Помоги проекту - поделись книгой:
«Проклятый корчмарь, решил меня отравить!» – подумал барон, выходя из когда-то лучшей ресторации в городе и с наслаждением вдыхая свежий ночной воздух. В привычном ко всякой еде животе моррона неприятно тянуло и громко урчало, а жуткая изжога не только заставляла пожалеть о том, что поел, но и мешала сосредоточиться. Возможно, хозяин и приготовил дичь в точности по рецепту, доставшемуся ему от сбежавшего повара, но вот только к котлам и кастрюлям толстяка не следовало подпускать.
«На месте властей я бы давно прикрыл заведение. Неизвестно еще, кто больше людям вредит: сумасшедший колдун, взявшийся учить горожан жить по совести, или недотепа-корчмарь, травящий их бурдой, называемой соусом», – задал сам себе философский вопрос Штелер и, понимая, что сколько бы ни старался, но так и не найдет на него ответа, откупорил бутылку вина, благоразумно прихваченную с собой.
Глоток приторно сладкой, едва дурманящей жидкости немного унял бушевавший в чреве огонь и вселил в моррона надежду, что, может быть, дармовой ужин и обойдется без нежелательных последствий в виде долгой и мучительной отсидки со спущенными штанами в кустах. Колокол на часовне пробил одиннадцать раз, до полуночи оставался целый час: слишком много времени, чтобы тут же отправиться к отцовскому дому, который Штелер во что бы то ни стало желал посетить; и слишком мало, чтобы как следует подготовиться к опасному визиту. Единственное, чем мог заняться моррон кроме выпивки, так только сидеть и размышлять, еще раз прогнать через голову дикую смесь из слухов, сплетен, баек и суеверных выдумок, которую напуганный корчмарь наговорил, и выделить из этого непотребного варева крохотные крупицы истины.
Не боясь привлечь к себе внимание расхаживающих взад-вперед по площади патрулей стражи, Штелер быстро дошел до извергающего в воздух многочисленные струи воды фонтана, грузно опустился на одну из пустовавших скамеек и могучим залпом ополовинил не такую уж и большую, как раньше казалось, бутылку вина. Тому, кто собирался вот-вот отправиться к черту в пасть, усачи-солдаты не страшны. Да и служивые вряд ли бы стали приставать с расспросами к слегка перебравшему господину, чей проступок состоял лишь в том, что он недооценивал опасность находиться так близко к логову чернокнижника, да еще незадолго до наступления полуночи.
Безусловно, рассказ корчмаря, подтверждаемый многими происшествиями, которые опальный барон видел собственными глазами, мог бы любого заставить затрястись от страха и очертя голову побежать в ближайший храм, чтобы укрыться за святыми стенами от мести могущественного мага-злодея. Однако если осмыслить все на холодную голову, отрешившись от мешающих здраво рассуждать эмоций, положение, в котором моррон да и, по большому счету, все жители Вендерфорта оказались, выглядело не таким уж и плачевным. Вот те факты, которые Штелер узнал из беседы с темным, неграмотным толстяком, пребывавшим, как и большинство людей, в плену глупых суеверий и не знавшим в жизни ничего, кроме необходимости улыбаться богатым гостям да торговаться за каждый грош с алчными чиновниками и жуликами-поставщиками.
Около трех месяцев назад неизвестно кто (давать определение существу, взвалившему на свои плечи тяжкий крест мессии, Штелер пока остерегался) решил научить людей жить по простейшим заповедям, доступно изложенным в Святом Писании.
"…Не укради, не убий, не вожделей, не возжелай, не возлежи… и т. д.» Их все знают наизусть, все чтят, но почему-то в жизни ими дружно пренебрегают. Местом осуществления великой миссии по какой-то пока неизвестной причине был избран герканский город Вендерфорт. Попытка вразумить людей Словом, конечно же, провалилась, и тогда бескорыстному доброжелателю пришлось взяться за Дело, общаясь с воспитуемыми глупцами на единственно понятном для них языке, языке «преступление – искупление или наказание». Добрый проповедник в городе не прижился, а вот злой колдун пребывал в здравии и благоденствии. Закрывшись в особняке барона, вполне вероятно ставшем его временным прибежищем совершенно случайно, лишь из-за выгодного местоположения, тот, кого горожане величали колдуном, по сути, стал верховным судьей. Он издавал законы и неусыпно следил за их соблюдением. За нарушение одних – карал сразу: «подобрал чужое, так лысей», в других случаях давал нарушителям шанс исправиться, искупить свою вину не покаянием, не раскаянием, а поступками, делами… Как понял моррон, в целом же затворник в жизнь города не вмешивался. Он не требовал от герцога издавать выгодные ему указы, не облагал никого данью и не оказывал иного воздействия. Любой, кто не совершал нечестных поступков: не крал, не воровал и не злодейничал каким-либо другим образом, – находился в безопасности от богомерзких чар. К тому же силы затворника были не столь уж и велики, как мнили горожане, а иначе он непременно покарал бы детишек вельмож, распоясавшихся недавно в лесу. По большому счету, чудак-моралист, принципиально отказывающийся понимать, что человеческую натуру не изменить даже колдовством, был безобиден и никому не мешал, разве что герцогу да епископу, чья власть над городом находилась под огромным знаком вопроса.
Если Штелер правильно понял логику поступков странного существа, то, во-первых, хозяин «Доблести и Чести» рано обрадовался и проклятье с него еще не было снято, а во-вторых, как раз моррону расплата и не грозила. Да, он уничтожил вестника воли колдуна: призрака, иллюзорный фантом или просто оживленного мертвеца, но сделал это случайно, по неведению, а не со злым умыслом. Даже если бы чудак-затворник и узрел в его поступке вину, то непременно дал бы шанс на искупление. Пока же к одиноко сидевшему возле фонтана барону не подошел ни живой, ни мертвый глашатай. Штелер мог бы благополучно покинуть город, да и вряд ли блюститель справедливости отважился бы связаться с морроном, с существом, которого не так-то и просто убить и за смерть которого обязательно отомстят собратья по клану.
Аугуста ванг Штелера держал в городе отнюдь не страх и даже не желание выгнать из-под отеческого крова захватчика-самозванца. Пока барон не вынудил короля восстановить его честное имя и вернуть конфискованное имущество, ему было без разницы, кто живет в особняке: возомнивший себя чуть ли не богом затворник или какой-нибудь придворный хлыщ, маркиз. Совсем другое дело, что защитники людей и поборники добра частенько испытывали многострадальные стены дома на прочность ядрами, огнем и картечью. Кто знает, какой способ изгнания скверны им пришел бы на ум завтра и выдержали бы новое испытание чары затворника. Кто бы ни выиграл в этой войне, но рано или поздно дом точно превратился бы в руины: в груду жалких, обугленных головешек и каменных осколков.
