Помоги проекту - поделись книгой:
Не желая вновь оказаться в плену горьких воспоминаний и печальных, бестолковых переживаний, от которых все равно ничего бы не изменилось, а настроение заметно ухудшилось, моррон поспешно оделся и отправился на прогулку в город примерно на три часа раньше, чем запланировал перед тем, как его посетил сон ужаснее любого кошмара и омерзительнее, чем нечищеные сапоги во время парада.
Свежий воздух и легкие прикосновения ласкового ветерка быстро расправились с печалями о былом. Они развеяли их и вселили уверенность, что жизнь хороша, несмотря даже на то, что порою в ней случаются мерзкие пакости и происходят вопиющие несправедливости… Барон не спеша, прогуливался по знакомым с детства местам, ведь именно сюда, в квартал Рэбара, он убегал из-под назойливого присмотра отцовских слуг. Обманув гувернера или заболтавшуюся с соседской прислужницей няньку, маленький Аугуст любил часик-другой погулять по шумным городским улочкам, наблюдая за бурлившей жизнью, как ему тогда казалось, простых людей. Это сейчас барон понимал, насколько наивны были его тогдашние представления о жизни, людях и достатке: каждого, кто был беднее и неродовитей отца, юный Штелер считал простым человеком, можно сказать из низов. Глаза мальчика открылись и увидели правду, лишь когда он уже стал юношей, почти мужчиной. Он попал в армию, точнее, в военную академию и наконец-то понял, что такое сословия и как важно не просто носить на боку меч, но еще и иметь грамоты, подтверждающие знатность твоего рода. Потом молодой офицер был приписан к полку, и его весьма удивило, что даже среди сержантов и солдат имеются свои гласные и негласные иерархии, ведь люди не могут и не хотят быть равными, они вечно пытаются поделить остальных на «выше или ниже, лучше или хуже меня…», они стараются определить свое место в жизни и вечно равняются на других, в то время как гораздо разумнее было бы судить о своих достижениях объективно, с точки зрения свершенных дел. Редко кто скажет: «Я живу хорошо» или «Я живу плохо», для подавляющего большинства людей предпочтительнее иные формулировки: «Живу не хуже других», «Я богаче соседей» или «Мой род древнее рода самого короля!»
Отдавшись плавному течению отнюдь не тревожных, а даже приятных мыслей о природе людской, барон и не заметил, как заблудился. Нет, он не зашел в глухую подворотню и не попал в безлюдный тупик, из которого не видно было выхода. Он по-прежнему шел по довольно оживленной улице, но только, к великому стыду, не понимал по какой и не знал, какого направления ему придерживаться, чтобы выйти к храму Мината, на площадь, названную в честь его славного предка, а уж затем, немного полюбовавшись величественным зданием храма, пойти дальше, ко дворцу герцога.
Когда заблудился, то куда проще спросить у прохожих дорогу, чем долго плутать по незнакомым улочками, теша мужскую гордыню ложным, смешным до абсурдности и неизвестно каким дураком выдуманным утверждением: «Настоящий мужчина способен найти дорогу сам, конечно, если он настоящий мужчина!» Штелер так и поступил, обратился за помощью, однако реакция окружающих повергла его в шок. Вместо того чтобы просто, пожав плечами, ответить «не знаю» или указать заплутавшему господину путь, люди испуганно шарахались в стороны, услышав невинное и привычное для них сочетание слов «площадь Сегиума». Наверное, меньший страх на подуставших под вечер горожан нагнали бы иные, более агрессивные комбинации слов, к примеру такие, как: «Гони кошелек!» или «Цыпочка, задирай юбку!»
Особо отличился низкорослый, толстоватый и почти совсем облысевший мужчина в строгом черном платье и с казенной папкой в руках. Писарь, а может, учетчик одной из городских управ, словно лягушка, отскочил от моррона на три-четыре шага назад и, зачем-то прикрывшись папочкой, заорал что есть мочи противным пискливым голоском: «Изменщик! На помощь! Стража!» К счастью Штелера, мимо проходил молодой офицер в мундире лейтенанта стражи. Он быстро утихомирил паникера и живо отослал обратно примчавшихся на крик, изрядно взопревших от бега в кирасах и шлемах солдат из патруля. Затем разумный не по годам, чрезвычайно рассудительный офицер учтиво и доходчиво объяснил приезжему дворянину, что уже два года, как площадь называется Храмовой, а имя когда-то народного героя и прославленного генерала, барона Сегиума ванг Штелера, лучше не употреблять как в публичных местах, так и в разговоре с малознакомыми людьми, если, конечно, оплошавший гость Вендерфорта не желает оказаться в маленьком уютном особнячке на пересечении Цветочной и Извозной улиц, а проще говоря, в местной штаб-квартире королевского тайного сыска.
Искренне поблагодарив молодого офицера за его полезный совет и благородное участие, Штелер мило раскланялся и пошел дальше, прилагая немало усилий, чтобы не показать, насколько он зол, как крепко вцепились отравленными когтями ему в горло обида и ярость и как он возненавидел в этот миг герканского короля вместе со всей сворой его придворных интриганов. Два года назад Штелер легко воспринял известие об опале и о вынесенном ему смертном приговоре, но он был искренне убежден, что королевская немилость коснулась только его, что венценосный самодур не осмелится переписать историю королевства и вычеркнуть из нее прославленные имена его предков. Подобное нельзя было простить, бывший полковник и бывший барон делать это и не собирался. Уже шагая по Храмовой площади, мимо величественного собора, на который кипевший от злости моррон не взглянул даже мельком, последний из рода ванг Штелеров дал себя клятву во что бы то ни стало отомстить покусившемуся на святое королю и восстановить честное имя предков.
Достигнув площади Доблести, на которой находился не только дворец герцога Вендерфортского, но и его собственный особняк, Штелер уже остыл, а его разум принялся просчитывать комбинации и строить планы будущей мести, для осуществления которой у него, как ни странно, имелось много возможностей. Даже неприятное зрелище, увиденное им у Стены Славы, не произвело на опального барона особого впечатления, он воспринял его отрешенно, как само собой разумеющееся, как должное….
Испокон веков в Вендерфорте существовала традиция вывешивать на огромный монумент, расположенный по самому центру площади, щиты отличившихся в боях и на мирном поприще дворян. Щит ванг Штелеров всегда висел на самом видном, самом почетном месте, а теперь он валялся в грязи, закрашенный черной краской, и каждый желающий мог пройтись по нему грязными сапожищами. Впрочем, за два года эта забава народу изрядно поднадоела, и хоть Штелер провел у Стены Славы около получаса, охотников потоптать его родовой щит он не заметил. Зато его неживой двойник – довольно точно изготовленное чучело в полковничьем мундире без эполетов и нашивок – пользовался огромным успехом. Чучело мерно раскачивалось на виселице, и любой желающий всего за пару жалких медяков мог запустить в него перезревший помидор, а за пять – пронзить толстое-претолстое пузо разжалованного полковника специально приставленным к виселице копьем.
Моррону вдруг стало смешно, хотя подобное зрелище должно было лишь еще сильнее разозлить его. Раньше он даже не представлял, насколько люди глупы и наивны, как искренне верят всему, что слышат с трибуны, и даже не ставят под сомнение слова королей, герцогов и иных вождей. Никакого гердосского мятежа не было, но это всем безразлично, ведь колония так далеко. Главного заговорщика не нашли, поэтому городские власти не придумали ничего глупее, чем исполнить смертный приговор, повесив чучело. С тех пор опальный барон похудел раза в два и заметно окреп в плечах, но никому не было до этого дела. Штелер даже подумывал заплатить пять медяков за удовольствие самому ткнуть себя в пузо копьем и вдоволь повеселиться над толпившимися вокруг виселицы горожанами, наверняка не узнающими его. Однако потехе не суждено было сбыться. Стоявшие поблизости кареты разъехались, и моррон увидел отцовский дом, находившийся вдалеке, на другом конце площади. Улыбка мгновенно слетела с лица Штелера, а в прищуренных глазах появилась тревога. Он пока еще не знал, стоит ему радоваться или горевать, но прежде всего ему следовало разобраться, что же сотворили вассалы герцога с его родовым особняком.
В детстве Штелер любил гулять в отцовском саду, где росли, наполняя воздух благоухающим ароматом, яблони и вишни. Он пропадал в нем часами, а если строгие родители были в отъезде, то и днями. Деревья были его лучшими друзьями, они выслушивали его истории, заботились о нем, укрывая листвою от жары и успокаивая мерным колыханием веток в самые трудные минуты жизни. Сюда малыш Аугуст убегал, получив от отца ремнем по розовой попке. К своим молчаливым друзьям он спешил, если его обижали старшие братья. Особо прекрасен сад был ранней весной, в ту пору, когда зимние холода отступали, наступали первые теплые деньги, только начинали радостно щебетать неизвестно откуда прилетевшие птички и цвели вишни. Штелер так любил их цвет, а теперь… теперь сада не было, на его месте чернела земля, на которой кто-то развел огромное кострище, а там, где росли деревья, торчали уродливые, обугленные стволы… все, что осталось от его верных молчаливых друзей.
Сад был полностью выжжен, а дом цел, хотя и он претерпел разительные изменения. Стены, балконы, окна и крыша пугали глаз своей чернотой. Они были перепачканы сажей, копотью и еще какой-то непонятной черной субстанцией, напоминавшей огромного расползшегося слизняка. В перекошенной железной ограде местами зияли бреши. Некоторые прутья решетки были так вывернуты и перекручены, что, казалось, по ним били тараном, а затем, поняв бессмысленность затеи, стали палить из пушек, притом не самого мелкого калибра. Подтверждений тому, что дом пережил и осаду, и настоящий артиллерийский обстрел, и последующий за ним штурм, было множество. Кое-где возле стен валялись ядра и мелкие шарики картечи, земля вокруг дома была вся в ямах и рытвинах, как будто безумный садовод, перед тем как предать дом с садом огню, решил выкорчевать и пересадить деревья. Штелер не мог понять, зачем и кому понадобилось так издеваться над домом и почему, если по особняку стреляли из пушек, стены остались целыми, ведь на них не было ни одной дыры, ни одной вмятины, да и окна не остались без стекол. Однако жалкий вид особняка был не самым удивительным, не самым нереальным зрелищем.
Верхом абсурда было то, что творилось вокруг, всего шагах в пяти от поваленной и перекошенной ограды. Дом окружал сплошной ров, заполненный грязной, мутной водою. За ним была возведена высокая земляная насыпь с обустроенными позициями для стрелков, настоящий полевой редут, которых бывший полковник перевидал на своем веку превеликое множество. По всему периметру окружавшего дом укрепления, с интервалом всего в десять шагов, были расставлены часовые, то ли охранявшие дом от гнева горожан, ненавидящих изменников ванг Штелеров, то ли, наоборот, оберегавшие жителей Вендерфорта от праведного возмездия дома, который мстил за то, что его пытались разрушить и сжечь.
Неподалеку виднелись армейские походные палатки. Штелер насчитал их с десяток, а значит, комендант города пригнал к особняку никак не меньше целой роты солдат. В землю вокруг насыпи были вкопаны большие, в полтора человеческих роста, ритуальные кресты, соединенные друг с другом серебряными цепями, на которых, как постиранное белье во время сушки, колыхались от каждого дуновения ветра иконы и выдернутые листки из Святого Писания. Кроме стражников, почему-то боявшихся не только пересекать отмеченную цепью границу, но и поворачиваться к дому спиной, моррон заметил еще пятерых священников, готовящихся к проведению какого-то сложного церковного обряда. Трое из них были одеты в черные балахоны святой инквизиции.
Самое поразительное, что вся эта нелепица (иного слова Штелер не мог подобрать) происходила не где-нибудь на задворках города, а в самом сердце Вендерфорта, в каких-то пятидесяти шагах от ограды герцогского дворца и в семидесяти-восьмидесяти шагах от площади, по которой неспешным, прогулочным шагом прохаживались отдыхавшие горожане. К тому же зачем кому-то понадобилось так измываться над добротным особняком? Не проще ли было королю пожаловать его новым владельцам, а не приказывать обмазать стены какой-то пакостью и устраивать бессмысленное представление «а-ля изгнание бесов»? В конце концов, бывшего полковника обвинили всего лишь в измене Короне, а не в продаже бессмертной души рогато-хвостатым купцам из преисподней!
Конечно же, Штелер пытался расспросить окружающих, что это еще за глупое представление. Да вот только обратиться было не к кому… Часовые не отвечали на его вопросы, а когда моррон сделал всего пару шагов в сторону палаток, то услышал за спиной грубый окрик и характерный щелчок взводимых курков. Служивый люд оказался крайне неразговорчивым, видимо, офицеры запретили солдатам пускаться в разъяснения. Прохожие на площади тоже не удосуживались снизойти до разговора с удивленным приезжим, а стоило лишь барону деликатно и учтиво задать гулявшим вопрос, как от него шарахались в сторону. Лишь двое из доброго десятка опрошенных скудно удовлетворили его любопытство: старенькая дама тихонечко прошептала зловещее слово «проклятье», а пробегавший с посланием в руках из дворца к палаткам вестовой прокричал на ходу «Карантин!».
Единственным местом, где он мог хоть что-то узнать, была ресторация «Доблесть и Честь», располагавшаяся на противоположной стороне площади, ее окна выходили как раз на обложенный со всех сторон, словно лисья нора, особняк баронов ванг Штелеров. Заведение было очень престижным и, как следствие, дорогим. Его посещали лишь представители самых знатных семей Вендерфорта, дворяне на службе у герцога и приезжие аристократы. Лиц неблагородного происхождения туда не пускали на порог, а дворяне с тощими кошельками уходили сами, как только улыбчивые прислужники давали им взглянуть на цены. Посещение «Доблести и Чести», бесспорно, ударило бы Штелера по кошельку, но зато там он мог разговорить кого-нибудь из обслуги, подслушать сплетни придворных и, самое главное, увидеть из окошка церковный ритуал, который вот-вот должна была начать святая инквизиция.
Глупо жалеть деньги, когда того требует дело. К тому же два золотых за бокал хорошего вина не такая уж и большая плата, если в придачу ты бесплатно получаешь ценные сведения.
Время – самый жестокий палач, оно убивает медленно, постепенно, растягивая муки выбранной жертвы на долгие годы, а то и на десятилетия или века. Все, что когда-то было могущественным и величественным, рано или поздно станет жалким, убогим и нелепым; все, что когда-либо процветало, когда-нибудь да обратится в прах.
Штелер только прибыл в город и не знал, когда точно начался упадок преуспевающей ресторации, но симптомы болезни, называемой людьми красивым словом «банкротство», заметил сразу, как только переступил порог. В дверях его не встретил улыбчивый слуга в белоснежном парике и ливрее цвета морской волны, а это уже был первый признак нависшего над заведением разорения. Сцена, на которой ранее денно и нощно сменяли друг друга певцы, музыканты и танцоры, развлекавшие своим нехитрым искусством откушивающих гостей, теперь была пуста, а на стульях скрипачей да виолончелистов виднелся такой толстый слой пыли, что барон сразу понял: выступления не предвидится, просиди он хоть до полуночи. В огромном зале, рассчитанном как минимум на пятьдесят-шестьдесят не привыкших к стеснению персон, обедало всего около десятка посетителей, причем по их одеждам сразу было ясно, что до аристократии им далеко. В основном это были приезжие, зашедшие в когда-то шикарную ресторацию по старой памяти, так же, как и моррон, весьма удивленные отсутствием прежнего лоска да блеска, но все-таки оставшиеся ненадолго перекусить. Если ранее около каждого столика стоял услужливый слуга, готовый быстро исполнить любой каприз посетителя, то теперь разносчиков блюд было всего шестеро на весь огромный зал, да и меню стало заметно проще, без изысков и деликатесов, хотя цены остались по-прежнему высокими. На стенах было пустовато, видимо, не сводящий концы с концами хозяин, избавившись от лишних слуг и прекратив подавать яства, которые заказывают не чаще раза в полгода, уже принялся продавать картины. Его можно было понять, расходы заведения остались высокими, а вот доходы заметно оскудели. Штелеру даже стало интересно, какой он по счету клиент до закрытия когда-то гремевшей на весь город «Доблести и Чести».
Прошествовав через зал, Штелер занял пустующий столик у окна и, поскольку все разносчики пока были заняты, стал наблюдать за проходившей возле его дома церемонией, немного напоминавшей освящение, немного – похороны. Под дружное песнопение священников, а может быть, просто под чтение стихов из Святого Писания, восемь солдат осторожно несли ко рву большой чан, наполненный какой-то кипящей жидкостью. Моррон предположил, что жидкость – смола, а иначе как можно было объяснить возникновение на стенах особняка огромных черных пятен, похожих на слизь. Однако его догадка оказалась неверной. Немного постояв перед рвом, наверное дожидаясь, пока священнослужители закончат молитву, стражники перевернули чан и вылили содержимое в ров. На этом, собственно, церемониал и закончился. Служивый люд оттащил чан обратно к костру, а священники, сняв ритуальные одеяния, скрылись в одной из палаток.
– Чего изволите, милостивый государь? – раздался рядом голос разносчика, оторвавший моррона от размышлений.
– Бутылку «Минфарэ», жареную куропатку и хозяина, – не отрывая глаз от окна, сделал необычный заказ Штелер.
– Простите? – удивленно переспросил слуга, которому показалось, что он просто не расслышал названия последнего блюда.
– Хозяина позови, поболтать с ним надо! «Минфарэ» принеси, а о куропатке можешь забыть, – упростил заказ посетитель.
– Видите ли, – замялся слуга, – наш хозяин не выходит к гостям.
Не желая тратить впустую время на глупые пререкания, Штелер небрежно бросил на стол серебряную монету, которая тут же исчезла в фартуке слуги, еще даже не успев коснуться скатерти. Парень мгновенно испарился, и, как показалось Аугусту, в направлении кухни, а это был хороший знак.
«Если хозяин находится на кухне, значит, он сам потеет возле котлов, следовательно, повар уволен или сбежал… Дела в заведении совсем плохи, а это хорошо… для меня хорошо, – размышлял моррон в ожидании заказа. – За несколько золотых отчаявшийся хозяин расскажет мне все, поделится всем, о чем другие почему-то молчат… Ох и надоела же мне эта таинственность!»
Не прошло и минуты, как возле столика появился невысокий толстячок, судя по мутным зрачкам и огромным мешкам под глазами, очень уставший и нормально не спавший несколько дней. Это было естественно, если учесть, в каком состоянии находятся дела заведения. Когда весь в долгах, то волей-неволей начнешь страдать от бессонницы.
– Изволили видеть, милостивый государь? – произнес хозяин ресторации, так спешивший на зов посетителя, что даже забыл снять перепачканный жиром и приправами фартук.
– Я еще и вино заказывал, – напомнил Штелер скромно притаившемуся за спиной хозяина разносчику. – Видите ли, уважаемый, я приезжий, но когда-то несколько лет прожил в Вендерфорте, – начал разговор моррон, как только любопытный парень побежал за вином. – Город изменился, люди тоже, да и ваше заведение уж совсем не то…
– Можете передать Монфьеру, что я отдам долг, послезавтра отдам! – резко и грубо перебил моррона хозяин и, повернувшись к посетителю спиной, отправился на кухню.
Звон презренного металла творит чудеса, он куда доходчивей объясняет серьезность намерений, нежели лишь сотрясающие воздух слова. Как только пять золотых покатились по пустому столу, хозяин остановился, а затем вернулся.
– Вы ошиблись, милейший, я не посланник от вашего кредитора, – поставил точки над «i» моррон, кивком головы указав хозяину на стул. – Мне хотелось бы получить лишь некоторую информацию, за которую я готов хорошо заплатить.
– И о чем же вы хотите узнать? – медленно произнес хозяин, чьи глазки забегали, попеременно глядя то на лицо собеседника, то на горстку золотых на столе.
– А как вы сами думаете, о чем? – Штелер ненадолго потерял терпение и чуть было не перешел на крик, так ему надоели сплошные загадки вокруг. – О том, что происходит в городе! О том, что случилось с вашим заведением и что, черт возьми, вот это такое?! – Штелер указал пальцем в направлении осажденного особняка за окном. – Что там такое творится: учения городской стражи или отпевают кого-то?! А может, Его Светлость герцог Вендерфортский решил фамильный склеп на месте особняка баронского соорудить и на всякий случай землицу освящает?!
– Тише, милостивый государь, умоляю вас, тише, – прошептал хозяин, испуганно озираясь по сторонам, – за одни только речи такие….
– Говори, что в городе происходит?! – перешел на шепот моррон и крепко сжал ладонь аж взопревшего со страху хозяина.
– Ничего я вам не скажу, а коли с вопросами глупыми не уйметесь, так и за стражей пошлю. Вон она где, близко совсем, – проявил упорство собеседник и выдернул ладонь из-под руки моррона. – Пейте ваше вино, и не забудьте за него расплатиться!
Штелер недооценил прыткость толстячка. Не успел моррон и опомниться, как собеседник уже удалился на несколько шагов от стола и быстро перебирал коротенькими, немного косолапыми ножками в сторону кухни. Несколько секунд посетитель провел в раздумье, стоит ли ему последовать за хозяином на кухню и там продолжить разговор, ведь с кастрюлей горячего соуса на голове люди куда сговорчивее, или все же не связываться с перенервничавшим толстячком.
Неизвестно, к какому решению пришел бы моррон, но буквально через секунду это уже не имело значения, поскольку произошло событие, в корне изменившее ситуацию и заставившее удивиться даже повидавшего многое на своем веку барона. Не успел толстяк скрыться за спасительной дверью кухни, как в зал вбежал запыхавшийся, раскрасневшийся слуга и, брызгая слюной во все стороны, в том числе и в тарелки посетителей, прокричал: «Хозяин, он… он идет!»
Довольно странное заявление сразу поделило присутствующих на две группы. Только что приехавшие в Вендерфорт господа оторвались от тарелок и удивленно уставились на сошедшего с ума прислужника. А завсегдатаи заведения быстро повскакивали с мест, запачкав при этом воротнички едой, и бросились врассыпную. В возникшей толчее и сумятице некоторые даже пытались, позабыв о приличиях и собственном достоинстве, ретироваться в окно. Однако они опоздали. Никто не успел покинуть зал, как дверь открылась и на пороге появился ОН.
Штелеру было чрезвычайно интересно увидеть того, чье приближение вызвало такой переполох. Он наделся узреть влиятельного вельможу, одного лишь кивка головы которого хватило бы, чтобы стража бросила всех присутствующих в темницу; задиристого наемника – грозу заведений подобного рода; на худой конец, прославленного убийцу, одного из тех мастеров меча и кинжала, о которых идет дурная молва и которые так предусмотрительны и хитры, что хоть все и знают об их преступлениях, но не могут отправить за решетку. На всякий случай моррон убрал правую руку под стол и положил ладонь на рукоять меча. В этот миг он очень пожалел, что до того, как отправиться на прогулку в эту часть города, не посетил лавку хорошего оружейника и не обзавелся достойным клинком.
Однако эта мера предосторожности оказалась излишней, ведь порог переступила не грозная личность, одним только видом внушавшая трепетный страх. В зал вошел бледный, как сама смерть, худой музыкант, с ног до головы закутанный в серый плащ и прижавший обеими руками к груди старенький, обшарпанный скрипичный футляр. Не обращая внимания на выкрики и хаотические перемещения по залу присутствующих, болезненный с виду юноша медленно прошествовал к сцене и, не снимая плаща, стал доставать свой инструмент.
– Прошу тебя, умоляю, ну, только не сегодня! – взмолился хозяин заведения, упав перед музыкантом на колени. – У меня дела едва-едва пошли на лад!
Юноша остался глух к уговорам толстячка, не обращал он внимания и на выкрики из зала. Одни молили его, другие осыпали проклятиями, но вот что удивительно, никто из тех, кто до появления музыканта пытался поспешно ретироваться, теперь не осмеливался покинуть заведение. Они обреченно расселись по своим местам, некоторые из них даже заплакали, в отчаянии обхватив голову руками. Парочка приезжих, для которых это зрелище было в новинку, собирались покинуть зал, но и другие гости, и слуги во главе с хозяином кинулись их уговаривать остаться.
– Сейчас нельзя, останьтесь, господа, а то еще хуже будет! – донеслась до моррона мольба трясущегося от страха и плачущего хозяина.
Хотя Штелеру было и противно смотреть на компанию глупцов, боявшихся непонятно чего, однако любопытство взяло верх, и он остался сидеть, желая досмотреть и дослушать концерт абсурда до конца. «Как знать? Быть может, этот бледный немощный юноша как-то связан с тем бардаком, что творится около моего дома?» – подумал барон, скрестив на груди руки и без особого восхищения слушая первые скрипучие звуки какой-то нудной мелодии, выдавливающей слезу жалости к страдавшему от не очень умелых движений смычка инструменту.
Юноша играл, хотя до того, как выходить на публику, ему не мешало бы попрактиковаться в каком-нибудь укромном уголке или в доме, где живут глухие. Одна музыкальная фраза была фальшивей другой, однако посетители почему-то слушали раздражающие слух ляпы затаив дыхание. Но вот смычок перестал терзать струны и медленно опустился. Начинающий музыкант обвел зал отрешенным мутным взором и заговорил.
– Ты, – сказал, словно выплюнул, юноша и ткнул смычком в сторону одного из гостей, – ты присвоил земли соседа, ты должен вернуть их, иначе твоя старшая дочь умрет…
Он вынес этот приговор и снова заиграл. Несмотря на полнейшую абсурдность заявления, вельможа, которому были адресованы слова музыканта, воспринял их всерьез. Его руки сжались в кулаки, а на глазах появились слезы.
Через пару движений смычком музыкальный пророк вновь замолк, а затем обратился к упитанному господину, прячущемуся за спиной своего соседа.
– Ты, Фэрдик ванг Граберг! Ты украл из казны пятьсот золотых… Даю тебе три дня, вернешь тысячу! – голосом, не терпящим пререканий, важно изрек юноша и вновь заиграл.
«Он просто сумасшедший проповедник, безумствующий мошенник, а эти дураки слушают разинув рты и верят каждому слову, – подумал моррон, вставая с места и направляясь к выходу. – А я-то, дурак, надеялся что-нибудь стоящее услышать…. Вот уж, действительно, нет конца и края людской глупости…»
– Ты! – резко выкрикнул музыкант, когда моррон проходил мимо, и, для того чтобы привлечь внимание покидающего зал неблагодарного слушателя, ткнул его смычком, чуть не попав Штелеру в ухо. – Ты скрываешься, ты трусливо прячешься под чужой личиной, вместо того чтобы встретиться с врагами лицом к лицу и восстановить свое честное имя! Ты безвольный слизняк, которому и меч-то не нужен! На тебя возлагали большие надежды, а ты бросил друзей и общее дело, позорно сбежал из колонии, когда тебя отвергла какая-то гулящая девка! Ты, барон Аугуст ванг…
До тех пор, пока юный безумец не стал говорить о нем, Штелер не воспринимал его слова всерьез. Любой землевладелец мечтает наложить лапу на земли соседа, некоторым даже это удается… Любой чиновник, достигший значимого поста, тащит из казны… Так можно ткнуть пальцем в каждого и не ошибиться. Однако юноша не мог знать, что Штелер прибыл из колонии, да и про то, что он пребывал в Вендерфорте инкогнито, на лбу у него не было написано. Моррон поверил музицирующему пророку и при иных обстоятельствах, наверное, вернулся бы на место и дослушал его речь. Однако Штелер не мог допустить прилюдного разоблачения, ведь юноша уже почти до конца договорил его имя… К тому же барон не на шутку разозлился: никто, никто на свете не имел права называть растоптавшую его сердце Лору гулящей девкой, хотя, по чести признаться, именно ею она и являлась. Он и только он мог осыпать имя бывшей возлюбленной оскорблениями, и то лишь про себя; Штелер никогда бы не отважился произнести вслух и половины эпитетов, которыми он щедро одаривал в мыслях так безжалостно поступившую с ним женщину.
Неизвестно, что стало основной причиной поступка моррона: то ли взыгравшая в его сердце ярость, то ли обычная боязнь разоблачения. Легко запрыгнув на сцену, он отвесил юноше звонкую затрещину, а затем, схватив за ворот плаща, собирался вышвырнуть его в окно. Но тут произошло чудо… настоящее чудо. Тощая фигурка тщедушного юноши вдруг рассыпалась в прах, старенькая скрипка со смычком упали на пол, а в руках у барона остался лишь потертый плащ.
На две, а может, и три секунды зал погрузился в гробовое молчание. На Штелера изумленно смотрели десятки пар испуганных глаз, в которых ясно читался один и тот же вопрос: «Что же ты, дурень, наделал?!» Затем тишина была прервана звуками падения на пол посуды, столов и стульев. Все, кто находился в ресторации: и слуги, и посетители – почти одновременно повскакивали с мест и, толкая другу дружку, рванулись к выходу. Не поддался общей панике лишь хозяин. Толстячок устало опустился на стул и, широко улыбаясь, заплакал, но эти слезы были не от горя, а от счастья….
– А ты знаешь, мил-человек, ты ведь мне удружил, – через пару секунд радостного рыдания обратился хозяин ко все еще стоявшему на сцене и державшему в руках пустой плащ моррону. – Такую услугу оказал! От проклятия меня избавил… Вот теперь я тебе все… все как есть расскажу!
Глава 6
Вендерфортский затворник
За окном ресторации чернели стены родного дома, казавшиеся особо зловещими в лучах угасающего, постепенно скрывающегося за крышами домов и башен солнца. Штелер уже несколько часов сидел за столом, пил заказанное вино, заедая его лучшими сортами сыра и все-таки принесенной ему не дожаренной впопыхах куропаткой. Зал ресторации был пуст, в нем не было даже слуг. Напротив сидел хозяин и без умолку тараторил, делая небольшие паузы лишь для того, чтобы протереть мокрым платочком взопревший лоб да смахнуть с глаз слезы, время от времени появляющиеся у него то ли от нервного напряжения, то ли от радости, что ему уже не грозит перспектива опуститься до незавидной участи корчмаря убогого придорожного трактира. Толстячок торопился, говорил поспешно, много и сбивчиво, порою путаясь в датах и названиях или забывая некоторые из таинственных событий, произошедших в Вендерфорте за последние три месяца.
Вроде бы желание моррона сбылось. Он уже получил и продолжал получать изобилующую подробностями информацию, к тому же совершенно бесплатно, ведь проявивший широту души хозяин отказался взять пять золотых за рассказ. Однако Штелер отнюдь не радовался, он уже начал потихоньку проклинать тот день, когда решил излечить любовный недуг посещением родного города. Его несвоевременный визит в Вендерфорт оказался как раз одним из тех лекарств, которое куда опасней уничтожаемой им инфекции.
Говорил рассказчик много, но слишком путано: часто отвлекался на излишние подробности или начинал болтать о знакомых, о которых барону и слышать-то не хотелось. Однако общение с купцами и прочим торговым людом приучило Штелера пропускать мимо ушей глупую болтовню, выделяя из множества слов лишь ценное и полезное. Был бы моррон странствующим музыкантом, написал бы балладу, которая, как пить дать, прославила бы его на всю Герканию; был бы сказителем – сложил бы сказку, и начиналась бы она примерно так:
Так бы начиналась сказка, являвшаяся, к сожалению, былью, для которой пока не было написано счастливого конца.
– Напужались, значица, стражнички, но вскоре-то страх их прошел, – продолжал говорить хозяин, все вытирая и вытирая уже мокрым от пота фартуком лоб, – пришли они в храм Мината, чтобы святые отцы им с нечестивцем бороться помогли… Те, конечно же, согласились. А как же иначе, ведь это их забота – люд праведный от всякой погани защищать. Пока темно, к особняку баронскому соваться не стали, поскольку ночью чары колдовские сильны, а вот только утречка дождались, сразу же и отправились. Молитвы, как положено, сперва отчитали, а там и за факелы взялись… Загорелся дом ярким пламенем, да только горел-горел, а никак не сгорел…
– Это как? – спросил Штелер, брезгливо ковыряясь вилкой в остатках торопливо зажаренной куропатки.
– Да вот так… – повысил голос толстяк, но тут же, испугавшись, вновь перешел на вкрадчивый шепот: – Дымина валит, огонь пылает, стены аж жаром пышут, а не валятся, всё стоят и стоят, окаянные… Опоздали святые отцы, заколдован дом уже был, и сколько священники молитв ни читали, а чары нечестивые ни днем ни ночью снять не смогли. Подождали солдатики, пока пламя стихнет, да вовнутрь ворваться пытались, только двери все заперты накрепко, и сколько их выбить ни тужились, все зазря. Даже орудия подкатили, думалось мне, что в щепу дом проклятый разнесут, но ядра от стен, слизью мерзкой покрытых лишь отскакивали и обратно летели, чуть самих себя стражники не поубивали.
– Ох, дружок, что-то кажется мне, что ты слегка привираешь… Не может такого быть!
– Ага, а ты из окошка, мил-человек, выглянь да убедись! – разозлился обиженный недоверием толстяк. – Уж че токмо с доминой этим проклятым ни делали, каких только святош ни вызывали! Из самого Мальфорна святые отцы приехали, служители святой инквизиции пожаловали, да только все без толку, стоит домина, и все тут… Но вот что странно, – хозяин согнулся над столом так низко, что его жиденькая бороденка перепачкалась в жире многострадальной, давно остывшей дичи. – Колдун за попытки дом его разрушить совсем даже и не мстит… Ему как будто все равно, что его из пушек расстрелять да заживо запалить пытаются.
– Конечно, все равно, – презрительно хмыкнул моррон, – поскольку ничего у вас не выходит, да и дом-то не его, а баронов ванг Штелеров.
– Ты, мил-человек, нездешний, поэтому совет тебе добрый дам! Ты имя изменщика лучше не поминай, а то услышит кто не тот, в каталажку надолго попадешь, а то и на каторгу отправят… Что же особняка касаемо, так он уже года два как маркизу Варсану принадлежит… Повезло же вельможе, вовремя путешествовать отправился, а то в пленники к колдуну угодил бы. Слухи ходят, что нечестивец этот – сам барон ванг Штелер и есть, но только не изменщик, чье чучело на площади копьем пыряют, а один из предков его…
– А кто именно – не говорят: дед, а может быть, прадед?! – с насмешкой спросил барон.
Злость уже давно не душила Аугуста, она куда-то ушла, уступив место бессильной иронии. Что бы ни случилось в городе в ближайшие десять лет, во всем будут обвинять самого барона или его предков. Появился колдун – это покойный ванг Штелер из могилы поднялся и мстить за позор принялся; окажется дочь герцога незаконнорожденной – предатель полковник в юности пошалил…
– Вот чего не знаю, того не знаю, – на полном серьезе ответил хозяин, не почувствовавший в интонации вопроса издевку. – Может, Штелер, а может, и нет, только кажется мне, недаром он в особняке том поселился…
– Ладно, а дальше-то что? Колдун-то пошаливает или смирно в доме сидит? Как вы с ним боретесь?
– Знали бы как, так давно бы уже мерзавца извели, – с печалью вздохнул толстый трактирщик. – Дом его неприступной крепостью стал, и как в нее попасть или разрушить, никому не ведомо. Сам же он, ирод, над попытками стражи лишь насмехается. Говорит, что в дом сможет войти лишь хозяин, тот, кому он по праву принадлежит. Герцог за маркизом посылал, да только гонец, подлец, чересчур болтливый попался. Вельможа ведь не дурак – по доброй воле на верную смерть возвращаться! На люди злыдень-колдун не показывается, но все ведает, что в городе происходит, и людей за проступки жестоко карает: на кого порчу напустит, а на кого мертвецов натравит. Нет на него управы, только вот святая водица во рву да кресты с цепями серебряными чуток помогают… Слава Небесам, один из инквизиторов присоветовал.
– Это как? – удивился моррон, знавший о многих ритуалах инквизиции, некоторые из которых даже помогали бороться с нежитью, но о таком странном способе слышавший впервые.
– Ну, я толком не знаю, – развел руками корчмарь, – но вот шурин мой слышал, как святые отцы господам офицерам объясняли. В общем, колдун-то сам в доме сидит, а наружу по ночам чары посылает. Водица святая их впитывает и ослабляет, а цепи да листы из Святого Писания их обратно к колдуну отсылают. Если поутру листки пожухли совсем иль дотла сгорели, значица, чары колдовские чересчур сильны оказались и наружу проникнуть сумели, а если…
– Пусть так, – махнул рукою Штелер, отчаявшийся услышать что-нибудь толковое и уже порядком подуставший от додумок, выдумок и прочего бреда. – А герцог-то сам почему Вендерфорт не покинул или ему по нраву соседство новое пришлось?
– Да что ты, мил-человек! – интенсивно замахал руками корчмарь. – Да какому же честному человеку такое понравится, тем более ГЕРЦОГУ?! Как только напасть приключилась, так в первый же день все господа благородные, горожане уважаемые да купцы уехать пытались, да только куда там… колдун строго-настрого всем жителям запретил надолго из города отлучаться. А коли кто больше трех дней отсутствовать будет, так гнев на себя навлечет!
– Ага, запретил, а люди добрые нечестивца так и послушались, – усмехнулся Штелер, все меньше и меньше доверявший рассказчику.
– А деваться куда? Как тут не послушаться? – обиделся корчмарь. – Ты город покинешь, а он порчу вдогонку пошлет или с семейством твоим что сотворит. Силен колдун, от его чар и далече не скрыться! Боятся люди, да и я сам со страху трясусь. Вон глашатай его, что ко мне заходить повадился, – наконец-то хозяин заговорил о проклятье, постигшем его заведение, – слышал, поди, как он гостей в проступках уличил. Так ведь правда все, вот руку на отсечение даю, чистейшей воды правда, глашатаи чернокнижника проклятого никогда не врут! Попались господа хорошие, один на подкупе судьи, другой на краже… Ты что же думаешь, они проступки свои исправлять не кинутся? – хмыкнул корчмарь, активно жестикулируя и подпрыгивая на стуле. – Да завтра же побегут: один земли, у соседа отнятые, обратно отписывать, а другой казну из собственного кармана пополнять! Жизнь да душа бессмертная всяко дороже богатства!
– Ну а что же за грешок за тобой водится? От какого проклятья я тебя избавил? – спросил напоследок барон, решивший закончить изрядно поднадоевший разговор, из которого уже все равно вряд ли бы нашлось что почерпнуть.
– Да было дело, – потупив взор, замялся толстяк, но в конце концов не решился скрыть от спасителя правду. – Ты сам, мил-человек, слышал, как музыкантишка тот играл, инструмент лишь терзал… Просился он ко мне гостей развлекать, я же его прогнал. Потом еще раз пожаловал, на любую работу просился, бедняга, полы иль посуду мыть, фартуки стирать, видать, совсем жизнь его прижала. А я, дурень, злой на него был да чиновниками из управы задерганный, – в общем, велел я слугам парня взашей прогнать. Он же, как назло, с голодухи в тот день и преставился. Колдун, конечно же, меня в смерти его обвинил, ведь парень ко мне последнему за помощью обращался. Вот уже второй месяц пошел, как мертвец ко мне в гости захаживал да посетителей, мирно откушивающих, в грехах обличал. Как только господа благородные о том прознали, так сразу же сюда ни ногой! Кому же охота на себя проклятье накликать?
– А я, значит, глашатая по ветру распылил и, тебя тем самым от проклятья избавив, на свою голову его перевел, – догадался моррон.
– Выходит, что так, – развел руками хозяин ресторации, ничуть не опечаленный выгодным для него поворотом событий. Однако толстяк вовремя опомнился и, побоявшись получить кулаком по физиономии, быстро стер довольную улыбку с лица. – Хотя как знать, быть может, колдун ко мне другого мертвеца зашлет…
– Не боись, не зашлет, – ответил Штелер, поднявшись из-за стола, и, не сочтя нужным поблагодарить хозяина за бесплатное угощение, направился к выходу. – Повара поскорее найми, сам готовишь отвратно! – лишь произнес моррон на прощание.
Поделиться книгой: