Туманы Эвернесса

Агент поговорил по радио с одним из мотоциклистов эскорта. Ван Дам со странной опустошенностью смотрел, как один из мотоциклистов отстал, развернулся и поехал обратно по встречной полосе. Синие мигающие огни постепенно растаяли вдали.

Поползли медленные минуты.

Внезапно агент прижал руку к уху.

— Я не получаю ответа по радио, сэр. Похоже мы потеряли его, — сказал он, поднял пистолет-пулемет и вставил обойму.

Уэнтворт наклонился вперед.

— Гони! Как можно быстрее!

Ван Дам во все глаза глядел через заднее стекло.

— Но за нами ничего нет. Дорога пуста…

Человек, одетый полицейским и ехавший впереди, вытащил гладкоствольное ружье из длинной кожаной кобуры, прикрепленной к мотоциклу, пригнулся к рулю и, управляя одной рукой, посмотрел через плечо, налево и налево. Мотоцикл слегка вильнул.

— Шофер! Я же сказал! Как можно быстрее! — крикнул Уэнтворт.

Мотор взревел. Отдача вдавила их в кресла. Они поравнялись с мотоциклом и начали обгонять его.

Агент в ужасе вырвал наушник из уха.

— Что случилось? — проскрипел Уэнтворт.

— Сэр, н-нас засекли. Он — он влез на нашу волну — и он сказал — он назвал меня по имени…

— Что? Что! — крикнул Уэнтворт, наклонивший вперед.

— Он сказал, чтобы мы сдавались…

Уэнтворт побледнел, как смерть, и откинулся на кресло. Ван Дам крикнул:

— Смотрите, вот он!

Из темноты за ними появился черный бронированный лимузин, несшийся не зажигая света. Гладкий, мощный, быстрый, широкий, с изящными обводами, низко посаженный. Темный и тяжелый, он постепенно догонял их седан. Казалось, что шоссе само убегает из-под его колес, насколько молчаливо и без усилий он пожирал пространство. Передние фары не горели, и только слабый оранжевый огонек на прямоугольном капоте подмигивал улетающему назад шоссе.

— Как он вообще видит?

— Он едет на инфракрасном, — сказал Ван Дам. Потом, в полголоса, скорее себе самому. — Э, да это Крайслер Империал 1966 года. Хорошая машина. Модифицированная для гонок.

— Быстрее! — заорал Уэнтворт шоферу.

— Мы на пределе, сэр! — ответил шофер, сгорбившийся над рулем и с тревогой слушавший вой мотора. Стрелка спидометра дрожала у 150 миль в час, машина тряслась и вздрагивала.

Черный автомобиль неумолимо приближался.

— Он использует закись азота, — предположил агент.

— Он использует что-то большее, — ответил водитель. — Даже на нитросе такая тяжелая машина не может ехать так быстро. И ни на чем другом. Что за чертовщина у него под капотом? Ракета?

Мотоциклист повернулся в седле и прицелился. Из ствола ружья вырвалось пламя, пули безвредно забили по бронированным плитам черной машины.

Передние фары крайслера вспыхнули, из них вырвался мощный поток магнетизирующего света. Мотоциклист машинально прикрыл лицевые плиты шлема локтем, на мгновение ослепнув.

В это слепое мгновение могучий двигатель черного автомобиля резко взвыл и нос крайслера ударил в заднее колесо мотоцикла. Переднее колесо отлетело в сторону, мотоцикл закрутился и перевернулся, тело стрелка покатилось по полосе, перевалилось через край и исчезло из виду.

Передние фары погасли. Бронированная машина была уже за седаном.

— Этот парень не дурак, — пробормотал агент Казначейства, опустил окно и высунулся наружу. Жужжащий грохот вырвался из ствола пистолета-пулемета, вокруг черного автомобиля замелькали вспышки, пули с громким воем отлетали от корпуса.

— Из чего, черт побери, сделана эта зараза? — с невольным уважением прошептал Уэнтворт. — Стреляй по шинам! — крикнул он.

— Я и стреляю! — крикнул в ответ агент, ветер развевал его волосы. Он вставил второй магазин. — У них твердая резина!

Черная машина ушла влево от седана, теперь агент не мог стрелять. Он отстегнул ремень безопасности, выбрался из окна, оперся задом на дверь и схватился левой рукой за крышу.

Раздалась еще одна очередь. Обе машины метались вперед и назад по пустому хайвэю, лимузин пытался уйти с линии огня, а седан, скрепя шинами, не давал ему это сделать.

Агент сполз к окну и протянул внутрь руку.

— Магазин, быстро!

Ван Дам через окно видел, что агент едва держится на крыше седана. И тут он с ужасом заметил, что на лбу агента, прямо между глаз, появилась маленькая красная точка лазерного прицела. Агент, не зная о ней, повторил:

— Магазин, быстро!

Легкий треск, и голова агента взорвалась, кровь брызнула во все стороны. Тело вылетело из окна, нелепо перебирая ногами, и его подхватил ветер сто-миль-в-час.

Ван Дам посмотрел назад.

Из правого окна пассажирского купе лимузина высунулась черная фигура, одной рукой держа длинное узкое оружие. Виден был только силуэт загадочного человека, и ничего больше. Плащ, капюшон, противогаз, рукава, оружие в руке и сама машина были одинакового матово-черного цвета, так что фигура казалась ожившим куском абсолютной тьмы. Над его плечом ветер развевал откинутый капюшон плаща.

И из его оружия лился красный свет лазера.

Ван Дам повернул голову. Маленькая красная точка отражалась от заднего окна рядом с ним. Ван Дам повернул голову дальше. Водитель в ужасе глядел на красную точку на своей руке, сжимавшей руль.

Еще один легкий треск и что-то тихонько зашипело. Заднее окно взорвалась, на руке шофера образовалась дыра, из которой выглянули окровавленные кости и голая плоть.

Воздушная подушка перед Ван Дамом сработала именно в то мгновение, когда седан покатился по дороге.

Оглушенный, наполовину потерявший сознание, Ван Дам увидел, как темная фигура вышла из задней двери бронированного лимузина, остановилась, поправила черную шляпу с широкими полями и пошла к нему, молчаливая как тень.

И тут он почти потерял сознание, и только смутно почувствовал, как сильные руки вытащили его из разбитого седана. Его груди и шеи коснулся стетоскоп, пальцы пробежались по запястью, проверили пульс. В руку вонзилась холодная игла шприца. Потом его руки сложили за спиной и на них с металлическим звоном застегнулись наручники.

Что бы там ему не вкололи, это привело его в сознание. Медленно-медленно, но туман из глаз исчез. Единственный свет исходил из передних фар седана, направленных в землю. Шофер лежал рядом, тоже в наручниках, одна его рука была перевязана.

Над белым ящиком, который вез Ван Дам, наклонился человек, с головы до ног одетый в черное; огромный черный плащ скрывал фигуру, лицо не видно из-за широкополой шляпы. Он уже открыл магнитный замок. Крошечные люминесцентные экраны и индикаторы состояния сверкали как светлячки. Наружный футляр был снят, внутренности компьютера торчали наружу.

В руках у черного был какой-то странный инструмент, из которого шли провода внутрь белого ящика. На одном из пальцев руки, одетой в черную перчатку, сверкал загадочный огненный опал, который гипнотически вспыхивал и гас, пока человек печатал что-то на клавиатуре своего инструмента, а потом на клавиатуре белого ящика.

Из темноты за фарами седана раздался голос Уэнтворта:

— Пендрагон! Ты никогда не уйдешь с ним! Ты должен был присоединиться к нам, пока была возможность!

Из-под черной шляпы послышался сильный спокойный голос, холодный и безжалостный:

— Во вселенной существует порядок, джентльмен. Заклинание Азраила может только задержать, но не в силах полностью уничтожить ужасные последствия его действий: возмездие найдет его. Для людей существует рука закона, а для темных существ, на которых закон не действует, найдутся темные мстители.

— У меня есть тайное место, где проверяют тех, кого я пожелаю. Там, под гипнозом, в присутствии моего суда, они расскажут все во всех подробностях. И запомни, это безжалостный суд. Но я не беру туда тех, чью судьбу должен решать суд людей, и тем более я не заменяю собой суд: закон должен действовать свободно! Но берегись! В этом тайном месте я храню все данные о тех, кому предназначено предстать передо мной; и твоя папка уже очень толстая, там много записей о твоих черных делах.

— Ван Дам! — продолжал безжалостный голос. — Я знаю, что ты пришел в себя. Надеюсь, ты запомнил мои слова. Это предупреждение, тебе и твоему хозяину. Быть может еще не поздно раскаяться, и, если ты поможешь мне исправить последствия хотя бы части твоих преступлений, я буду к тебе снисходительнее, когда придет время. Назови мне коды доступа.

— Он тебе ничего не скажет! — крикнул Уэнтворт.

Не колеблясь ни секунды, звучно и четко, Ван Дам назвал цепочку номеров.

— Очень хорошо, — сказал голос. Черный человек поднял руку в перчатке к лицу, скрытому под полями шляпы, и произнес в кулак: — Бербанк! Перенаправь твои инструменты на этот канал. Потом наведешь ракеты на долготу и широту, которую моя жена даст тебе.

Рука в черной перчатке высунулась из-под плаща и взяла портфель, который так берег Уэнтворт.

— А это я конфискую как улику: верну Галену Уэйлоку то, что украдено у него. Я уже послал скорую помощь из ближайшей больницы; они будут здесь после того, как закончат с первым мотоциклистом. Ты больше не увидишь меня, Ван Дам. Но это не значит, что я не увижу тебя. Так что берегись!

Слабый шорох плаща, и загадочная фигура исчезла, унося с собой портфель и белый ящик.

12

Спасение Лемюэля

I

От агонии он перешел к самому черному отчаянию. Он забыл свое имя. Музыка, более неотразимая, чем самая неотразимая красотка, более страшная, чем любой ночной кошмар — она лилась из стен, она переломала всю его душу и вторглась во все мысли; мрачный величественный хор заставил замолчать его разум.

Музыка ангелов, но падших ангелов, которые дали жизнь песням гениев, но гениев помешанных на теме отчаяния.

Он висел посреди затопленной камеры, четыре цепи держали его руки и ноги. Давным-давно его задушила черная ледяная вода, легкие отказали, но умереть не удалось. Сердце остановилось и замерзло в груди, но опять умереть не удалось.

Время от времени музыка звучала громче, и он забывал, как страстно хотел умереть, потому что прекрасное страдание, наполнявшее каждую песню, не давало ему вспомнить, что такое смерть или представить себе, что можно избавиться от смертельной боли.

Но когда хор замолкал, разрешая высокому чистому голосу одинокого сопрано взлететь вверх и пропеть пеан,[43] славящий боль, тогда он опять вспоминал о своей могиле и о своем страстном желании очутиться в ней; и он не мог сказать, что мучило его больше: пытка воспоминанием или пытка забыванием.

Иногда через постоянный хор страха пробивались другие, более звучные мелодии, и он вспоминал о красоте снежной ночи под светом звезд, или о холодном лунном свете над пустыней, об одинокой песне соловья, терявшейся в замерзших лесах, или об улыбке спящей девушки с чистым и бледным лицом, лежащей в бархатном гробу с опавшими лилиями на груди.

Все эти образы напоминали ему, что когда-то он обладал даром видеть; давно, задолго до того, как его погрузили в настолько глубокую слепоту, что у него остались только темные воспоминания.

И эта пытка была самой ужасной, потому что когда музыка опять звучала громче, и аккорды пели вечную славу злу, в нем оставались только воспоминания о черном отчаянии. И мягкие контрапункты только увеличивали боль и воспоминания об утрате, и подтверждали, что утрата вечная.

Один или два раза через черный хор прорывался золотой голос, глубокий, добрый и чистый, который вел мелодию неописуемой красоты. И этот голос пробудил в нем лучшее любовное воспоминание.

Самое тщательно лелеемое из всех, которое он любил, как промокший насквозь человек в ледяной пустыне любит единственную, дрожащую на труте искорку, от которой сможет разжечь спасительный огонь. В своих помутившихся мыслях он выискивал это воспоминание, пытаясь сохранить его, как замерзающий человек осторожно дует на искру, все еще надеясь разжечь костер, даже после того, как его руки и ноги окоченели и почернели от укусов мороза.

Этим слабым счастливым воспоминанием было лицо и восхитительное существо, настолько наполненное лучезарным сиянием, что человеческие глаза едва выдерживали его. Лицо — доброе, благородное, мудрое, спокойное, чистое, из серых глаз льется звездный свет, темные волосы, на лбу один единственный алмаз, сделанный, казалось из чистейшего огня. Так, наверно, выглядят ангелы. На лице ни слабости, ни страха, только особое, навсегда запоминающееся выражение, как если бы над снежными вершинами гор появилась одна яркая звезда, далекая от грязи и пороков человека.

Когда воспоминание об этом прекрасном лице стало яснее, он запрятал его поглубже в сердце, надеясь, что его похитители не смогут проникнуть во внутренние тайные сокровищницы его сознания. И, чтобы спрятать свое последнее счастье, он наполнил поверхностные слои сознания мыслями об ужасе и безнадежности, как если бы у него не осталось ни малейшего источника радости. Он боялся, что бессмертные могут читать его мысли, и обрадовался, когда обманул их.

Для него это лицо стало маяком, сигнальным флагом надежды. Ведь если такое совершенное создание может существовать, то еще не вся вселенная превратилась в место бессмысленных страданий миллиардов людей, обреченных на ужасную гибель.

Только тогда, когда черный хор запел хвалу этому золотому голосу, он сообразил, что его обманули. И заплакал как ребенок, вспомнив, что его уже обманывали таким образом множество раз. Он поклялся себе не забывать об этом, больше не поддаваться на обман, и тем не менее тут же вспомнил, что уже много раз решал так, и все бесполезно.

Потому что это было лицо Люцифера, Императора Ночи и Повелителя Ахерона; сияние этого прекрасного лица ослепило его: настолько прекрасное зрелище человек вынести не в состоянии.

Но еще хуже, самым худшим из всего было то, что он не мог вспомнить преступлений падшего ангела. Ни одного. И его мучила мысль, что Князь Люцифер, храбрый, величественный и грациозный, страдает без вины, хотя он и утешал себя надеждой, что не бывает наказания без преступления. И страх того, что и эта надежда окажется напрасной, тоже мучил его.

Ужас, страх и любовь к Князю Тьмы, вот что поддерживало его посреди несчастий. Он с удовольствием пожертвовал бы невинностью, чтобы заслужить свое наказание, лишь бы предохранить это благородное могущественное существо от любого пятна или клеветы.

II

Спасение не пришло, но прилетело со скоростью тропического рассвета. Мгновение, и хор бессмертных смешался, превратился в смешную беспорядочную какофонию звуков, одна-единственная чистая песня полностью подавила его. Еще мгновение, голос хора превратился в гневный призыв, в нем зазвучали трубы войны, на которые ответила песня арфы или, возможно, натянутой тетивы лука.

Он позабыл о своей любви к Люциферу так же быстро, как, пробуждаясь, человек забывает плохой сон.

Ему опять стало тепло, и он почувствовал, что просыпается для жизни, как цветок, открывающий утром лепестки на летнем поле. Сердце опять забилось, не без боли, и легкие заработали, выбрасывая из себя грязь и воду.

И тут он вспомнил, вспомнил отблеск солнечного света на волосах жены, много лет назад, когда они только-то поженились, и маленького Питера, бегущего по весенней траве и играющего под лучами солнца, и дневной свет, бьющий в открытые окна, и быстрый хищный полет сокола в прозрачно-синем небе. Он вспомнил и солнечный рассвет после облачной ночи, и призывное кукареканье петухов, славящий восход Солнца.

Мрачное здание, в котором его держали, затряслось до основания, и он увидел, как часть потолка его тюрьмы засветилась красным, вокруг нее закружились облачка дыма. Он вспомнил, что значит видеть; слепота кончилась.

— Лемюэль! Я пришел! — позвал его совершенно спокойный голос.

Он вспомнил, что это его имя, и, несмотря на душную шипящую воду, попытался откликнуться. Но сумел только что-то прошептать, очень тихо, и страх опять сжал его сердце, страх, что спаситель не услышит и не увидит его. Но даже самого слабого крика о помощи оказалось достаточно. Бело-золотая рука, пальцы которой были длиннее пяти берез, проломила потолок камеры.

Из пролома выглянуло лицо, более яркое, чем восход солнца, увенчанное лавровыми листьями и лучами живого света.

— Мой сын! — радостно позвал мелодичный голос, а гневный взгляд прекрасных глаз разбил вдребезги цепи, превратившиеся в капли расплавленного металла.

Теплые руки обняли Лемюэля и подняли его из мокрой ямы. Здесь был воздух, и Лемюэль глубоко вздохнул, как если бы темнота и давление этих глубоких вод не могли появиться рядом с князем света.

Лемюэль увидел, что он стоит в широкой пустой долине из черного металла, над поверхностью которой кое-где поднимались монументы, похожие на могилы. И сообразил, что стоит на крыше бесконечной тюрьмы, и у него под ногами камеры-ямы, двери в которые, похороненные под монументами, не откроются никогда.

За краем долины из темноты и холода океана поднимались и терялись из вида семь башен из адамантинового металла, черных как беззвездная ночь; бастион громоздился на бастион, каждая башня бесконечно устремлялась вверх, гордясь своей несокрушимой силой. И Лемюэль содрогнулся от страха, осознав, насколько силен враг и как далеки Небеса.

Потому что в темноте над ним, и в бесконечности вокруг, проплывали демоны-призраки, падшие ангелы, ряд за рядом, легион за легионом; ярость исказила их прекрасные совершенные лица, их широкие крылья, обрамленные перьями ворона, медленно взбивали полутьму бездны. Их головы украшали короны тьмы; на их нагрудниках сверкали семь драгоценных камней; их копья заканчивались наконечниками из адского огня.

Князь света потеснее прижал Лемюэля к себе, в тепло и безопасность под своими широкими орлиными крыльями.

— Прижмись ко мне, мой сын, потому что мне понадобятся обе руки, чтобы натянуть тетиву на лук. Не давай страху помрачить твой разум, облегчи сердце и обратись мыслями к свету Небес, потому что мы оба должны напрячь все свои силы, чтобы преодолеть то, что встанет против нас, пока мы будем подниматься из этой глубочайшей пропасти.

Ворота самой большой башни с медным лязгом широко распахнулись. Из них появились семь девушек, более прекрасных, чем самые прекрасные девы Земли, но с их смертельно бледных лиц глядели глаза гадюк. Когда они шествовали, опустив глаза вниз, они казались скромными и прекрасными, но стоило им заглянуть в глаза человеку, как того охватывал ужас.

Девушки пошли вперед, держа в руках факелы, которые испускали не свет, но тьму; и там, куда ложились тени от этих факелов, вода превращалась в черный лед.