У моррона был лишь один выход уберечь свое бывшее и будущее имущество. Он должен нанести поборнику справедливости визит и любым способом, пусть даже применяя грубую силу, убедить его выбрать иное пристанище. Но для этого Штелеру нужно было хотя бы понять, с кем он имеет дело: с человеком, достигшим некоторых вершин познания, или с иным разумным существом, обладающим чудесными способностями?
Испокон веков все, что не укладывается в узкие рамки понимания, люди привыкли называть магией. Однако Мартин Гентар, моррон, которого церковь считала одним из наисильнейших колдунов и, пожалуй, самым зловредным чернокнижником, утверждал, что магии не существует вообще и что есть лишь знания, пока людям неизвестные, непонятные, поэтому и воспринимаемые как богомерзкие проделки темных сил. А святые отцы говорили, что демоны дарят своим приспешникам на земле «черные книги», чтобы те с их помощью творили мерзкие дела, изводя род людской и сея скверну. На самом же деле колдуном можно было считать обычного ученого мужа, получившего или самостоятельно открывшего знание, неизвестное другим, и иногда использующего его себе на благо.
Исходя из этой отнюдь не сказочно-мистической, а применимой к жизни точки зрения, Штелер с уверенностью сделал вывод – таинственный затворник мог оказаться кем угодно, но только не колдуном и не человеком, имеющим знания, недоступные другим. Жизнь человека довольно коротка, и ни один ученый не смог бы сделать за это время множество гениальных открытий и уж тем более довести свои подтвержденные экспериментами теории да гипотезы до стадии практического применения. Судя по всему, затворник отменно разбирался в лекарском деле, поскольку и порчу мог навести, и мертвеца из могилы поднять; он сумел защитить дом от огня и пушечных ядер, и запереть двери так, что никто не смог их открыть. Он мог слишком многое для человека, которому был отпущен жизненный срок в шестьдесят-восемьдесят жалких лет, добрую половину из которых он пребывает в детско-юношеской наивности или в старческом маразме. Чтобы сделать столько открытий, нужно прожить гораздо дольше…
Так называемый колдун явно был не человеком, а кем-то еще, одним из иных существ, обладающих, кроме врожденных способностей, еще и знаниями. Сочетания слов «ученый-вампир» или «исследователь-оборотень» почему-то не укладывались в голове моррона, как, впрочем, и «праведник-симбиот». Сувилы, как правило, притворялись только женщинами, но если бы вдруг одна из них и решилась сменить пол, то не смогла бы существовать под частым воздействием высоких температур и не прожила бы трех дней без высасывания соков из податливой человеческой плоти. Иссушенных же трупов ни в городе, ни в его окрестностях пока не находили. Если бы был хотя бы один, коллекционер сплетен – корчмарь обязательно о нем бы поведал. К тому же сувилы были настолько замкнуты сами в себе, что воспринимали людей исключительно в качестве пищи. Вряд ли хотя бы одна из них стала утруждать себя борьбой за справедливость.
Сколько ни ломал голову моррон, а результатом стали лишь два более-менее правдоподобных предположения. Затворник мог оказаться существом очень редкого вида, о котором никто пока не слышал, или (в это было еще труднее поверить) одиночкой-морроном, чье представление о долге бессмертных перед человечеством весьма расходилось с представлениями остальных легионеров. Штелер, конечно же, слышал о парочке подобных изгоев, но никогда не воспринимал всерьез возможность их повстречать. Они не любили людных мест и обходили стороной даже маленькие деревни, не то что города.
Когда голова занята мыслями, а желудок больше не страдает от рези, время летит незаметно. Аугуст был весьма удивлен, когда колокол ударил двенадцать раз, оповещая о наступлении полуночи. Кем бы ни был затворник, какими бы силами ни обладал, а моррон и не думал откладывать посещение осажденного дома. Он почему-то был уверен, что сможет найти с чудаком общий язык, а о таких мелочах, как оцепление перед домом, даже не волновался. Еще не взял в руки мушкета такой стражник, еще не надел сутану такой священник, которого нельзя было бы обмануть, притом не прилагая больших усилий.
– Стой, стрелять буду! – раздался грозный окрик часового, сопровождаемый щелчком взводимого курка, еще до того как Штелер приблизился к охраняемому солдатами рву на тридцать шагов.
Аугуст послушно остановился и даже поднял вверх ладонями руки, показывая, что, кроме меча на поясе, у него оружия нет, да и тем он пользоваться совсем не собирался.
– А кто таков – не спросишь? – опередил барон всего на долю секунды часового, как раз и собиравшегося задать этот вопрос.
– Умный, что ли? – задиристо произнес немного сбитый с толку и чуточку разозленный стражник, переведя дуло мушкета с груди нарушителя на его добродушно ухмылявшуюся физиономию.
– А те что за разница? – еще больше удивил часового барон и, кивнув головою в сторону светящейся палатки командира, вежливо попросил, по крайней мере такой была его интонация: – Офицера позови, деревенщина тупая! Устава, что ли, не помнишь? Перед тобой дворянин, значит, расспрашивать меня ты рожей не вышел, это дело начальства твоего… Что застыл? Давай, свисти офицера!
Несмотря на явное желание сначала выстрелить в нагло ухмыляющуюся физиономию, а уж затем позвать офицера, часовой не осмелился нарушить устав караульной службы, о котором незнакомец так много знал. Во-первых, потому, что командирская палатка находилась слишком близко и дежурный лейтенант мог слышать разговор, в который пока не считал нужным вмешиваться. Во-вторых, нарушитель говорил слишком уверенно, да и смотрел на солдата по-особенному: с дерзкой насмешкой, но в то же время и с отеческой заботой, как может смотреть лишь бывший или действующий офицер чином никак не ниже майора.
Не выпуская из рук все еще нацеленный на проходимца мушкет, часовой подобрал губами висевший на шее свисток и отрывисто свистнул три раза, подав условную команду, что крайне необходимо присутствие офицера.
– Кто таков, что нужно? – отрывисто и властно произнес почти тут же показавшийся из палатки лейтенант.
– Хозяин, иду за своим имуществом! – сперва огорошил офицера ответом моррон, а затем, во избежание излишних расспросов, достал из-за пазухи помятый лист бумаги и протянул его часовому.
Бедный караульный, видимо не наделенный природой сообразительностью, сначала не понял, чего от него хотят, и завороженно уставился на протянутый ему белый листок, сложенный в четыре раза. На помощь непонятливому солдату пришел офицер, точнее его грубый окрик, после которого часовой быстро выхватил бумагу из руки моррона и передал ее командиру.
Пока офицер читал неразборчивые каракули, выведенные Штелером при тусклом свете уличного фонаря всего несколько минут назад, дуло мушкета зловеще смотрело в лицо нарушителю, однако как только лейтенант умудрился разобрать размашистую писанину до конца, он тут же жестом приказал солдату опустить оружие. Бросив на чужака беглый взгляд, выражавший целую гамму противоречивых эмоций: восхищение, удивление, страх и презрение, – молодой офицер выказал недопустимую торопливость, выдающую его волнение, он почти побежал к палатке, в которой, судя по кресту над входом, находились священники. Именно на это моррон и рассчитывал, вопрос был слишком серьезным, чтобы какой-то лейтенант решал его сам. Дать разрешение на проход в оскверненный дом мог лишь глава кордона, как Штелер и предполагал, старший из инквизиторов.
Минуты ожидания протянулись, словно целая вечность. В светящейся палатке лишь колыхались тени, но не доносилось ни звука. Моррон не мог понять возникшую заминку, ведь составленный им впопыхах фальшивый документ давал святошам шанс, за который они просто не могли не ухватиться. Штелер уже начал подумывать, что его план провалился, как полотняные створки походной палатки распахнулись и из нее вышла и величественно поплыла к обманщику высокая зловещая фигура в черном одеянии магистра инквизиции. К счастью, Аугуст не увидел скрытого за блестящей маской лица грозы бесов и беспощадного палача приспешников темных сил. Зрелище вряд ли было бы приятным. Люди, проводящие большую часть жизни в кельях да пыточных камерах, сами походят на мертвецов, притом совершенно бесстрастных. Они даже хуже, чем разумная нежить вроде вампиров и оборотней, поскольку не жаждут ничего, даже крови, а в их потускневших зрачках отражается лишь холод небытия.
–
– А это значит, святой отец, что маркизику вашему стоило из-за стола выйти, коли карта не пошла, – рассмеялся моррон, делая вид, что не понимает намека на раскрытый обман.
Моррон не зря представился отставным капитаном. О головорезах Конфера ходила очень дурная слава, быстро распространившаяся не только среди герканских войск, участвовавших в окончившейся полгода назад намбусийской кампании, но и по всему королевству. В рейдовые полки набирали самых отчаянных и беспощадных мерзавцев со всей Геркании и наемников-перебежчиков из армий соседних королевств. Это был настоящий сброд, но сброд прекрасно обученный и весьма отчаянный. Они так хорошо сражались, что командование герканской армии закрывало глаза на бесчинства, творимые обезумевшими от жажды крови наемниками во взятых намбусийских городах. Поговаривали даже, будто Геркания выиграла ту войну исключительно из-за отваги головорезов-рейдовиков в бою и из-за их зверств, творимых после сражений. Врагу было проще уступить Геркании несколько богатых провинций, чем видеть, как безжалостно вырезают мирное население обезумевшие звери в мундирах. Как только война закончилась, снискавший дурную славу корпус Конфера был тут же распущен, а большинство наемников уже через месяц пополнили ряды висельников и каторжников. Они просто не могли остановиться, они и дня не могли прожить без насилия, грабежа и убийств…
Штелер не зря представился отставным капитаном рейдового полка, это была часть его плана. Только у отчаянного головореза, не боявшегося даже самого черта, не то что какого-то чернокнижника, был шанс войти в дом и если уж не выйти оттуда живым, то хотя бы нанести колдуну ощутимый урон. Теперь же моррону лишь оставалось вести себя соответствующе, что он успешно и делал.
– Какого черта, святой отец?! Меня пустят в мой дом или нет?! – перешел Штелер на крик, делая вид, что крайне взбешен. – Что у вас за город такой, что за порядки?! Попы в мирские вопросы влезают, вместо того чтоб душонки людские спасать!
Барон вдруг испугался, что перегнул палку и его грубость перешла границу, которую ни в коем случае нельзя было пересекать. В его затылок уперлось холодное дуло мушкета, а стоявший за спиной священника лейтенант обнажил меч, горя желанием собственноручно порубить на куски обнаглевшего мерзавца. Однако инквизитор не позволил свершиться заслуженной каре.
– Не богохульствуй, сын мой! Если хочешь, ступай, препятствий чинить не станем! – произнес инквизитор по-прежнему бесстрастно, без малейшего намека на то, что его оскорбили дерзкие слова. – Но знаешь ли ты о скверне, поселившейся под этой крышей?
– Знаю, уже о проклятье наслышан, народец здешний много чего болтает… – усмехнулся моррон. – Теперь-то я понимаю, почему хитрюга-маркиз такую домину на кон поставил, а ведь у подлеца еще деньжата в карманах звенели… Повстречаю, – убью!
– И что, известие о страшном проклятье тебя не пугает?
– Да я быстренько, святой отец! Одна нога здесь, другая там. Только осмотрюсь да вещички ценные заберу. Жить-то, конечно, под одной крышей с нечестивцем не стану… А то, чего доброго, еще перепутаете ненароком и вместо колдуна меня запалите! – мерзко рассмеялся не ведавший страха перед нечестивцами шутник и, воспользовавшись милостивым разрешением, ловко перелез через цепь, тут же перепрыгнул через ров и направился к черневшей как смоль двери дома.
– Послушайте, святой отец! – обратился к инквизитору офицер, не веривший своим глазам. – Но ведь эта бумажка явная фальшивка…
– Может, фальшивка, а может, и нет, – невозмутимо изрекла маска, наблюдая, как лжекапитан бойко шагает по обугленной земле, бывшей когда-то прекрасным садом. – Если он наврал, то колдун его не пустит. Забыли, что ли? Только хозяин дома может порог заколдованный переступить.
– Ну а если они с колдуном заодно? Если это его подручный?
– Если он выйдет, а колдун останется жив и чары мерзкие не развеются, то мы его сожжем, – невозмутимо вынес приговор инквизитор, как будто речь шла всего лишь о мухе на столе, которую следует прихлопнуть. – Послушайте, лейтенант, лгал ли он или говорил правду, представился собственным именем или нет, хозяин ли он проклятого дома или обычный вор, которому жажда наживы затмила рассудок, нам-то какая разница? Мы в любом случае ничего не теряем…
– То есть если он выйдет, а проклятье не спадет, то я должен… – пытался уточнить приказ запутавшийся офицер.
– Сожжем его, скверна не должна проникнуть за ров со святой водою! – тяжко вздохнув, ответил уже изрядно уставший от чрезмерной прямолинейности подручных инквизитор и скрылся внутри палатки.
Глава 7
Визит в преисподнюю
Как только нога моррона ступила на проклятую землю, серебряная цепь за его спиной задрожала, листки из Писания слегка заколыхались, а по воде во рву прокатилась волною рябь. Неизвестно, защищала ли еще освященная жидкость от чар колдуна или уже потеряла силу. Штелер решил не рисковать и с быстрого шага перешел на бег, стремясь как можно быстрее достичь двери и скрыться внутри дома. Почему-то ему казалось, что среди бывших когда-то родными стен затворнику будет труднее с ним расправиться, к тому же у обманщика-барона был еще один противник, не столь опасный, как колдун, но куда вероломней.
Инквизитор, скорее всего, не поверил фальшивой расписке, но позволил ему пройти, частично преследуя свою выгоду, а частично из любопытства. Кто знает, какие еще мысли блуждали под его блестящей, изображавшей благочестие маской? Он мог в любой момент передумать и приказать солдатам открыть огонь. Разрывающий плоть на огромной скорости свинец мог оказаться столь же разрушителен для тела моррона, как и уже начинающая искрить черная слизь на стенах дома. Штелер не знал, бессмертен он в данный момент или нет, можно ли было воспринимать посылаемые ему видения Зовом Коллективного Разума. Если да, то выстрелов можно было не бояться, хотя отлитые для армейских мушкетов пули доставили бы ему куда более неприятные ощущения, чем мелкая охотничья дробь. В противном случае его участь зависела от меткости смотревших ему в спину солдат. Один точный выстрел в затылок или в позвоночник мог надолго вывести его из строя или даже убить. Барон находился между двух огней, и это была очень невыгодная диспозиция. Уж лучше иметь дело с одним сильным противником, чем с двумя; уж лучше сражаться внутри дома, где можно и укрыться, где у единственного неприятеля куда меньше возможностей для маневра.
От шипящей и переливающейся разноцветными огоньками слизи на стенах неожиданно отделились пять комков. Всего на долю секунды они зависли в воздухе, а затем с оглушающим ревом понеслись в сторону приближающегося чужака. К счастью, Штелер бежал не по прямой, а петляя между ямами, обломками искореженной мебели и торчащими из земли погнутыми прутьями ограды. Хоть естественные препятствия и значительно замедляли передвижение, но зато мешали прицелиться, что стрелкам за спиной одиночки-беглеца, что плевавшейся в него слизи. Три комка пролетели мимо, от четвертого, летевшего ему точно в голову, моррон уклонился, так что неизвестной природы черная масса лишь слегка коснулась пряди волос на левом виске, а вот пятый, к сожалению, достиг цели.
Уже совершая последний, решительный рывок к черневшей в каких-то пяти шагах от него двери, моррон ощутил жуткую, свербящую резь чуть повыше левой коленки. Он не остановился, хотя пораженная конечность быстро немела, взлетел на крыльцо и тут же сел под дырявым навесом, плотно прижавшись спиной к хоть и черной под толстым слоем копоти, но не покрытой слизью двери. Еще как следует не отдышавшись, барон выглянул из-за крайне ненадежного укрытия и оценил ситуацию. Только убедившись, что стражники и не думали стрелять ему в спину, а слизь на стене успокоилась и перестала искрить, моррон позволил себе заняться осмотром свежей раны.
Комок слизи растекся ровным слоем по наружной стороне ноги от того места, куда попал, почти до самой ступни. Однородная, летучая масса уже не булькала и не шипела, а образовала на теле идеально гладкую, зеркальную поверхность, которая быстро твердела. Неизвестное вещество не только причиняло боль и привело к онемению, следовательно, и к снижению подвижности в предстоящем бою, но и попортило совсем новые, не проношенные и дня штаны. По краям ровной лепешки торчали обожженные лоскутки дорогой ткани. Слизь расправилась с материей всего за доли секунды, а вот повредить кожу сапога так и не смогла, поэтому просто затекла за голенище и намертво приклеила дубленую кожу к живой…
«А колдунчик-то не просто чудак, а еще и гуманист! – рассмеялся Штелер, почувствовавший вдруг необычайный прилив веселости и бодрости. – Стреляет эффектной гадостью, страшной с виду, да и жужжащей отменно… с завыванием, но совершенно бестолковой… Что толку в пакости, что даже кожу прожечь не может? Он не хочет убивать глупых людишек, только обездвиживает? Интересно, и от кого это затворник пацифизмом заразился? В какой такой „черной книге“ прочел, что людей убивать нельзя?! А может, я зря мучаюсь, может, просто в дверь постучаться и попросить, чтобы он на крылечко поболтать вышел? А что? Почему бы и нет! Интересно, а он с собой бутылочку винца прихватить догадается или все богомерзкие колдуны трезвенники? Вина не пьют; охотятся лишь на крыс, кидаясь в них тапками, трубки с намбусийской травой не курят, да и в женщинах видят лишь кухарок да постирушек…»
В голове смеющегося, никак не способного унять внезапно завладевшее им веселое настроение барона рождались идеи одна смешнее и глупее другой. Довольно скучная тема «Образ жизни ученых мужей» достигла апогея комичности и абсурдности. Но вдруг все прошло, разум прояснился, и глупые мыслишки в нем уже не появлялись. Уже через минуту Штелер смог рассуждать по-прежнему здраво и тут же понял, в чем крылся секрет черной слизи, которая, кстати, окончательно затвердев, начала покрываться трещинами, а затем и отваливаться с ноги небольшими кусками, оставляя на коже легко стираемые обслюнявленным пальцем отметины.
Примерно год назад, сидя за кружкой холодного филанийского пива в одном из кабаков Марсолы, он услышал от Мартина Гентара об искусственных, не встречающихся в природе веществах, способных оказывать на человеческий ум непродолжительные воздействия различного свойства. Стоит напоить человека одним отваром, и он мгновенно забудет, что с ним было вчера, стоит впрыснуть ему под кожу иглой другое зелье, и ему начнет казаться, что вокруг уродливые монстры, а не дружелюбно улыбающиеся соседи. Закрывшийся в его доме ученый муж использовал слизь как деморализующее, порождающее видения оружие. Попадая на ткань мундира или сталь доспеха, она уничтожала любой неживой материал, вне зависимости от его прочности, чтобы добраться до кожи живого существа и, просочившись через ее поры, попасть внутрь организма. Наверняка мерзкая с виду, но совершенно не вредящая здоровью слизь вселяла в солдат ужас и страх. Бросая оружие, они что есть мочи бежали прочь, гонимые витавшими в воздухе призрачными чудовищами.
На него же весьма гуманное по меркам любой войны оружие оказало совершенно иное воздействие, и в этом не было ничего удивительного, поскольку далеко не каждый день в гости к мечтающим об уединении и спокойствии затворникам жалуют морроны, существа, хоть и бывшие когда-то людьми, но все же от них разительно отличающиеся. Скорее всего, загадочное вещество действовало на обычного человека в течение нескольких часов, а вот более стойкий ко всяким воздействиям организм бессмертного изгнал инородную субстанцию всего за пару минут.
Осмыслив забавное происшествие (а по-иному охарактеризовать случившееся с ним моррон не мог), Штелер сделал три вывода. Первое, затворник, без сомнения, был мужем ученым и разбирался в природе живых и неживых тел куда основательней, чем напыщенная университетская профессура. Второе, быть может, это существо и было богомерзкой тварью, но отнюдь не задавалось целью извести род людской, а иначе не боялось бы не только убивать, но даже калечить людей. И, третье, пожалуй, самое печальное для моррона, он зря позабыл в Денборге коммуникационную сферу. Теперь он не мог связаться ни с одним из собратьев по клану, а занудные наставления и поучения Мартина Гентара были бы сейчас как никогда кстати…
Поврежденные мышцы еще не обрели былую упругость, но уже и не походили на кусок дерева. Штелер осторожно согнул ногу в колене и, убедившись, что способен ходить, поднялся и взялся за ручку запертой то ли на засов, то ли чарами двери. Сидеть на прежнем месте было не только бессмысленно, но и опасно. Наблюдавший за его пробежкой дежурный офицер явно неправильно истолковал довольно продолжительную остановку. Наверное, он подумал, что самозванец, собиравшийся обманом присвоить проклятый дом, смертельно ранен и умирает, поэтому и решил поспособствовать облегчению перехода заблудшей души в мир иной. Трое солдат, стоявших возле него, по краткой команде дружно вскинули мушкеты и прицелились, как догадался моррон, совсем не в выглянувшего из окна колдуна и не в растекающуюся по стенам дома слизь. Еще секунда, и ночную тишь нарушил бы залп из трех выстрелов, но, к счастью, со второго рывка дверь поддалась и с чудовищным скрипом открылась. Тот, кто самовольно поселился в особняке и так сильно запачкал чужое имущество, признал в бароне Аугусте ванг Штелере истинного, законного владельца.
Дом, милый дом, моррон так давно в нем не был! Чуть более двадцати лет назад, подобно красавцу-кораблю, юный Аугуст ушел в далекое плавание и даже не подозревал, что вернется в тихую гавань детства, став уже зрелым мужчиной и даже однажды умерев и воскреснув. С тех пор как его нога в последний раз ступала по начищенному до блеска паркету холла отцовского дома, прошло очень много времени. Все его семейство, жившее когда-то здесь, уже отправилось на Небеса, да и слуг, чьи лица он еще смутно помнил, явно уж не было в живых.
Определенно, новый владелец отцовского дома, маркиз, не был женат. Его супруга непременно поменяла бы устаревший по меркам нынешний моды декор, да и от мебели бы старой уж точно избавилась. Тогда барону было бы куда легче войти в свой бывший дом, его не мучили бы воспоминания детства, сентиментальные чувства, совсем неуместные в данный момент.
В простом убранстве хоть и небольшого, но довольно просторного холла ничего не изменилось, разве что со стен исчезли щиты и знамена с гербом его рода и появились новые, чуждо и как-то блекло смотревшиеся. Наверх вела широкая лестница. Там находились апартаменты барона и членов его семьи, гостевые комнаты, просторный кабинет отца и большой зал, нечто среднее между обеденным помещением и залом торжеств. Больше всего воспоминаний было связано именно со вторым этажом, но как раз туда Штелер пока идти не собирался. Вначале он хотел осмотреть первый этаж и подвал, где размещались кладовки, винный погреб и небольшая темница, или, как пошучивал его старший брат: «Гостевая для нежданных ночных визитеров». Традиции древних герканских родов строго предписывали не беспокоить власти по ничтожным пустякам, таким, как: наказание провинившихся слуг или заключение в темницу пойманного вора. Однако, кроме того, в темном, сыром подземелье имелась еще одна дверь, которая, собственно, и интересовала моррона. За нею скрывался узкий тайный проход, выходящий наружу где-то в квартале Виндра. Как бы ни был знатен род герканского аристократа, но в смутные времена никто не застрахован от нападок соседей и королевской немилости. Именно через тайный ход Штелер и собирался покинуть дом после разговора с существом, считавшимся колдуном. Выйти через парадный вход или дверь для слуг он вряд ли бы смог, ему слишком были знакомы нравы и привычки святой инквизиции. Во избежание распространения скверны они были готовы убить любого, кто находился слишком долго один на один с колдуном. Методы святых отцов весьма походили на предписания неуча-лекаря, который не знал, как лечить заразную болезнь, поэтому убивал всякого, у кого обнаруживал первичные симптомы.
«Перед тем как совершить вылазку, необходимо продумать пути отступления!» – это военное правило бывший полковник запомнил хорошо, поэтому, прежде чем «идти к волку в пасть», предусмотрительно собрался заняться поисками тайной двери. Только вот в чем беда, в детстве Штелер не так уж часто бывал на первом этаже, где располагались комнаты слуг, складские помещения и кухня. Он не помнил, какую из четырех совершенно одинаковых дверей следует открыть, чтобы добраться до винтовой лестницы, ведущей в подвал. Память отказалась ему помогать, поэтому барону ничего не оставалось, как воспользоваться правилом левой руки, то есть войти в крайнюю левую дверь, а если она не приведет туда, куда нужно, пройти и все остальные, строго слева направо.
Моррон решительно направился к выбранной двери, но всего за пару шагов остановился. В доме было тихо, даже чересчур тихо, а ведь колдун знал о появлении гостя. Штелер нутром ощущал чужое присутствие и приближающуюся опасность, только не мог понять, в чем же она заключается. Постояв немного, но так и не догадавшись, что же являлось источником тревоги, барон открыл дверь, но только не так, как это обычно делают люди, взявшись рукою за ручку, а по-армейски, изо всей силы ударив по ней кованым сапогом.
Дверь открылась, но в тот же миг в полу распахнулся и снова быстро захлопнулся люк. Штелер не успел заметить, что таилось внутри ловушки: утыканная острыми кольями яма или натянутая рыбацкая сеть, поэтому моррон так и не понял, хочет ли колдун его убить или просто поймать.
И в том, и в другом случаях бессмысленно было стоять и ждать, следовало продолжать поиски пути к отступлению. Ведь, возможно, затворника в доме вовсе и нет. За время своего пребывания в особняке он мог обнаружить тайный проход и каждую ночь выходить в город. Только так Штелер мог объяснить поразительную осведомленность колдуна и появление в Вендерфорте живых мертвецов, глашатаев его воли. Что оживить труп, что создать довольно точную иллюзию человека можно лишь в непосредственной близости от него. Если бы колдун проделывал нечестивые опыты в особняке, то тут бы призраки и летали. Как утверждал Гентар, иллюзии распадаются в душных и темных помещениях, там, где не хватает воздуха и света.
Осторожно перешагнув место, где в полу находилась ловушка, Штелер встал на пороге открывшейся двери. Он медленно, пядь за пядью, ощупал взглядом каждый уголок коридора, освещенного тусклым светом факела, и шагнул в него только после того, как убедился, что по крайней мере вблизи от двери его не поджидают новые сюрпризы: что пол не провалится, а на голову ему ничего не упадет.
По обеим сторонам коридора находились комнаты слуг, двери некоторых были не заперты. Штелер заглянул в парочку маленьких темных помещений, но входить не стал, поскольку там просто нечего было делать. Небольшой платяной шкаф возле кровати, статуя святого Артора, покровителя дома, возле завешенного пыльными шторами окна – вот и все убранство жилищ, более походивших на кельи монахов, нежели на опочивальни слуг преуспевающего, знатного господина. Оно и понятно, почему на полу, на стенах и предметах домашней утвари накопилось столько пыли да грязи. Перед тем как перейти в руки маркиза, дом пустовал почти десять лет, поскольку его тогдашний законный владелец служил в рядах славной герканской армии и ему было не до обустройства домашнего очага. Новый хозяин дома обходился меньшим количеством слуг, чем отец Аугуста, поэтому многие комнаты пустовали очень-очень долго.
Барон прошел коридор до конца, он закончился тупиком, точнее, замурованной дверью, над которой мерно горел один-единственный факел. Кто-то перегородил вход в другое помещение дома: на кухню или в кладовку. Штелеру ничего не оставалось, как вернуться обратно и попытать счастье в другом коридоре, но не успел он сделать и трех шагов, как одна из запертых дверей с шумом распахнулась и путь к отступлению перегородил грозный рыцарь, с ног до головы закованный в черные доспехи.
«Симбиот, – пришло в голову Штелера, но здравый смысл тут же отверг первое, ошибочное предположение. – Нет, это всего лишь иллюзия симбиота! Откуда ему здесь взяться, да и доспехи-то старые, в таких члены братства Лотара уже давно не ходят!»
Возможно, внезапно возникший противник и был всего лишь иллюзорным творением, но сделанным очень даже добротно. Тяжелые доспехи гулко загрохотали, когда видение, призванное лишь пугать суеверных людишек, выхватило из-за спины полуторный меч и, издав грозный боевой клич, быстро пошло, почти побежало к пятящемуся обратно в тупик незваному гостю. Обнажая оружие, Штелер уже не в первый раз горько пожалел, что перед тем, как отправиться в дом, не нашел лавку толкового оружейника и не обзавелся хорошим оружием, но в то же время и возрадовался, что не польстился на тонкую шпагу и купил хоть плохонький, но меч. Шпага хороша для боя на высокой скорости, когда есть возможность маневра. Здесь же, в узком коридоре, ему некуда было отступать, негде было кружить вокруг противника, сбивая его с толку. Здесь он мог лишь отражать удары полуторного меча неповоротливым клинком и наносить в ответ свои, и слава богам, что мог, поскольку как бы ни хороша была шпага, а ее лезвие непременно переломилось бы после второго, максимум третьего соприкосновения.
– Сдохни, моррон, сдохни! – проревел древний рыцарь и обрушил на голову противника тяжесть мощного меча, помноженную на чудовищную силу удара.
Предположение Штелера частично подтвердилось: рыцарь являлся кем угодно, но только не симбиотом. Приверженцы Лотара были надменны и спесивы, ничуть не уступали в этих качествах сказочным персонажам, эльфам. Они бы никогда не опустились до проявления грубости, свойственной лишь более низким существам, например человеку, и не стали бы выставлять напоказ свою ярость.
Моррон быстро отпрянул вбок, плотно прижавшись спиною к стене, и выставил вверх меч под углом так, чтобы громоздкое, тяжелое оружие рыцаря обрушилось на его клинок возле основания и соскользнуло с него, отлетев по инерции к противоположной стене. Тогда бы у барона был шанс, пока рыцарь вновь поднимает меч, нанести быстрый тычковый удар яблоком рукояти в опущенное забрало, а затем действовать по обстоятельствам, в зависимости от того, как повезет. Если рыцарь не устоит и отпрянет назад, то ударить мечом, лучше всего по стыку между шейными пластинами и левым наплечником; если же противник удержит равновесие, а забрало лишь слегка погнется, то попытаться прижать к стене руку врага, державшую меч, естественно, ногой, а не навалившись на нее всем телом. Сам рыцарь был выше Штелера почти на голову, значит, и тяжелее, да и доспехи его весили немало. Моррону нужно было во что бы то ни стало избежать боя на близкой дистанции, почти вплотную, ведь враг мог бы прижать его к стене и не только лишить подвижности, но и, переломав ребра, раздавить грудную клетку.
Однако планы редко когда сбываются в поединке, бой один на один – действо спонтанное, непредсказуемое, в котором хоть и можно что-то задумывать, но нельзя целиком отдаваться планам. Удар полуторного меча оказался куда сильнее, чем барон рассчитывал. Клинки лязгнули при встрече, высекли искру, а Штелер хоть и сжал рукоять своего меча изо всех сил, но так и не смог удержать его в руках. Меч упал, в правой кисти что-то хрустнуло, и моррону не оставалось ничего иного, как ударить по забралу противника неповрежденным, левым кулаком.
По пустому коридору пронесся глухой звук, похожий на угасающее гудение колокола. К несчастью, усилия были напрасны, враг ничего не почувствовал, даже не отпрянул назад, а вот сбитые в кровь и, возможно, поломанные костяшки левой руки сильно заболели. Почти в тот же миг рыцарь нанес второй удар, снизу. Если бы Штелер каким-то чудом не успел вывернуться, то широкое острое лезвие разрубило бы его пополам чуть повыше пояса.
Не зная, за какую руку держаться, поскольку обе жутко болели, барон отступил назад и прижался спиной к камням, которыми затворник заложил дверь. Рыцарь наступал, занеся меч для последнего удара. Фактически они уже не являлись противниками: один был бессильной что-либо изменить жертвой, а другой – безжалостным палачом. В сжавшемся сердце барона все еще теплился слабенький огонек надежды увернуться от удара, а затем, быстро проскользнув в узкую щелочку между рыцарем и стеной, позорно спастись бегством к находившейся сейчас за спиной у врага двери в холл. Но тут произошло невозможное, можно сказать чудо. Каменная твердь за спиной у моррона стала необычайно мягкой и податливой. Он прошел через стену, точнее, провалился сквозь нее и оказался лежащим на полу кухни.
Штелер не поверил глазам, когда доски заложенной с той стороны камнями двери, через которую он только что «просочился», вдруг заколыхались, как волны, задвигались, принимая зловещую форму меча и рыцарских доспехов. Могучий враг не остановился, пошел следом, но здесь, на пустой кухне, было куда больше пространства, а следовательно, у барона, гостя в собственном доме, появилось и существенное преимущество: противник двигался значительно медленней, а он хоть и потерял оружие, хоть и был ранен, но мог маневрировать. В этот миг только вскочившему на ноги и вооружившемуся кочергой и кастрюлей барону, было не до того, чтобы подумать и подивиться. Почему на кухне, в которую не ступала нога повара как минимум месяца два, нет ни паутины, ни пыли; почему в очаге горит огонь, а на крюках висят распотрошенные птицы, ободранные тушки кроликов и даже наполовину разделанная свиная туша?
Полетевшая в шлем только что прошедшему сквозь стену и дверь рыцарю кастрюля, к сожалению, не достигла цели. Рыцарь сбил ее на лету рукой, а затем тут же ударил мечом, разрубив на две почти ровные части только что висевшую за спиной моррона разделочную доску. Загнутая на одном конце кочерга была слишком короткой, чтобы воспользоваться ею словно копьем или крюком, да и от удара таким «оружием» по доспехам было мало толку. Штелеру не оставалось ничего иного, как избавиться из бесполезного инструмента в руках, и он бросил его… конечно же, не на пол, а во врага. Раздался звон, доспехи противника взяли высокую ноту.
– Морронятина, на гуляш порублю! – взревел разозленный противник, чьи уши (если они у него, конечно же, были) весьма пострадали от звона.
Рыцарь рассвирепел и обрушил на барона серию сокрушительных ударов, каждый из которых был способен разрубить его пополам. Однако Штелер быстро перемещался, ловко маневрируя между столами, табуретами и прочими препятствиями, пока наконец не добрался до заветной, волшебной двери. И вот тут Аугуста постигло горькое разочарование. Засов поддался, дверь открылась, но камни уже не дрожали, словно желе, а были твердыми. Наложенные на проход чары действовали лишь в одну сторону: попасть на кухню сражавшиеся смогли, а вот выбраться, увы, нет. Раздосадованный барон на секунду замер и чуть не поплатился за свою нерасторопность головою. По-прежнему мощный, как будто рыцарь совсем не уставал, удар раскроил на две половинки дубовую дверь и чуть не отсек голову вместе с левой рукой моррона.
«Бежать некуда… если здесь и есть выход, то мне его не найти – не успею!» – подумал Аугуст, судорожно ища хоть что-то, что могло нанести противнику урон, а до тех пор постоянно перемещаясь и от отчаяния швыряя во врага все, что только попадалось под руку: пустые кастрюли, половники, разделочные ножи, глиняные плошки, медные тазики, столовый фарфор и птичьи да кроличьи тушки. Нельзя сказать, что хаотичный обстрел был бесполезен: урона он рыцарю не нанес, но зато довел грубияна до вершины бешенства. Отбиваясь от летящих в голову предметов, рыцарь ругался, а каждый раз, когда металлический предмет звенел о его шлем, сотрясал воздух зловещими обещаниями лютой расправы.
Запас пригодных для метания предметов постепенно иссяк, крюки опустели, лишь на одном из них одиноко болталась свиная туша. И тут барона осенило. Это был шанс, хоть опасный, трудно осуществимый и необычайно рискованный, поскольку у него могло элементарно не хватить сил, но единственный. Выбор был прост: или схватиться за последнюю возможность спасения, или ждать, когда рыцарь настигнет жертву и воплотит в жизнь все, что наобещал, начиная от четвертования и заканчивая медленным поджариванием на еле тлеющих углях.
Подбежав к обезглавленной, аккуратно разрезанной вдоль и избавленной от внутренностей туше животного, Штелер схватил ее за задние лапы, что было сил рванул на себя и поднял над головою. Громкий крик боли вырвался из груди моррона, ему уже никогда не забыть, как сильно заныли поврежденные кисти, какая тяжесть одновременно обрушилась на дрожащие от напряжения мышцы рук, ног, спины и, казалось, разрывающегося на части живота. Чувствуя жуткую резь во всех конечностях, Аугуст не только высоко поднял за задние лапы свиную тушу над головой, но и, продолжая оглушать противника диким воплем, принялся ее раскручивать. Во время первых двух витков Штелеру казалось, что его руки вот-вот разорвутся в локтях и улетят вместе с тушей к камину, но затем барон вдруг перестал чувствовать боль, он вообще не ощущал страдающего от непосильной нагрузки тела. Напряжение мышц оказалось так высоко, что мозг заблокировал нервные окончания, сигнализирующие о боли.
С грозным жужжанием туша вращалась над головою наступающего на рыцаря моррона и с каждым витком увеличивала скорость вращения. Противник опешил и стал отступать, держа перед собою меч и никак не решаясь ударить. Но вот Штелер зажал в угол не догадавшегося вовремя изменить направление отступления рыцаря. Еще пара витков, еще два-три небольших шажка вперед, и разогнавшаяся туша проверила бы на прочность рыцарский шлем и наплечники.
Лжесимбиот понял, что рубящий удар навстречу не только не достигнет цели, но и навредит. Меч не сможет разрубить летящую на большой скорости тушу, в лучшем случае он прорубит ее лишь наполовину, застрянет между ребрами, и его вырвет из закованных в стальные перчатки рук, какими бы сильными они ни были. У рыцаря оставалась единственная возможность спастись, и он догадался ею воспользоваться. Не делая выпада, который мог бы стоить ему жизни, симбиот вложил всю свою силу, всю мощь своего длинного и острого меча в прямой, нацеленный точно в центр живота моррона укол. Едва стоящий на подкашивающихся ногах и с трудом удерживающий равновесие Штелер просто не мог ни отпрянуть назад, ни отскочить в сторону. Однако барон просчитал такую возможность, был готов к коварному уколу и знал, как его отразить, хоть это и было необычайно рискованно и физически трудно осуществимо.
Когда острие вражеского меча понеслось к животу барона, собираясь проткнуть его насквозь, как букашку, Штелер резко рванул тушу вниз, изменяя траекторию ее движения, и каким-то чудом все же сумел разжать одеревеневшие пальцы. Тяжелая свиная туша отправилась в последний полет, между делом ударив рыцаря по рукам ниже локтевых суставов, мгновенно выбив меч из сильных рук и отбросив оружие и его хозяина к противоположной стене. В следующий миг раздался чудовищный грохот: это летящая свинья ударилась о стену, за долю секунду до этого разбив в щепу навесную полку и раскрошив на мелкие черепки с сотню глиняных плошек, горшков да тарелок.
Сила инерции хоть закрутила барона, но он все же устоял на ногах, а вот рыцарь упал, и как только черные доспехи коснулись пола, они тут рассыпались на отдельные части. Симбиота внутри не оказалось, как и предполагал моррон, он сражался с фантомом, однако способным не только пугать звуком и видом, но и убивать.
– Сражаться свиньей?! – донесся откуда-то сверху знакомый голос симбиота, а затем послышался задористый, продлившийся никак не меньше минуты хохот.
– А ты сюда выйди… Я и тебя свининкой попотчую, – с трудом произнес Штелер, превозмогая спазмы в висках и терпя вернувшуюся боль во всех остальных частях ноющего, одеревеневшего тела.
– Ну вот еще! – хмыкнул в ответ голос, наверняка принадлежащий затворнику-колдуну. – Я с тобой по-людски обошелся, в дом впустил, а ты вместо того, чтобы мне визит нанести и прямиком в зал торжеств отправиться, как воришка недостойный, по уголкам укромным шарить начал, что-то выискивать… Злоупотребил гостеприимством, барон, так вот теперь и терпи!
– Да я ж думал… – пытался соврать Штелер, но невидимка вновь захохотал.
– Да ладно, я не сержусь… Ты меня даже позабавил, – честно признался затворник, а затем, слегка прокашлявшись, изменил голос на женский, причем Штелеру очень даже знакомый. – Будем считать, одну из четырех дверей ты прошел… Сам виноват, сам себе задачу усложнил, что, впрочем, тебе свойственно. Ох не ищешь ты, Аугуст, легких путей! – упрекнула барона его бывшая возлюбленная. – Ну что ж, начнем второй акт нашего многообещающего рандеву. Дорогуша, ты готов?
Прежде чем обескураженный барон успел хоть что-то ответить, голос Лоры торжественно объявил: «Акт номер два», и через стыки в плитах каменного пола на кухню стала быстро прибывать вода: не горячая, а теплая, как парное молоко… Боль внезапно покинула еще секунду назад нывшее тело, голова моррона закружилась и куда-то поплыла. Штелер понял, что его усыпили, что он теряет сознание, но он ничего не мог с этим поделать, сколько ни силился, а навалившейся дремы ему было не побороть. После закрытия глаз какое-то время губы еще шевелились, наконец с них слетело слово «дрянь», и барон Аугуст ванг Штелер окончательно погрузился в царство иллюзорных грез.
Сон продлился считаные секунды, а может, его и вовсе не было. Штелер только закрыл глаза, только погрузился в приятную дрему и тут же вышел из нее… полный сил, абсолютно здоровый, без разбитых костяшек на левой руке и, главное, без ноющей боли надорванных мышц по всему телу. Невероятным казалось также и то, что он лежал не на залитом теплой водою полу кухни, а в холле дома, возле парадной двери, откуда и началось его путешествие по особняку. Волшебные чары оказались настолько сильны, что смогли поднять далеко не легкое тело барона в воздух и переместить его на добрые полсотни шагов. Хотя как знать, быть может, невидимка-колдун действовал куда проще и приказал слугам перенести тело спящего гостя. Аугуст знал о противнике-моралисте так мало, что уже пожалел о слишком раннем, крайне опрометчивом появлении в доме.
«А вот обо мне, мерзавец, знает все, точнее, почти все… Явно умеет мыслишки людские читать», – пришел ко вполне логичному заключению барон, сев на пол и оглядевшись по сторонам, ища поблизости потерянный меч, который, возможно, хозяин решился вернуть гостю перед началом «второго акта» увлекательной игры в «кошки-мышки».
К сожалению, затворник не оказался настолько любезен. Возможно, он считал, что оружие моррону не понадобится, а может, просто решил оставить себе меч в качестве заслуженного трофея. Как бы там ни было, а что с мечом, что без него, положение барона оставалось незавидным, он стал безвольной марионеткой в чужой игре и волей-неволей должен был соблюдать правила, специально придуманные для него невидимым игроком. Штелер мог только догадываться, какие новые испытания и встречи ждут его за остальными дверьми. Затворник знал его жизнь, и следующим соперником мог оказаться кто угодно, любой персонаж из прошлого, хотя бы иллюзия Лоры, фантом маркиза Вуянэ или довольно точная копия усача Анри Фламера.
Аугуст испытывал не только злость, но и стеснение. Каково узнать, что какой-то негодяй изо дня в день подглядывает за вами в душе, копошится в грязном белье и читает тайный дневник, в который вы записываете самые сокровенные мысли? Однако у моррона оставалось и маленькое утешение. Мерзкому колдуну не удалось проникнуть в уголок сознания, в котором хранились тайные видения, посещавшие Штелера в последнее время. Коллективный Разум, а теперь моррон не сомневался, что сны из чужой жизни посылал именно он, умел защитить конфиденциальную информацию от посторонних глаз. Затворник не знал о снах ровным счетом ничего, а иначе… а иначе в узком коридоре ему бы повстречался не рыцарь-симбиот с полуторным мечом, а страшилище-орк с двумя топорами, наводящий ужас на врагов не только своим видом, но и смрадным запахом немытых годами потных ног и подмышек.
Впрочем, замыслы колдуна оставались столь же загадочными, как и его личность. Единственное, что барону удалось понять из краткого общения, так это то, что затворник не моррон-одиночка, не причисляющий сам себя к рядам Легиона. Какими существенными ни были бы разночтения в понимании долга перед человечеством, какими обидами ни был бы пропитан мозг изгоя, а он никогда не употребил бы (и не позволил бы подобной вольности своей марионетке) в адрес бывших собратьев по клану слова вроде «морронятина» или «сдохни».
– Ну и долго мы сиднем сидеть вознамерились? Что, приятно впустую чужое время тратить, барон? – раздался откуда-то сверху насмешливый голосок бывшей возлюбленной.
– Голосок смени, а то ненароком полы замараю… – решил немного поиздеваться над затворником моррон.
Поделиться книгой: