун голосом Анри Фламера и замолк.

Сколько ни взывал моррон в пустоту, сколько ни пытался разозлить или задобрить колдуна, а ответом были лишь молчание и омерзительный запах, вдруг откуда-то появившийся в холле. Вначале Штелер принюхивался, пытаясь определить его природу и источник, но затем был вынужден оторвать от подкладки рваной штанины лоскут материи и заткнуть им нос, настолько сильными и отвратными оказались быстро распространившиеся по помещению флюиды. Колдуну надоело ждать, надоело, что гость просто сидит и не идет в новую западню, навстречу новому испытанию. Когда антракт между актами затягивается, служащий театра использует колокольчик, но затворник знал куда более действенное средство, чтобы заставить единственного актера выйти на сцену и продолжить прерванное представление.

Первым делом барон направился к лестнице, но не смог не только ступить на нее ногой, но даже взяться за перила. Путь наверх, к апартаментам и залу торжеств, преграждал невидимый барьер, который не могли преодолеть ни твердое, ни жидкое тело. О последнем экспериментируемый моррон узнал, поскольку с досады плюнул на лестницу. Не просто капля слюны – а символ досады и презрения – на секунду повисла в воздухе, а затем медленно поползла вниз, оставляя на прозрачной поверхности барьера неприятного вида след.

Крайняя дверь слева, ведущая к комнатам прислуги и в кухню, была запертой изнутри, так что барону пришлось отказаться от надежды подобрать потерянное в бою с иллюзией симбиота оружие. Из трех остальных дверей открылась лишь крайняя справа, и то не с первой попытки, как будто злодей-невидимка придерживал ее изнутри, решив в отместку немного поиздеваться над осмелившимся ему перечить подопытным.

Уверенность, что затворник проводит над ним жестокий эксперимент, все крепла и крепла в сознании моррона. Штелер правильно определил гнусные помыслы ученого мужа, но только ошибся с целью и задачами проводимого не без его активного участия исследования. Не знающий ни жалости, ни сострадания колдун не испытывал свои иллюзорные творения на прочность, а изучал особенности организма моррона, подвергая его различного рода воздействиям. Если за первой дверью он проверял смекалку и живучесть моррона в бою с превосходящим по силе и вооружению противником, то во втором «акте», точнее сказать, стадии эксперимента тело Штелера исследовалось на предмет воздействия различных ядовитых веществ и резкого перепада температур.

Едва барон переступил порог такого же темного, как и первый, коридора, ему на голову тут же свалилась скользкая, шипящая веревка, на поверку оказавшаяся виверийской гадюкой, чей яд был настолько опасен для человека, а повадки так непредсказуемы, что ловить ее отказывались даже самые опытные змееловы. Аугуст промучился с извивающимся, выскальзывающим из рук существом чуть больше минуты, прежде чем наконец-то сумел сбросить ее с себя и растоптать сапогами. За время борьбы гадюка укусила его четырежды: два раза в лицо, третий раз в руку и четвертый – за место, столь дорогое каждому человеку, которое любой уважающий себя мужчина никогда не выставляет напоказ ни в присутствии дам, ни в обществе кавалеров. К счастью, уже на третьем укусе яд гадюки иссяк, и барону не грозила боль в нижних полушариях, ему с лихвой хватило неприятных ощущений и в верхних…

Пораженная рука и щека мгновенно распухли, Штелер почувствовал, как невидимый огонь пожирает его изнутри, быстро распространяясь по телу и заставляя кости ныть, а мышцы произвольно сокращаться. Глаза моррона чуть ли не лопнули в попытке вылезти из орбит, а гортань так распухла, что вместо крика из нее вырвался лишь сдавленный хрип, напоминающий рычание кота, заметившего поблизости соперника. К счастью, мучения продлились недолго. Организм моррона быстро нейтрализовал агрессивное инородное вещество и вывел его наружу в виде обильного потоотделения. Наверное, увиденное весьма поразило экспериментатора, следившего за страданиями гостя и засекавшего время, за которое моррон справится с недугом. Подобное любопытство должно было определенно разозлить Аугуста, но вызвало лишь злорадную ухмылку на его лице. Дело в том, что ученый затворник не соблюдал чистоту эксперимента и, как следствие, получил сомнительный результат. Во-первых, все морроны разные, воскресли при сходных, но все же весьма отличающихся друг от друга обстоятельствах, и та энергия павших в боях, что возвратила к жизни и подпитывает их организмы, имеет целый набор отличий. Что проверено на одном, нельзя перенести на всех, так что усилия экспериментатора оказались бессмысленными. И во-вторых, Штелер и сам не знал, слышит он Зов Коллективного Разума или нет, можно ли воспринимать видения как сигналы, получаемые от высшей субстанции, объединяющей все человечество. Моррон, слышащий зов, и тот же самый моррон, но в обычное время – два различных существа с разительно отличающимися возможностями и степенью уязвимости.

Злорадство продлилось недолго, барон опомнился и, побоявшись, что наблюдатель сможет прочесть его мысли, убрав ухмылку с лица, изобразил на нем злость и попытался загнать весьма порадовавшую его догадку в самый далекий уголок сознания, туда, куда не смог бы добраться колдун. Буквально через пару шагов достойно выдержавшего смертельные укусы гадюки барона подстерегало новое испытание. Одна из дверей открылась, и на него набросились несметные полчища ядовитых пауков, скорпионов и каких-то мелких противных жучков. В борьбе за свою жизнь бывший полковник, как и подобало офицеру доблестной герканской армии, расправился со всеми тварями, но его нижняя часть тела распухла от укусов. Одним тварям удалось забраться по ногам и искусать Штелера от поясницы до колен, другие каким-то чудом сумели прокусить довольно прочную кожу сапог. На нейтрализацию яда организму моррона потребовалось чуть больше времени, чем после укуса змеи, болевые ощущения были примерно теми же, но вот что странно: едкая слюна насекомых вызвала побочный эффект. Барону вдруг захотелось женщин, не одну, не двух, а никак не меньше целой дюжины.

Борясь с похотливым желанием, которое все равно не было возможности удовлетворить, Аугуст дошел до конца коридора, где его ожидал финальный сюрприз. Сначала из стены полыхнуло пламя, от которого моррон успел уклониться и поэтому лишь слегка подпалил рукава да заработал пару несущественных ожогов, успевших пройти еще до того, как стены и двери покрылись толстой коркой льда, а в доме стало холодно, как в самую лютую зиму на далеком севере. И это испытание было пройдено успешно, Аугуст хоть и продрог до кости, но не замерз, а его тело не потеряло способности двигаться.

Видимо, затворник решил, что вторая фаза эксперимента закончена и перед тем, как приступить к третьей, увы не заключительной, не мешало бы выгнать «лабораторную мышку» из тупика в конце коридора. Для этого колдун также использовал температурное воздействие: он усилил мороз в тупике и ослабил его ближе к выходу, так что моррон был вынужден побежать обратно и снова выйти в холл.

Как только Штелер покинул коридор, дверь за ним тут же захлопнулась и, сколько он ни дергал за ручку, уже не открылась. Зато другая дверь распахнулась сама собой, приглашая подопытного барона зайти. Аугуст принял приглашение, поскольку ничего иного ему не оставалось. Он мог просидеть в холле и день, и два, но затворник все равно не выпустил бы его на свободу. Как ни странно, на бывшем складе оружия, одежды и домашней утвари моррона поджидало испытание не телесного, а душевного свойства. В одном углу красовался стол, изобилующий ароматно пахнущей едой, от вида которой слюнки текли, и изысканной выпивкой, уже разлитой в десятки кубков и бокалов. В другом уголке танцевали три прекрасные танцовщицы, призывно строя гостю глазки и покачивая аппетитными бедрами. В третьем углу высились полки со старинными книгами в кожаных переплетах и древние манускрипты, наверняка хранящие в себе сокровенные таинства. И, наконец, в четвертом (тут затворнику явно отказала фантазия) три сундука с откинутыми крышками поблескивали разноцветной россыпью драгоценных камней и золота.

Затворника интересовало, в какой из углов моррон прежде всего направится. Этим экспериментом он наверняка пытался определить, насколько значительные изменения претерпевает разум человека при перерождении его в моррона: насколько сильны врожденные инстинкты и в какой степени их контролирует здравый смысл. Яства с выпивкой, женщины и богатство прельщают животное, неразумное начало. Еще не успев подумать, любой мужчина сразу накинулся бы на одно из трех благ, умный человек предпочел бы богатство, поскольку золото и драгоценности способны на всю жизнь обеспечить его и едой, и женщинами, и многим другим, чего только не пожелает его пресытившаяся душонка. Существа же высшего порядка, каковыми считали себя многие эльфы, вампиры и ученые мужи, обратили бы свои взоры прежде всего к книгам, поскольку в толстых томах и полуистлевших манускриптах скрывались знания, способные дать не только богатство и долголетие, но и власть над другими людьми, а значит, и неограниченную свободу. Желание стать всесильным, как бог, и повелевать у высших форм разумных существ куда сильнее, чем примитивные инстинкты. Затворник явно хотел определить степень разумности морронов, но Штелер понял его замысел и из вредности разочаровал. Даже не глядя в сторону красоток, книг и злата, барон набросился на еду и стал жадно запихивать в рот руками большие куски мяса и зелени, жадно запивая снедь вином, большая часть которого оказалась на его потрепанном платье. Он вел себя, как животное, позабыв о приличиях и столовых приборах, и от души веселился, представляя, как разочарован сейчас колдун.

Созерцание обжорства очень быстро утомило наблюдателя, поэтому он решил закончить эксперимент, не дав гостю вдоволь насладиться яствами. Не успел Штелер и глазом моргнуть, как еда превратилась в уголь, стол в поленницу дров, сундуки со златом и драгоценностями – в мешки с истлевшим зерном, а обольстительные красавицы – в трех серых грязных крыс, подвешенных к потолку в клетке.

– Опять тебя поморозить или сам в холл вернешься? – милостиво снизошел до разговора весьма разочарованный, судя по голосу, результатом эксперимента исследователь.

– Ага, сам, – ответил Штелер с набитым ртом, – вот только угольком сейчас отплююсь и вернусь.

– Можешь не усердствовать, – не скрывая презрения, ответил колдун, – что к тебе в брюхо успело попасть, в уголь не превратилось…

– Вот за это спасибочки, – издевался моррон, – ужасно не люблю регрессивный процесс, ну то есть когда еду обратно….

– Я понял! – не выдержав, выкрикнул разозленный колдун, но потом быстро взял себя в руки и замолчал.

За четвертой дверью Штелера ожидало последнее и наверняка самое сложное испытание. Но, видимо, крайне разочарованный результатом предыдущего эксперимента колдун его отменил. Моррон беспрепятственно прошествовал через кладовку, ожидая, что вот-вот из-за мешков на него набросится страшная тварь или начнет обольщать иллюзорная красавица, и нашел дверь, как ни странно незапертую, за которой скрывалась винтовая лестница, ведущая в подвал. На всякий случай приготовившись к самому невероятному повороту событий, Аугуст спустился в темницу, озираясь по сторонам и прислушиваясь к каждому мышиному писку, вышел через нее в винный погреб и обнаружил отодвинутый в сторону пустой бочонок, за которым скрывалась дверь потайного прохода.

Возле двери лежал утерянный в схватке с рыцарем меч, знак того, что затворник его отпускал, однако барон не верил в добрые и бескорыстные помыслы как людей, так и иных существ, считавших себя высшими. Ни один ученый муж не способен отпустить «лабораторную мышку» на волю, даже если эксперимент уже завершен. Руководствуясь разумной бережливостью, он придержит подопытное существо до следующего испытания. К тому же моррон был отнюдь не беспомощной, безобидной мышкой! За помощью к инквизиторам он бы, конечно, обращаться не стал, и об этом затворник догадывался, однако оскорбленный барон мог доставить много неприятностей в будущем, например призвать в город собратьев по клану, чтобы расправиться с колдуном и вернуть себе дом.

Довольно долго Штелер колебался, не зная, идти ли в тайный проход, в котором наверняка имелись коварные ловушки, или остаться и поискать иной выход. К тому же, с одной стороны, цель его визита не была достигнута и следовало остаться, а с другой – колдун не желал говорить с ним и у моррона не имелось ни единого средства, чтобы принудить затворника к беседе. В конце концов, придя к разумному заключению, что его затея провалилась и остается только одно – как можно быстрее покинуть дом, барон с опаской шагнул в потайной проход. Иного тайного выхода могло и не быть, к тому же колдун так ловко обходился с живой и неживой материей, что, скорее всего, просто не дал бы барону вернуться из подвала в дом.

Около получаса Штелер промучился в кромешной мгле, постоянно запинаясь о торчащие из земли коренья и зарабатывая синяки да ссадины, натыкаясь на прогнившие доски, торчавшие из разрушенных временем деревянных стен. Затворник хоть и отдал напоследок меч, за что моррон был ему благодарен, но лучше бы оставил у выхода факел. Наконец-то впереди замаячила узенькая полоска света, вселившая в сердце барона надежду на скорый отдых в теплой и мягкой постели. Однако сон пожаловал к Штелеру в гости гораздо быстрее, чем он мог предположить. Как только он выдавил плечом такую же прогнившую, как и стенки, дверцу и сделал первый глоток свежего воздуха, голова барона закружилась, а не повинующиеся его воле глаза закрылись сами собой. Он заснул, даже не успев выбраться из подземелья.

Глава 8

Два неприятных снаи одна коварная иллюзия

Рука опять дрогнула, дрогнула в последний момент, когда он уже спускал тетиву. Короткая стрела с жалкими остатками оперенья, жужжа, подобно разозленной пчеле, отправилась в недолгий полет и уже через миг с хрустом вонзилась в ствол дерева. Сидевший на ветке тетерев вспорхнул и тут же скрылся в густой зелени крон.

Это был уже третий промах за день. Разозленный очередной неудачей Жал переломил о колено неповинный в его слабости лук и отбросил обломки в кусты можжевельника. Он не хотел больше стрелять, не хотел охотиться, поскольку его усилия все равно оказывались бесполезными, жалкими потугами раздобыть хоть немного еды. Еще вчера он винил в неудачах плохонький, рассохшийся лук, случайно подобранный где-то на улицах Кодвуса, и горевал, что при нем нет его арбалета, так неосмотрительно выброшенного на Стене. Но сегодня Жал посмотрел правде в глаза и честно признался себе, что причина промахов крылась в нем, а не в самодельном неточном оружии. Как бы ни слаба была натяжка тетивы, как бы ни изогнута была рассохшаяся древесина лука, а промазать в большую птицу с каких-то десяти шагов опытный стрелок просто не мог. Точно не мог, конечно, если он до этого не скитался по опустевшей чаще в течение трех мучительных дней, за которые ничего не ел, а пил лишь росу, слизывая холодные капли со стволов деревьев да пожухшей листвы. Отсутствие пищи истощало его и без того ослабевшее тело и весьма затрудняло охоту. Замкнутый круг, из которого был лишь один выход… долгая, мучительная голодная смерть.

«Это был тетерев! Огромный, жирный, вкусный тетерев! Он был здоров! Я точно видел, он был не плешивый… Мой шанс, мой последний шанс выжить, – бессильно опустившись на колени, бормотал Жал. – Я все испортил… Нужно было лишь собраться, на миг унять дрожь. Да я вслепую мог в него попасть, если бы не проклятая рука!»

Голод обостряет чувства. Тихо подкравшийся зверь не издал ни звука, не шелохнул даже ветки на разросшемся кусте, но отчаявшийся солдат вмиг почувствовал угрозу, исходившую из-за спины, почувствовал опасность, как будто у него на затылке открылся пресловутый третий глаз. Хищник резко оттолкнулся всеми четырьмя лапами от земли, на краткий миг взмыл в воздух в прыжке и чуть-чуть не успел приземлиться человеку на спину. «Чуть-чуть, едва, почти…» – как много глубокого смысла скрыто в этих простых словах!

Действуя скорее инстинктивно, нежели по расчету, Жал повалился на правый бок и выставил острием вверх выхваченный из ножен меч. Сильный толчок, и ослабевшая кисть сама собой разжалась, выронив окровавленное оружие. Однако дело было сделано… На сержанта повалилась рычащая, тяжелая, теплая, извергающая поток липкой горячей жидкости туша. Подобно телу убитого сержантом на Стене врага, умирающий зверь придавил человека к земле.

Жал с трудом скинул с себя еще дышащее тело, хотя хищник весил куда меньше того проклятого орка. Солдат, кряхтя, поднялся, сел, а только затем осмелился открыть закрывшиеся сами собой со страху глаза. Это был волк; огромный, матерый волчище, но, к сожалению, такой же плешивый, как большинство живности в этом гиблом, наверное проклятом орковскими шаманами лесу.

Несмотря на то что клыки испускавшего дух волка по-прежнему грозно скалились, а в его желтых глазах еще не угасла жажда крови и плоти, вид его вызывал отнюдь не страх и не гордость, что удалось одним точным ударом сразить такого опасного врага. Стоя над поверженным хищником и мерно пошатываясь на подкашивающихся ногах, Жал чувствовал лишь отвращение и жалость. Зверь был ослаблен, был обречен на смерть еще до того, как острое лезвие клинка вспороло его брюхо. Он страдал, причем не только от голода, но и от жуткой болезни, наверняка неизвестной людским эскулапам.

Темно-серая шкура волка была неестественно сальной, как будто кто-то ради шутки вылил на зверюгу ведерко жира или искупал его в чане с топленым маслом. Посеченные, поседевшие на кончиках волоски странным образом торчали вверх, словно иголки напуганного дикобраза. Волчий хвост, облезший до последнего волоска, от основания до кончика был покрыт гнойничковой коркой и, поскольку неподвижно лежал на траве, весьма походил на уродливый корень большого растения, неизвестно как и зачем высунувшийся из-под земли. На все еще вздымавшемся при дыхании боку отчетливо виднелись три покрытые узелками гноящихся язв залысины. Из распоротой брюшины сочилась кровь, но не красная, не багровая, а темно-зеленая, поскольку перемешалась с гноем, вытекающим из разрезанных мечом внутренностей.

Это были метки той страшной болезни, что пожирала не только лесное зверье, но и прошедшие через дикие чащи отряды воинственных орков. Впервые Жал натолкнулся на труп с такими отметинами два дня назад. Высокий и плечистый даже для обитателя Шермдарнских степей, воин сидел, опираясь спиной на молоденькую сосну. От тяжести его грузного тела бедное деревцо согнулось и почти касалось верхушкой земли. Орк был абсолютно лишен волосяного покрова, как будто его ради забавы обрили боевые товарищи. Могучие лапы покрывала гнойная, потрескавшаяся корка, а из-под надвинутого на лоб шлема и сползшего набок нагрудника сочилась точно такая же вязкая масса, отвратительная с виду и ужасно дурно пахнущая. С тех пор бывший сержант видел не один десяток изуродованных язвами трупов. Неизвестно откуда появившийся в лесу мор не щадил ни врагов, ни иной живности, но вот что странно: он как-то слабее, медленнее действовал на зверей и птиц, чем на вражеских воинов. За два дня скитаний по лесу Жалу еще ни разу не попадалась полностью облысевшая дичь.

«Дальше идти нельзя! Уж лучше с голоду сдохнуть, чем заживо сгнить, как тот орк! – все еще наблюдая, как медленно умирает волк, размышлял едва не теряющий от зловония сознание сержант. – Зараза идет по пятам могучей орковской армии и будет преследовать чужаков, пока не изведет их всех до последнего воина! Пока не поздно, пока сам эту дрянь не подхватил, нужно возвращаться в Кодвус… А что делать там? Куда отправиться дальше? Сколько я еще выдержу без еды? Не важно, пока это не важно… Быстрее прочь отсюда! Что бы ни случилось, что бы мне на роду написано ни было, я не хочу, чтоб мой труп выглядел ТАК!»

* * *

Похоже, змее, проползавшей по спине барона, не понравился запах, исходивший от потного, облепленного комочками земли тела, а быть может, она среагировала на резкое движение рукой, случайно совершенное спящим. Как бы там ни было, а проснулся моррон от боли, причиненной укусом маленьких зубок в шею. Новая порция яда быстро распространилась по организму, но потеряла свою силу еще до того, как ловко перевернувшийся с живота на спину Аугуст изловил обидчицу за скользкий хвост и, не раздумывая, защищалась ли тварь или вознамерилась полакомиться крохотными кусочками его плоти, свернул ей шею. Впрочем, Штелер мог и не совершать акт возмездия, поскольку змея и так умерла бы от десятой доли капельки его крови, попавшей при укусе в ее примитивнейший организм. Кровь моррона являлась смертельным ядом не только для вампиров, но и для всех насекомых, зверей и рептилий, вознамерившихся им полакомиться.

В первые мгновения в слегка одурманенной голове была пустота. Аугуст пытался понять, каким образом он очутился в подземном проходе, бывшем немного пошире лисьей норы. Наконец-то память вернулась, моррон вспомнил все, включая и очередную часть сна, которую Коллективный Разум милостиво позволил ему посмотреть. Не столько боясь, что отпустивший его затворник вдруг передумает и вышлет за ним в погоню свои творения, сколько устав лежать на сырой земле и смотреть на мир сквозь узенькие щелочки между прогнивших досок двери прохода, барон поднатужился, выдавил плечом старенькую, открываемую в последний раз лет десять назад, если не больше, дверцу и выбрался на поверхность.

Игравшие поблизости детишки дружно заголосили и убежали, наверное посчитав моррона ожившим мертвецом, выбравшимся из могилы. Впрочем, их страхи были напрасными, поскольку в сказках покойные оживают лишь по ночам, да и до кладбища было довольно далеко. Не обнаружив поблизости никого, кроме уже ретировавшейся с визгом детворы, Штелер поднялся в полный рост, стряхнул с себя землю, насколько это было возможно, и огляделся, пытаясь сориентироваться на давно позабытой местности и хотя бы приблизительно определить, где же он находится.

Как ни странно, задача оказалась довольно простой. Вокруг заброшенной землянки, откуда он так эффектно появился, разбив трухлявую дверь, простирался пустырь, заросший травой и заполненный всякой убогой всячиной, которая не могла пригодиться в хозяйстве даже нищенствующим беднякам. На западе и на севере гордо возвышалась крепостная стена, на юге виднелся большой водоем, с которого ветер приносил неприятные запахи стоялой воды, тины и гниения. Городская окраина начиналась на востоке, именно там, шагах в ста – ста пятидесяти портили вид крошечные приземистые хибарки, а за ними уже находились строения, которые можно было назвать домами. Примерно в миле к юго-востоку от места «появления на свет» моррона виднелась очень приметная, ярко-красная крыша со шпилями и развевающимися на них флагами. Это было здание Главной Городской Управы, расположенное в квартале Виндра. Из всего этого барон заключил, что прополз под землею около трех с половиной миль и сейчас находится на западной городской пустоши, чуть севернее знаменитого «гнилухиного» пруда, снискавшего свое название более двухсот лет назад, когда в Вендерфорте еще водились большие банды разбойников. Во время одной из облав стражники загнали в воду и потопили более полусотни злодеев. Потом мертвые тела вытащили на берег баграми, но, наверное, не все, поскольку с тех пор в пруду перестала водиться рыба, а в окрестностях водоема воцарился устойчивый запах гниения.

Результаты беглой рекогносцировки местности не только не обрадовали, но и крайне удивили бывшего офицера. Он не мог поверить, что проделал под землей такой длинный путь за такое краткое время, да и в детстве ему много раз говорили ныне покойные родственники, что тайный подземный проход ведет в квартал Виндра и выходит на поверхность в парке одного из домов. Штелер не мог напутать, что-что, а это воспоминание детства крепко засело у него в голове. Выходит, затворник чуть-чуть поиграл с пространством и временем, каким-то неизвестным науке образом удлинив проход и сократив время перемещения по нему моррона. Как бы там ни было, какими бы знаниями колдун ни воспользовался, а это оказалось весьма на руку барону.

Аугуст и представить не мог, что бы вышло, если бы он, ободранный, с ног до головы перепачканный землей и еще какой-то зеленоватой пакостью, выбрался бы на поверхность днем, в парке, по которому мирно прогуливались бы отдыхавшие парочки состоятельных горожан. Здесь же, на пустыре, его появление напугало лишь оборванцев-детишек, которым и в голову-то не придет звать стражу, а если и придет, то какой же дурак на этот зов явится и кто примет всерьез детский лепет про вылезающих из-под земли мертвецов?

Что ни говори, а пробираться к своему временному пристанищу по пустырю было гораздо безопасней и удобней, нежели по задворкам оживленного городского района. Судя по положению солнца на небосклоне, вечер только начинался и в квартале Виндра было сейчас не протолкнуться от спешивших по домам клерков и только начинающих свой вечерний променад благородных бездельников: богатых купцов, гордо именовавших себя «коммерсантами», и членов их степенных семейств, знатных и не очень родовитых дворян и, конечно же, высших городских чиновников, спешивших в ресторации и увеселительные заведения, чтобы в непринужденной обстановке за крылышком индюшки под бокал прекрасного вина и созерцание пластичных извиваний полуодетых девиц решить между собой самые важные служебные вопросы. Кому сколько дозволено своровать, каким образом облагородить акт присвоения казенных средств и кто в случае неблагоприятного стечения обстоятельств станет козлом отпущения?

Хоть путь с окраины до гостиного двора, в котором остановился Штелер, был чуток длиннее, но зато через пустырь можно было идти не таясь и не прячась, а следовательно, добраться до бутылки свежего вина и до бадьи с горячей водою гораздо быстрее, чем из состоятельного квартала. В данный момент быстрым армейским шагом направившегося на юго-восток барона тревожило совсем иное. Если снискавший славу колдуна ученый муж знал способ изменять пространство и время, то возникал вполне резонный вопрос: «А какой сегодня, собственно, день?» Моррон представления не имел, как долго продлилось его пребывание под отеческим кровом, бегство по тоннелю и последующий сон: чуть долее двенадцати часов или несколько суток? Если последнее, то Штелер вновь стал нищим, ведь он заплатил за комнату всего за два дня. Или новый постоялец, или гостиничная прислуга, которая будет приводить комнату в порядок, непременно обнаружит припрятанный под кроватью мешок с золотом. Виновного в краже можно будет быстро найти, а вот наказать и вернуть свое добро, увы, не представлялось легким делом.

Успешно добравшись до зловонного пруда и, зажав ладонью нос, обходя его стороной, Штелер вышел к покосившимся, едва не разваливающимся хибарам бедняков. Здесь его появление осталось почти незамеченным, поскольку счастливые обитатели этого места целиком сконцентрировались на мутном и пахнущем ничуть не лучше воды из пруда содержимом грязных стаканов, а те, кому еще не улыбнулась удача разжиться выпивкой, рыскали по городу в поисках сердобольных горожан, желающих поделиться с попрошайками мелочью. Зато, как только барон покинул трущобы и добрался до квартала Рэбара, к его персоне был проявлен недюжинный интерес. Одни почтенные горожане лишь косились на него с презрением, другие шарахались в стороны, боясь, что пьянчужка из числа опустившихся до бродяжничества дворян начнет выклянчивать деньги и затеет ссору, а то и того хуже – запачкает грязными лапищами их одежды.

Наверное, окажись барон на месте горожан, он и сам бы предпочел обойти благородного грязнулю стороной, поэтому не особо и злился, когда за его спиной раздавались смешки и нелестные реплики, а из открытых окон домов ему на голову лились помои и летели объедки. Люди есть люди, и их природу не изменить: простолюдины низко склоняли головы перед дворянами, но стоило лишь человеку благородного происхождения хлебнуть нищеты, как он становился всеобщим посмешищем. Впрочем, не все прохожие питали к быстро шагавшему по улице моррону одинаковые чувства, в сердце одного молодого человека вид ободранного замарашки вызвал не презрение, а лютую ненависть.

До спасительного гостиного двора оставалось каких-то двести-триста шагов, когда за спиной у чувствующего себя уже в безопасности моррона раздался душераздирающий, истошный крик захлебывающегося слюной и рвущего голосовые связки юнца: «Это он… ОН! Стража, на помощь! Убийца барона!»Штелер сразу даже и не понял, что взбудораживший и напугавший всю улочку пискливый крикун имеет в виду именно его, но когда моррон глянул через плечо, то, грязно выругавшись, быстро прибавил шагу, то есть, попросту говоря, перешел на бег. Чуть ли не бьющийся в истерике и что есть мочи зовущий служителей порядка юноша оказался не кем иным, как одним из участников лесного происшествия.

Учитывая, что один противник Штелера по стычке умер, а другой был сильно покалечен, а также принимая во внимание, что в деле была замешана репутация нескольких благородных, но отнюдь не благонравных дам, включая дочь самого герцога Вендерфортского, барону оставалось или немедленно заткнуть паникеру рот, или быстро ретироваться в ближайшую подворотню. Поскольку вдоволь наблажившийся рыцарь схватился за пистолет, а с обеих сторон улочки на помощь к нему уже спешили патрули, моррон выбрал второй вариант, то есть благоразумно сбежал.

Аугуст даже не ожидал, что после ночного приключения он еще способен на такие подвиги. Ловко перепрыгнув на бегу через небольшую ограду, моррон забрался на крышу сарая, после чего спрыгнул с нее и, грубо распихивая локтями удивленных прохожих, помчался в сторону небольшого парка, где и надеялся скрыться. Во время бегства за его спиною все время раздавался топот преследователей. Как ни странно, стражники проявляли недюжинную прыть. Несмотря на тяжелые, бряцающие на ходу доспехи, они хоть и отставали от преследуемого, но не слишком. Аугусту пока не удалось увеличить отрыв и скрыться из их поля зрения.

Кавалькада бегущих, состоящая в большинстве своем из стражников, не могла не привлечь внимания широких масс общественности. К погоне за затравленной дичью присоединилась парочка доброхотов из горожан, видимо решившихся погеройствовать, но это было еще полбеды. Тревога быстро распространилась по всему кварталу, и все находившиеся поблизости патрули поспешили присоединиться к погоне. Самое удивительное, что многие блюстители порядка даже не подозревали, что гонятся за убийцей молодого барона, они лишь знали, что преследуют опасного и вооруженного преступника. К счастью, чаще всего патрули опаздывали, они появлялись из подворотен через пару секунд после того, как их миновал моррон, и могли лишь присоединиться к уже основательно разросшейся толпе «охотников». Правда, некоторые солдаты ленились и вместо того, чтобы бежать, вскидывали мушкеты. Несколько раз пули пугали Аугуста зловещим свистом, одна даже царапнула мочку правого уха, но остальные, по счастью, проносились мимо быстро бегущей и постоянно вилявшей от дома к дому, от дерева к дереву цели.

Он почти успел. До спасительной ограды парка, в котором было бы необычайно легко затеряться, оставалось всего ничего, как путь беглецу перерезал отряд стражи. Солдат было слишком много, чтобы надеяться пробиться сквозь них, тем более когда за спиной более трех десятков разъяренных стражников, мечтающих содрать шкуру с мерзавца, заставившего их так побегать и порастрясти жирок. Штелеру не оставалось ничего иного, как вновь скрыться в подворотне и продолжить гонку через нескончаемые заборы, ограды и крыши каких-то построек.

Когда силы беглеца были уже почти на исходе, капризная госпожа Удача решила ему улыбнуться, но тут же, видимо устыдившись своей доброты, в отместку загнала осчастливленному острую шпильку в бок. В бесконечном лабиринте из плотно стоявших друг к дружке домов и сараев Штелер сумел оторваться от преследователей, но, к несчастью, закуток, в который он забежал, оказался тупиком. По бокам находились тыльные стены двух домов, впереди возвышалась высокая и гладкая каменная стена, через которую не перелезть, а перепрыгнуть ее мог бы лишь кузнечик, притом размером со взрослую лошадь. Моррону оставался лишь путь назад, но на улице возле подворотни уже появились преследователи, пока еще не понимающие, куда подевался беглец, а поэтому разделившиеся на небольшие группки и начавшие методично прочесывать окрестности.

С улочки вся подворотня была видна как на ладони. Единственной возможностью для барона скрыться от взглядов охотников стало довольно большое дерево с густой кроной, на вершину которого моррон тут же залез и притаился, боясь даже дышать и ни на секунду не отрывая глаз от небольшого отрезка улочки, на котором уже появились пятеро стражников.

Охотники не обнаружили загнанную на дерево дичь, надежно укрытую от их пристальных взглядов густой листвою. Они прошли мимо, но это отнюдь не значило, что опасность миновала. Маленькие группки блюстителей порядка в блестящих доспехах еще долго будут рыскать по окрестностям, пока или не найдут беглеца, или не поймут тщетность поиска, что, впрочем, было маловероятно. Теперь уже наверняка все участники травли знали, за кем они гнались, и представляли, каков будет размер благодарности герцога за голову опасного преступника.

Хоть Штелер уже отдышался, он решил не рисковать и отсидеться на дереве, по крайней мере до наступления темноты, тем более что сидеть на широких, раскидистых ветках было удобно, а листва была настолько густой, что его не увидели бы с земли, даже если преследователи подошли бы вплотную. Однако довольно миролюбивое поведение моррона, не желающего ни впустую размахивать мечом, ни устраивать драку со стражей, шло вразрез с планами иного существа, не только могущественного, но и ужасно зловредного.

– Ну что, так и собираешься до ночи кукушкой прикидываться? – внезапно раздался откуда-то сверху и чуть справа насмешливый голос. – Тогда хоть под дерево шляпу положи да табличку на ствол прибей: «Прокукую, сколько вам жить, всего за пару медяков. За точность предсказания отвечу головой!»

Моррон точно помнил, что, когда он карабкался по стволу, на дереве никого не было, да и сидел он почти у самой вершины. Выше ветки были тонкие и не выдержали бы вес даже пятилетнего сорванца, не то что взрослого человека, чей голос он сейчас слышал. Не скрывая удивления, Аугуст повернул голову в сторону, откуда прозвучали обидные слова, и на всякий случай положил правую ладонь на рукоять каким-то чудом не потерянного при бегстве меча.

Чудеса продолжались. Зловредный колдун преследовал сбежавшую «мышку» даже вне стен превращенного в лабораторию пыток дома. Около дерева мерно раскачивалось в воздухе прозрачное облако со слегка голубоватым отливом, в центре которого летучая материя неизвестной природы уплотнилась и образовала овал человеческого лица, правда, без четко прорисованных черт.

– Че те надо, мерзость колдовская? – проворчал моррон, нутром чуя, что затворник послал фантом неспроста и ему уготована очередная какая-то весьма неприятная пакость. – Решил разговор затеять? Так поздновато спохватился! Надо было болтать, когда я к те пришел, а сейчас уж, извини, не до тебя. Сам вишь – дела!

– Да уж! – захохотало облако. – Знаем мы ваши, морроньи, дела: одному кулаком в зубы, другому ногой в живот! Мордобою много, толку мало!

– Вот уж нет, чего-чего, а драться я как-то не собираюсь! – честно признался моррон, сквозь листья дерева пристально всматриваясь в даль, где вновь появился небольшой отряд стражников.

– А если придется? Тогда что? Многих покалечить да убить собираешься? – не унималось облако, видимо решив окончательно измотать барона своим занудством.

– Как выйдет, – буркнул в ответ моррон, даже не повернув головы.

– А тебя не смущает, что стражники ни в чем не виноваты? Они просто выполняют приказ герцога и ловят опасного преступника. Они ведь не в курсе того, что на самом деле случилось в лесу. Ты же сам был офицером, неужто ты способен убить солдат, чья вина состоит лишь в том, что они добросовестно и ревностно выполняют приказ?

– Да отстать ты от меня! Не видишь, никого я ни убивать, ни калечить не хочу, поэтому здесь и сижу, воробушка изображаю…

– Больно уж дерзко чирикаешь, – хмыкнул фантом, а затем переместился к земле и, мгновенно уплотнившись, принял форму человека в длинном плаще, уже знакомого Штелеру недоучки-скрипача. – Барон Аугуст ванг Штелер, слушай волю моего господина! – громко возвестил глашатай затворника, глядя на моррона, но в то же время как будто сквозь него. – Негоже офицеру в воинском звании высоком, подобно вору низкому, по деревьям да кустам прятаться! Мой господин приказывает тебе вступить в бой!

– Да пшел он со своим приказом борончуру под хвост! – прозвучало в ответ из ветвей излюбленное пожелание филанийских охотников из Марсолы.

– А когда сойдешься в потехе ратной, – не обратив внимания на грубо выраженный протест, продолжал вещать вестник воли колдуна, – приказывает тебе мой господин ни одной души человеческой не загубить! Калечить стражников тебе дозволено, но не сильно, – сделал поблажку глашатай.

– Полетел отсель быстрее, морда иллюзорная, пока я тебя в стакан не упрятал да в гнилухином пруду не потопил! – не выдержал подобной наглости Штелер. – Ишь ты, условия мне ставить, негодник, вздумал! А сам-то, трус, боится даже на глаза показаться! Ну что, что создатель твой мне сделает, если ослушаюсь?!

– А коли ты ослушаться вздумаешь, – нараспев возвестил фантом, – то постигнет кара суровая, но не тебя, а красавицу, которая к тебе чувства глубокие и нежные питает!

Заявление фантома обескуражило Штелера, оно прозвучало не только нереально, но и ужасно глупо. Единственная женщина, с которой барон общался в течение последних двух лет, была горячо любимая им Лора, но она не питала к нему абсолютно никаких чувств, а иначе… иначе он не застал бы ее в постели с кавалерийским капитаном и не услышал бы от нее чудовищные обвинения вместо оправданий.

Он был для нее всего лишь игрушкой, а когда «бравый солдатик» красотке наскучил, она безжалостно вышвырнула его, даже не простившись, как подобает бывшим возлюбленным, а унизила, растоптала его достоинство, выдвинув совершенно безосновательные обвинения: "…Негодяй, ничтожество, самовлюбленный мерзавец, придурок, корчащий из себя умника, скрытый альфонс, решивший паразитировать за мой счет…» Смысл последнего оскорбления Штелер долго пытался постичь, но его разум категорически отказывался понять, как альфонс может быть скрытым и как можно паразитировать на ком-то, чьи счета ты регулярно оплачиваешь? Нет, если красавица Лора и питала к нему чувства, то они были весьма далеки от глубоких и нежных! Скорее всего, она уже давно позабыла его и за время их разлуки сменила двух-трех страстных кавалеров.

– Да ты, я смотрю, шутник, – рассмеялся с дерева Штелер. – Ну что ж, валяй карай!

– Это не Лора, – произнес фантом, отчего моррону стало не до смеха. – Есть другая дама, которой ты небезразличен… Не важно, кто она, но ее жизнь в твоих руках! И только от тебя зависит, доживет ли она до восхода солнца! – изрекло иллюзорное творение и растворилось в воздухе, перед этим громко прокричав на всю округу: – Все ко мне! Он здесь, в подворотне… на дереве!

– Вот скотина! – со злостью прошипел Штелер, услышав ответные выкрики стражников, раздавшиеся со стороны улочки, и топот тяжелых сапог. – Так и придется кровь проливать…

Неизвестно, что и когда привиделось затворнику: принял ли он ругань Линоры при прощании в лесу за проявление чувств или сам факт путешествия моррона с дамами в одной карете был истолкован как подсознательная симпатия барышень к напившемуся чудаку, отбившему их у разбойников. Затворники странный народ: от одиночества и постоянного чтения мудрых книг оценка событий, происходящих в реальной жизни, весьма смещается. Колдуну определенно что-то привиделось, показалось, и он сделал скоропалительный вывод, настолько нелепый, что Штелеру стало даже смешно.

Как бы там ни было, а моррон воспринял угрозу, прозвучавшую из уст глашатая, всерьез. Барон решил принять бой, тем более что другого выхода из подворотни не было, и обещал сам себе приложить массу усилий, чтобы удержаться от инстинктивных, непроизвольных действий и ненароком не перерезать кому-нибудь горло. Его никто не любил, к нему никто не питал даже обычной, человеческой симпатии, но это отнюдь не означало, что кто-то должен из-за него пострадать, тем более женщина.

Поскольку отсиживаться в листве долее было бессмысленно, Штелер выхватил меч и спрыгнул на землю. Он приземлился удачно, на обе ноги, и даже не покачнулся при столкновении с мостовой, хоть высота была довольно приличной. Стражники не заставили себя долго ждать, четверо солдат вошли в подворотню практически в тот же миг, как ноги барона коснулись земли.

– Ну что, мразь, добегался! – прохрипел запыхавшийся сержант, расстегивая тугие ремешки шлема. – Меч на землю, пошли!

Вместо ответа Штелер просто покачал головою: порою скупые жесты выразительней слов.

– Может, пристрелим? – предложил стоявший от сержанта по правую руку солдат, доставая из-за пояса пистолет и взводя тугой спусковой механизм.

– Заткнись, дурень, – отдернул его за руку другой стражник, – за мертвого граф Норвес всего триста золотых даст, а живым он целую тысячу стоит.

– Тогда давай ребят крикнем, чтоб верняк…

– Ага, а награду тоже на всех делить? – постучал кулаком по шлему молодого стражника более старший и опытный товарищ. – Не дрейфь, возьмем чудака быстро, даже не покалечим, чтобы видок неподпорченный был…

– Вот уж не думал, что меня ценят… – тихо, но так, чтобы услышала стража, произнес Штелер, а затем, чтобы пуще раззадорить противников, добавил: —…так дешево.

– Я за тя и ломаного медяка не дал бы, но у господ свои причуды! – ничуть не испугался сержант, явно служивший не только в страже. – Ну коль по-хорошему не хочешь, воля твоя, давай по-плохому! Но только учти, я в корпусе генерала Корверга три года лямку тянул и в таких передрягах побывал…

По знаку сержанта трое остальных стражников достали мечи и стали медленно приближаться к Штелеру, обходя его полукругом. Запрет на убийство и нанесение тяжких травм значительно сужал набор имевшихся у моррона возможностей, но все же кое-что он мог сделать… К тому же стражников было всего четверо, а значит, у барона был шанс выбраться из подворотни живым и даже не очень сильно потрепанным.

– Пять лет… третий гердосский полк… под началом полковника ванг Штелера, – отрывисто произнес моррон, решивший немного поиздеваться над противниками. – Слышал о таком?

– Серьезно, – кивнул головою сержант, немного замедлив шаг. – Так, значит, ты у нас не только убивца, но еще и изменщик?! Ну что ж, тогда нам за тебя двойная награда выйти должна. Слышите, ребят, как нам подфартило?! Поскольку ты птаха у нас важная и сурьезная… – усмехнулся сержант, явно не желавший убраться подобру-поздорову. – Эй, Карв, Вител, поставьте-ка мятежника на колени!

Не только двое стражников, но и их третий товарищ почти одновременно взвели курки и выстрелили в Штелера, причем, как приказал сержант, по ногам. Первая цель моррона была успешно достигнута: три из четырех пистолетов оказались разряженными, а хоть ноги и пронзила острая боль, но они не подкосились и не потеряли возможности двигаться. Барону пришлось бы куда хуже, если бы блюстители порядка выстрелили позже и метились бы в совсем иное место, в грудь или в голову.

– Стойкий попался, надо же, – искренне удивился сержант, видя, как рычащий от боли сквозь сжатые зубы противник покачивается на окровавленных ногах.

Посчитав, что бой уже закончен и преступник вот-вот упадет, солдаты повеселели, и двое из них даже убрали в ножны мечи. Однако наибольшую ошибку совершил самый опытный стражник, сержант. Он подошел к Штелеру слишком близко и поднял пистолет на вытянутой руке, метясь моррону в предплечье.

Ни бывший солдат из корпуса генерала Корверга, ни его нынешние сослуживцы так и не поняли, что произошло и как единственный заряженный пистолет попал к заговорщику. В следующий миг что-то хрустнуло, сержант упал на колени, держась обеими руками за разбитое в кровь лицо, а затем прогремел выстрел, и всю троицу окутало облако порохового дыма. Второй стражник закричал и запрыгал на одной ноге, из ступни второй фонтаном хлестала кровь. Двое стражников мгновенно опомнились и выхватили мечи, но накинуться на врага смог лишь один. Борясь с приступом несусветной боли, подстреленный солдат случайно натолкнулся на своего товарища, и оба повалились на землю.

Штелер легко отразил незамысловатый рубящий удар меча стражника и, не тратя драгоценного времени на финты и сложные выкрутасы, ударил зажатым в левой руке пистолетом противнику в лицо. К счастью, вендерфортская стража носила открытые шлемы, деревянное оружие с острыми стальными деталями превратило физиономию стражника в кровавое месиво и заставило бедолагу поспешно выйти из боя. Последнему солдату наконец-то удалось скинуть грузное, да еще и в доспехах, тело подмявшего его под себя раненого товарища. Он не был трусом, едва высвободившись, тут же пытался подняться и вступить бой, но острое лезвие меча, приставленное к кадыку, заставило его передумать.

– Побереги силы, дружок, тебе еще на себе приятелей до казармы тащить! – обратился к единственному непокалеченному стражу порядка Штелер, сам пораженный, что ему удалось так быстро и без особых потерь выбраться из передряги.

Впрочем, радость барона оказалась преждевременной. Убедившись, что стражник его понял и не собирается вставать, пока он не покинет подворотню, барон медленно поковылял в сторону улочки. Две пули прошили мышцы насквозь и не остались в теле, а вот третья все-таки задела кость, которая до сих пор жутко болела. Пуля выходила мучительно, выдавливаемая наружу срастающимися мышцами. С одной стороны, моррону было бы лучше немного постоять и подождать, пока окровавленный свинец не шлепнется на мостовую, тогда бы каждый шаг не доставлял ему таких страданий, но, с другой стороны, он понимал, что на звук четырех выстрелов просто не может не сбежаться стража.

Так оно и случилось. Не проковылял моррон и десятка шагов, как впереди появился новый отряд стражи, на этот раз и лучше вооруженный, и более многочисленный. Штелер чертыхнулся, сплюнул и достал из ножен меч, собираясь снова вступить в бой и по возможности удержаться от убийства. Однако блюстители порядка повели себя странно, вместо того чтобы наброситься на преступника, они пробежали мимо него и принялись помогать раненым товарищам.

– Где он? – спросил у пришедшего уже в себя сержанта офицер, стоявший от обомлевшего Штелера всего в паре шагов.