Помоги проекту - поделись книгой:
У Нейтхарта — опять звон набата; но на этот раз ни сигнальных огней, ни выстрелов. Несколько более сомкнутым строем мы и здесь проходим через деревню и поднимаемся в гору по направлению к Карлсдорфу. Едва взобравшись на гору, наш авангард, продвигавшийся теперь только на тридцать шагов впереди нас, обнаружил прямо перед собой прусский полевой караул, который окликнул его. Я услыхал слова: «Кто идет?» и бросился вперед. Один из моих товарищей сказал: «Он погиб, мы его больше не увидим». Но именно то, что я бросился вперед, спасло меня.
Дело в том, что в ту же минуту неприятельский полевой караул дал залп и наш авангард, вместо того чтобы опрокинуть его штыковой атакой, тоже открыл огонь. Драгуны, рядом с которыми я шел во время похода, по своей обычной трусости немедленно поворачивают коней, галопом врываются в колонну, сбивают с ног несколько человек, совершенно расстраивают первые четыре-шесть рядов и скачут прочь. В это же время в нас начинают стрелять неприятельские конные караулы, выставленные направо и налево на полях, и в довершение переполоха в нашей колонне находится несколько болванов, которые открывают огонь по головной части своего же отряда, а другие болваны следуют их примеру. В одно мгновенье первая половина колонны рассеяна, солдаты частью рассеялись по полям, частью обратились в бегство, частью сбились на дороге в беспорядочную кучу. Раненые, ранцы, шапки, ружья валяются в полном беспорядке среди молодой ржи. И ко всему этому — дикие, беспорядочные крики, выстрелы и свист пуль во всех возможных направлениях. А когда шум немного стих, я услышал, как наши пушки, стоявшие далеко позади, катят в поспешном бегстве. Они оказали второй половине колонны ту же услугу, что драгуны — первой.
Несмотря на ярость, которую я чувствовал в эту минуту при виде ребяческого страха, охватившего наших солдат, мне показались в высшей степени жалкими пруссаки, которые, хотя и были предупреждены о нашем приближении, прекратили огонь после нескольких выстрелов и тоже весьма поспешно удалились. Наш авангард все еще стоял на прежнем месте, не подвергаясь никакому нападению. Одного эскадрона кавалерии или сравнительно плотного ружейного огня было бы достаточно, чтобы обратить нас в самое паническое бегство.
Виллих, отделившись от авангарда, поспешно прискакал к отряду. Безансонская рота первой построилась заново, остальные, более или менее пристыженные, присоединились к ней. Начинало светать. Наши потери составляли шестеро раненых, среди них был один из наших штабных офицеров, смятый драгунским конем на том самом месте, которое я за минуту до того оставил, чтобы поспешить к авангарду. Кроме того, несколько человек явно были задеты пулями наших собственных солдат. Мы тщательно собрали все брошенные предметы снаряжения, чтобы пруссакам не достался ни один, даже самый незначительный трофей, и потом медленно направились обратно в Нейтхарт. Стрелки расположились за первыми домами, служившими в качестве прикрытия. Но пруссаки не появлялись, и когда Цыхлинский еще раз пошел в разведку, то обнаружил, что они все еще находились за горой, откуда послали в него несколько пуль, но не задели его.
Пфальцские крестьяне, которые везли наши орудия, уже проехали через деревню с одной из пушек, другая опрокинулась, и возчики, обрезав постромки, уехали с пятеркой лошадей. Нам пришлось поднять орудие и везти его дальше на одном только кореннике.
Прибыв в Шпек, мы услышали справа, со стороны Фридрихсталя, постепенно усиливавшуюся перестрелку. Г-н Клемент начал, наконец, наступление — на час позже условленного времени. Я предложил поддержать его фланговым наступлением, чтобы наверстать упущенное. Виллих был того же мнения и приказал нам направиться по первой, сворачивавшей направо дороге. Одна часть нашего отряда уже свернула в эту сторону, когда вестовой офицер, прибывший от Клемента, сообщил, что последний отступает. Ввиду этого мы направились в Бланкенлох. Вскоре нам повстречался г-н Бёйст из генерального штаба и немало удивился, увидев, что мы целы и невредимы, а отряд в полном порядке. Подлые драгуны, доскакавшие в своем бегстве до Карлсруэ, повсюду рассказывали, будто Виллих убит, все офицеры убиты, а отряд рассеян на все четыре стороны и уничтожен. В нас якобы стреляли картечью и «зажигательными ядрами».
Перед Бланкенлохом нам встретились пфальцские и баденские войска и, наконец, г-н Шнайде со своим штабом. Старый плут, который, вероятно, преспокойно провел ночь в постели, был достаточно бесстыден, чтобы крикнуть нам: «Господа, куда же вы уходите? неприятель вон там!» Мы, разумеется, дали ему подобающий ответ, прошли мимо и в Бланкенлохе позаботились о том, чтобы немножко отдохнуть и подкрепиться. Через два часа г-н Шнайде со своими войсками возвратился, разумеется, так и не увидев неприятеля, и сел завтракать.
Теперь под командованием г-на Шнайде находилось, вместо с прибывшими из Карлсруэ и окрестностей подкреплениями, около 8000–9000 человек, в том числе три баденских линейных батальона и две баденских батареи. В общем насчитывалось около 25 орудий. Вследствие несколько неопределенного приказа Мерославского, а еще больше вследствие полнейшей бездарности г-на Шнайде вся пфальцская армия оставалась стоять в окрестностях Карлсруэ, в то время как пруссаки под прикрытием гермерсгеймского предмостного укрепления перешли через Рейн. Мерославский отдал общий приказ (см. его отчет о баденском походе[103]) — после отступления из Пфальца защищать переправы через Рейн от Шпейера до Книлингена, и специальный приказ — прикрывать Карлсруэ и сделать Книлингенский мост сборным пунктом всей армии. Г-н Шнайде истолковал это в том смысле, что он должен впредь до дальнейших распоряжений продолжать стоять у Карлсруэ и Книлингена. Если бы он, как это подразумевалось общим приказом Мерославского, послал сильный отряд с артиллерией против гермерсгеймского предмостного укрепления, то майору Мневскому не был бы дан нелепый приказ взять обратно предмостное укрепление при помощи 450 рекрутов и без орудий, 30000 пруссаков не перешли бы беспрепятственно через Рейн, связь с Мерославским не была бы прервана и пфальцская армия могла бы прибыть своевременно на место сражения у Вагхёйзеля. Вместо этого она в день вагхёйзельского сражения, 21 июня, в растерянности металась между Фридрихсталем, Вейнгартеном и Брухзалем, потеряла врага из виду и расточала напрасно время на переходы взад и вперед во всех направлениях.
Мы получили приказ направиться к правому флангу и продвигаться через Вейнгартен по склону горы. В полдень того же 21 июня мы выступили из Бланкенлоха, а около 5 часов вечера из Вейнгартена. Пфальцские войска начали, наконец, испытывать беспокойство; они заметили превосходство противостоявших им сил и потеряли хвастливую беспечность, которая до тех пор отличала их, по крайней мере, перед сражением. С этого момента пфальцскому и баденскому народному ополчению, а постепенно также и линейным войскам и артиллерии, стали повсюду мерещиться пруссаки, и у них начались эти ежедневно повторявшиеся ложные тревоги, которые создавали всеобщий беспорядок и являлись поводом для презабавнейших сцен. Уже на первой возвышенности за Вейнгартеном к нам подскочили патрули и крестьяне с криком: «Пруссаки здесь!» Наш отряд выстроился в боевом порядке и пошел вперед. Я отправился обратно в городок, чтобы поднять там тревогу, и из-за этого потерял свой отряд. Конечно, вся эта суматоха оказалась беспричинной: пруссаки отошли по направлению к Вагхёйзелю, и Виллих еще в тот же вечер вступил в Брухзаль.
Ночь я провел с г-ном Освальдом и его пфальцским батальоном в Обергромбахе, а на следующее утро отправился вместе с ними в Брухзаль. Недалеко от города нам навстречу попались повозки с отставшими солдатами, кричавшими: «Пруссаки здесь!» Весь батальон немедленно пришел в волнение и только с трудом удалось повести его вперед. Конечно, это опять была ложная тревога; в Брухзале находился Виллих с остатком пфальцского авангарда; остальные отряды прибывали один за другим, а пруссаков не было и следа. Кроме армии и ее командиров, здесь находились Д'Эстер, бывшее пфальцское правительство и Гёгг, который вообще, с тех пор как установилась беспрекословная диктатура Брентано, находился почти исключительно при армии и помогал разрешению текущих гражданских дел. Снабжение войск было плохое, беспорядок большой. Только в главной квартире жили, как всегда, в свое удовольствие.
Мы опять получили значительное число патронов из запасов, имевшихся в Карлсруэ, и вечером отправились в путь, а вместе с нами и весь авангард. В то время как последний устроил стоянку в Убштадте, мы взяли вправо к Унтерёвисгейму, чтобы прикрывать фланг со стороны гор.
По внешнему виду мы теперь представляли собой весьма внушительную силу. Наш отряд получил подкрепление в виде двух новых частей. Это были, во-первых, лангенкандельский батальон, бойцы которого по дороге из своего родного города к Книлингенскому мосту разбежались и «beaux restes»
Утром 23 июня Виллих получил от Аннеке, командовавшего пфальцским авангардом в Убштадте, записку следующего содержания: враг приближается, состоялся военный совет, решено отступать. Виллих, в высшей степени пораженный этим странным известием, немедленно поскакал туда верхом, побудил Аннеке и его офицеров принять сражение при Убштадте, сам осмотрел позицию и указал место для установки орудий. Затем он вернулся и приказал нашим бойцам стать под ружье. В то время как наши войска выстраивались, мы получили из главной квартиры в Брухзале следующий приказ, подписанный Теховым: основные силы армии отправляются по дороге на Гейдельберг с тем, чтобы еще сегодня прибыть в Мингольсгейм, а мы должны одновременно отправиться через Оденгейм к Вальдангеллоху и там заночевать. Туда будут нам позже посланы сообщения об успехах главных сил и приказы относительно наших дальнейших действий.
Г-н Струве в своей фантастической «Истории трех народных восстаний в Бадене», стр. 311–317[104], поместил об операциях пфальцской армии с 20 по 26 июня отчет, который является лишь апологией неспособного Шнайде и изобилует неточностями и искажениями. Из всего изложенного выше уже видно следующее: 1) неверно, будто Шнайде «через несколько часов после своего вступления в Брухзаль (22 июня) получил точные сведения о сражении при Вагхёйзеле и его исходе»; 2) неверно, следовательно, будто «в результате этого его план изменился, и, вместо первоначально предполагавшегося похода по направлению к Мингольсгейму», он якобы уже 22-го «решил остаться в Брухзале с основными силами своей дивизии» (упомянутая выше записка Техова была написана в ночь с 22-го на 23-е); 3) неверно, будто «утром 23-го должна была быть предпринята большая рекогносцировка»; на самом деле предполагался марш по направлению к Мингольсгейму. Утверждение Струве, будто 4) «все отряды получили приказ двигаться в направлении выстрелов, как только они услышат выстрелы» и будто 5) «отряд правого фланга (Виллиха) объяснял свое отсутствие в сражении при Убштадте тем, что он-де не слышал выстрелов», — являются, как будет дальше показано, грубой ложью.
Мы немедленно выступили. В Оденгейме предполагалось позавтракать. Несколько баварских шеволежеров, приданных нам для несения службы связи, поскакали влево, в объезд деревни, для того, чтобы разведать, нет ли там неприятельских войск. Прусские гусары уже побывали в деревне и реквизировали там фураж, за которым собирались приехать попозже. В то время как мы конфисковали этот фураж и начали раздавать вино и продовольствие нашим людям, которые оставались в строю, один из шеволежеров примчался с криком: «Пруссаки здесь!» В одно мгновение батальон Книрима, стоявший недалеко от нас, смешался и превратился в неистовую толпу, которая с шумом, криком и проклятиями металась из стороны в сторону, в то время как г-н майор, будучи не в силах справиться со своей перепуганной лошадью, вынужден был бросить своих людей на произвол судьбы. Виллих подъехал верхом, восстановил порядок, и мы двинулись. Разумеется, никаких пруссаков не оказалось.
На высотах за Оденгеймом мы услышали гром пушек, доносившийся со стороны Убштадта. Канонада скоро стала слышнее.
Опытные люди уже могли различать выстрелы ядрами от выстрелов картечью. Мы держали совет, продолжать ли путь в прежнем направлении или пойти в том направлении, откуда слышалась стрельба. Так как мы имели определенный приказ, а стрельба, казалось, раздавалась со стороны Мингольсгейма, что означало продвижение наших, то мы решились на более опасный путь, а именно — путь на Вальдангеллох. В случае поражения пфальцской армии при Убштадте, мы были бы почти отрезаны в горах и оказались бы в весьма критическом положении.
Г-н Струве утверждает, что сражение при Убштадте «могло бы привести к блестящим результатам, если бы фланговые отряды во-время начали наступление» (стр. 314). Однако канонада не продолжалась и часу, а нам потребовалось бы 2–21/2 часа, чтобы дойти до места сражения между Матфельдом и Убштадтом, т. е. мы могли бы появиться там лишь спустя полтора часа после окончания боя. Так г-н Струве пишет «историю».
Недалеко от Тифенбаха мы сделали остановку. Пока наше войско подкреплялось, Виллих отправил несколько депеш. Батальон Книрима обнаружил в Тифенбахе нечто вроде муниципального винного погреба, конфисковал его, вытащил бочки с вином, и через час все были пьяны. Досада, вызванная утренней паникой перед пруссаками, пушечная стрельба со стороны Убштадта, недоверие этих героев друг к другу и к своим офицерам — все это, подогретое вином, неожиданно вылилось в форму открытого мятежа. Они требовали, чтобы немедленно всем повернуть обратно, так как им не нравились бесконечные переходы в горах на виду у неприятеля. Но поскольку об этом, конечно, не могло быть и речи, они самочинно пустились в обратный путь. Каннибальская «колонна имени Роберта Блюма» присоединилась к ним. Мы дали им уйти и двинулись по направлению к Вальдангеллоху.
Здесь, в глубокой котловине, нельзя было переночевать хотя бы с некоторой безопасностью. Поэтому мы сделали привал и начали собирать сведения о характере окружающей местности и о расположении неприятеля. Между тем среди крестьян распространились какие-то неясные слухи об отступлении неккарской армии. Говорили, будто значительный баварский отряд продвигается через Зинсгейм и Эппинген к Бреттену, будто сам Мерославский проехал в строжайшем инкогнито и в Зинсгейме его пытались арестовать. Артиллеристы стали волноваться, и даже наши студенты начали ворчать. Ввиду этого мы отослали артиллерию назад, а сами направились в Хильсбах. Здесь мы узнали подробности о состоявшемся уже 48 часов тому назад отступлении неккарской армии и о том, что баварцы находятся в полутора часах от нас, в Зинсгейме. Их численность определяли в 7000 человек, но доходила она, как мы позже узнали, до 10000. Нас же было не больше 700 человек. Наши солдаты не могли двигаться дальше. Поэтому мы разместили их в амбарах, как делали всегда, когда хотели сосредоточить их по возможности в одном месте, выставили сильный полевой караул и легли спать. Когда мы выступили на следующее утро, 24-го, мы вполне ясно слышали приближение баварских войск. Самое большее через четверть часа после нашего ухода баварцы вступили в Хильсбах.
За двое суток до того, 22 июня, Мерославский ночевал в Зинсгейме, а когда мы вступили в Хильсбах, он со своими войсками находился уже в Бреттене. Беккер, командовавший арьергардом, тоже уже прошел через Зинсгейм. Поэтому он не мог, как это утверждает г-н Струве, стр. 308, провести в Зинсгейме ночь с 23-го на 24-е, ибо в 8 часов вечера и, вероятно, даже раньше, там стояли баварцы, которые еще накануне вечером дали Мерославскому небольшое сражение. Отступление Мерославского из Вагхёйзеля через Гейдельберг к Бреттену охарактеризовано его участниками как в высшей степени опасный маневр. Операции Мерославского с 20 по 24 июня, быстрая концентрация у Гейдельберга армии, с которой он бросился на пруссаков, и его быстрое отступление после того, как сражение у Вагхёйзеля было проиграно, представляют, конечно, самую блестящую страницу всей его деятельности в Бадене; но что при наличии такого вялого противника этот маневр был не столь уж опасным, явствует из того, что спустя 24 часа мы с небольшим отрядом могли беспрепятственно проделать отступление из Хильсбаха. Даже через Флехингенское ущелье, где Мерославский уже 23-го ожидал нападения, мы прошли беспрепятственно и направились к Бюхигу. Здесь мы рассчитывали остаться, чтобы в случае надобности прикрыть от первого удара лагерь, разбитый Мерославским у Бреттена.
Во время нашего похода, путь которого лежал через Эппинген, Цайзенхаузен и Флехинген, мы повсюду вызывали удивление, так как все отряды неккарской армии, включая и арьергард, уже здесь прошли. Когда мы вступили в Бюхиг и наш горнист затрубил, началась паника среди жителей, которые думали, что это пруссаки. Команда бреттенского гражданского ополчения, занятая реквизицией продовольствия для лагеря Мерославского, приняла нас за пруссаков и обнаружила полное замешательство, пока мы не появились из-за угла и вид наших блуз не внес успокоения в ее ряды. Мы немедленно конфисковали приготовленное продовольствие и едва успели его съесть, как известие о том, что Мерославский со всеми своими войсками выступает из Бреттена, побудило нас направиться в Бреттен.
В Бреттене мы ночевали под охраной выставленных гражданским ополчением сторожевых постов. Были реквизированы телеги, чтобы на следующее утро перевезти весь отряд в Этлинген. Другого пути для воссоединения с основными силами армии у нас не оставалось, так как Брухзаль был еще 24-го занят пруссаками, и мы не могли бы принять бой в том случае, если бы дорога через Дидельсгейм на Дурлах оказалась занятой неприятелем (как мы позднее узнали, она действительно была занята).
В Бреттене к нам пришла депутация студентов с заявлением, что бесконечные переходы перед лицом неприятеля им не нравятся и что они просят отпустить их. Им, разумеется, ответили, что перед лицом неприятеля никого отпустить нельзя; но если они хотят дезертировать, то это их дело. После этого приблизительно половина роты ушла; оставшиеся продолжали дезертировать поодиночке, так что вскоре остались только одни стрелки. Вообще студенты на протяжении всего похода показали себя вечно недовольными и боязливыми барчуками, которые всегда претендовали на то, чтобы их посвящали во все оперативные планы, жаловались на натертые ноги и ворчали, если поход не представлял всех удовольствий каникулярной экскурсии. Среди этих «представителей интеллигенции» исключение составляли только несколько человек, проявивших действительно революционный характер и замечательное мужество.
Как нам впоследствии сообщили, неприятель вступил в Бреттен через полчаса после нашего ухода. Мы прибыли в Этлинген; там г-н Корвин-Вирзбицкий предложил нам отправиться в Дурлах, где Беккер должен был удерживать неприятеля до тех пор, пока не будет завершена эвакуация Карлсруэ. Виллих послал одного шеволежера с запиской к Беккеру, чтобы узнать, сможет ли тот продержаться еще некоторое время; посланный вернулся через четверть часа с известием, что встретил на дороге войска Беккера, которые уже полностью отступали. Поэтому мы отправились в Раштатт, где концентрировалось все войско.
Дорога в Раштатт представляла картину величайшего беспорядка. Множество самых различных отрядов двигалось походным порядком или пестрой толпой располагалось на стоянку, и мы лишь с трудом смогли собрать своих бойцов в одном месте под палящими лучами солнца, среди общей суматохи. На гласисе крепости Раштатта расположились лагерем пфальцские войска и несколько баденских батальонов. Число пфальцских войск очень сократилось. Еще до сражения при Убштадте гг. Циц и Бамбергер созвали в Карлсруэ лучший отряд, рейнско-гессенский. Эти храбрые воители за свободу возвестили отряду, что все, дескать, погибло, что превосходство сил неприятеля слишком велико, что все еще могут вернуться домой целыми и невредимыми; что они — парламентский болтун Циц и мужественный Бамбергер — не хотят, чтобы на их совести была невинно пролитая кровь и прочие ужасы, и потому они объявляют отряд распущенным. Бойцы рейнско-гессенского отряда были, разумеется, до того возмущены этим бесчестным предложением, что хотели арестовать и расстрелять обоих предателей; Д'Эстер и пфальцское правительство также распорядились разыскать их и арестовать. Но почтенные граждане уже успели скрыться, и дальнейший ход кампании за имперскую конституцию храбрый Циц наблюдал уже в полной безопасности из Базеля. Как в сентябре 1848 г. со своим «призывом к решительным действиям»[105], так и в мае 1849 г. г-н Циц был в числе тех парламентских хвастунов, которые больше всего побуждали народ к восстанию, и оба раза он занял почетное место среди тех, кто раньше других во время восстания бросал народ на произвол судьбы. И при Кирхгеймболандене г-н Циц в числе первых обратился в бегство, в то время как его стрелки сражались и гибли под пулями.
Рейнско-гессенский отряд, и без того уже, подобно другим отрядам, очень ослабленный дезертирством, павший духом в связи с отступлением в Баден, сразу потерял всякую выдержку. Часть бойцов рассеялась и разошлась по домам; другая часть была переформирована и сражалась до конца кампании. Остальные пфальцские отряды, находясь под Раштаттом, были деморализованы сообщением, что все, кто вернется домой до 5 июля, получат амнистию. Больше половины людей разбежалось, батальоны таяли, доходя до размера роты, младшие офицеры большей частью разошлись, а остававшиеся еще войска в количестве менее 1200 человек уже почти ни на что не годились. И наш отряд, хотя он отнюдь не поддавался унынию, все же был ослаблен потерями, болезнями, дезертирством студентов и немногим превышал 500 человек.
Мы расположились на постой в Куппенгейме, где уже стояли другие отряды. На следующее утро я отправился с Виллихом в Раштатт, где опять встретил Молля.
Тем жертвам баденского восстания, которые в той или иной мере принадлежали к образованным классам, в прессе, в демократических союзах воздаются всякого рода почести в стихах и прозе. Но никто не поминает ни словом о сотнях и тысячах рабочих, которые вынесли на себе всю тяжесть боев и пали на полях сражений, о тех, которые заживо сгнили в раштаттских казематах, или о тех, которым теперь за границей, единственным из всех эмигрантов, приходится в изгнании испить до дна горькую чашу нужды. Эксплуатация рабочих — стародавнее и слишком привычное явление, чтобы наши официальные «демократы» могли видеть в рабочих что-нибудь иное, чем легко воспламеняющийся материал, годный лишь на то, чтобы быть объектом агитации и эксплуатации или служить пушечным мясом. Наши «демократы» слишком невежественны и слишком проникнуты буржуазным духом, чтобы постичь революционное положение пролетариата, постичь будущее рабочего класса. Поэтому им ненавистны также те истинно-пролетарские характеры, которые слишком горды для того, чтобы льстить им, слишком проницательны, чтобы дать себя использовать этим «демократам», но которые все же выступают с оружием в руках каждый раз, когда дело идет о свержении существующей власти, и которые во всяком революционном движении непосредственно представляют партию пролетариата. Но если так называемые демократы не заинтересованы в том, чтобы оценивать по достоинству таких рабочих, то долг партии пролетариата — воздать им по заслугам. И к лучшим из этих рабочих принадлежал
Молль был по профессии часовщик. Много лет тому назад он покинул Германию и принимал участие во всех открытых и тайных революционных обществах во Франции, Бельгии и Англии. Он принимал участие в основании Просветительного общества немецких рабочих в Лондоне в 1840 году[106]. После февральской революции он вернулся в Германию и вскоре вместе со своим другом Шаппером принял на себя руководство Кёльнским рабочим союзом[107]. Эмигрировав в Лондон после кёльнских сентябрьских событий 1848 г.[108], он вскоре вернулся в Германию под чужой фамилией, вел агитационную работу в самых различных местностях и принимал на себя выполнение миссий, которые отпугивали всех других своим опасным характером. Я снова встретил его в Кайзерслаутерне. И здесь он взялся за выполнение таких поручений в Пруссии, которые подвели бы его прямо под расстрел, если бы он был узнан. Возвращаясь из своей второй поездки такого рода, он благополучно пробрался через расположение всех неприятельских армий до самого Раштатта, где немедленно вступил в наш отряд, в безансонскую рабочую роту. Спустя три дня он был убит. Я потерял в нем старого друга, а партия — одного из своих самых неутомимых, бесстрашных и надежных передовых бойцов.
Партия пролетариата была довольно сильно представлена в баденско-пфальцской армии, особенно в добровольческих отрядах, например, в нашем отряде, в эмигрантском легионе и т. д.; она может смело бросить вызов всем другим партиям: ни одна из них не сможет сделать даже малейшего упрека кому-либо из ее членов. Самые решительные коммунисты были и самыми смелыми солдатами.
На следующий день, 27-го, наш отряд переместили несколько дальше в горы, по направлению к Ротенфельсу. Расчленение армии на различные войсковые соединения и их дислокация постепенно определились. Мы принадлежали к дивизии правого фланга, находившейся под командой полковника Томе, того самого, который хотел арестовать Мерославского в Меккесгейме[109] и которого по наивности оставили на этом посту; с 27-го дивизией стал командовать Мерзи. Виллих, отклонивший предложенный ему Зигелем пост командующего пфальцскими войсками, исполнял обязанности начальника штаба дивизии. Линия расположения дивизии начиналась у Гернсбаха и вюртембергской границы и кончалась по ту сторону Ротенфельса; слева она опиралась на дивизию Оборского, сконцентрированную вокруг Куппенгейма. Авангард был продвинут к самой границе, а также к Зульцбаху, Михельбаху и Винкелю. Снабжение, вначале нерегулярное и плохое, улучшилось после 27-го. Наша дивизия состояла из нескольких баденских линейных батальонов, остатка пфальцских войск под командой героя Бленкера, нашего отряда и одной или полутора батарей артиллерии. Пфальцские войска расположились в Гернсбахе и окрестностях, линейные войска и наш отряд — в Ротенфельсе и вокруг него. Главная квартира помещалась в гостинице, расположенной в Элизабетенквелле, против Ротенфельса.
В этой гостинице мы — штаб дивизии и штаб нашего отряда, а также Молль, Кинкель и другие волонтеры, — сидели 28-го за столом и пили кофе, когда пришло известие, что наш авангард у Михельбаха подвергся нападению пруссаков. Мы сейчас же выступили, хотя имели все основания предполагать, что неприятель намеревался лишь произвести рекогносцировку. Так и оказалось на деле. Занятая на короткое время пруссаками деревня Михельбах, расположенная в долине, была уже снова отнята у них к моменту нашего прибытия. Перестрелка велась с обоих горных склонов через долину, причем было без пользы расстреляно много боевых припасов. Я видел только одного убитого и одного раненого. В то время как линейные войска бесцельно расстреливали свои патроны на расстоянии 600–800 шагов, наши бойцы по распоряжению Виллиха самым спокойным образом составили ружья и отдыхали в ближайшем соседстве с мнимыми бойцами и под мнимым огнем. Только стрелки спустились по лесистому склону и при поддержке части бойцов линейных батальонов прогнали пруссаков с противоположного склона. Один из наших стрелков выстрелил из своего колоссального мушкета, похожего на настоящую переносную пушку, и на расстоянии приблизительно 900 шагов свалил с лошади прусского офицера, вся рота которого немедленно повернула обратно и скрылась в лесу. В наши руки попало несколько убитых и раненых пруссаков, а также двое пленных.
На следующий день началось общее наступление по всей линии. На этот раз господа пруссаки не дали нам пообедать. Первое нападение, о котором нам сообщили, было совершено на Бишвейер, место стыка дивизии Оборского с нашей. Виллих настаивал на том, чтобы держать наши войска у Ротенфельса по возможности в резерве, так как главного удара следовало ожидать, во всяком случае, в противоположном направлении, у Гернсбаха. Но Мерзи возразил: известно, как это обычно бывает, — если один из наших батальонов подвергается нападению, а остальные не бегут ему немедленно на помощь всей толпой, то поднимается крик об измене и все обращаются в бегство. Итак, мы двинулись по направлению к Бишвейеру.
Виллих и я отправились с ротой стрелков по дороге к Бишвейеру по правому берегу Мурга. На расстоянии получаса от Ротенфельса мы натолкнулись на неприятеля. Стрелки рассыпались цепью, а Виллих поскакал обратно, чтобы придвинуть к передовой линии отряд, остававшийся несколько позади. Наши стрелки, под прикрытием фруктовых деревьев и виноградников, некоторое время выдерживали весьма интенсивный огонь, на который они также интенсивно отвечали. Но когда сильная неприятельская колонна продвинулась вперед по дороге, чтобы поддержать своих стрелков, наши стрелки левого фланга подались назад, и никакими уговорами нельзя было удержать их на месте. Правый же фланг продвигался дальше в горы и позже слился с нашим отрядом.
Увидя, что со стрелками ничего не поделаешь, я предоставил их собственной судьбе и направился к горам, где виднелись знамена нашего отряда. Одна рота отстала; ее командир, портной, вообще говоря, храбрый парень, не знал, что предпринять. Я присоединил его бойцов к остальным и встретил Виллиха в тот момент, когда он только что выслал безансонскую роту стрелковой цепью, а позади расположил в виде двух боевых линий всех остальных, включая роту, посланную по направлению к горам для прикрытия правого фланга.
Наша стрелковая цепь была встречена сильным огнем. Это были прусские стрелки, с которыми предстояло сразиться; их ружьям о коническими пулями наши рабочие могли противопоставить только мушкеты. Но, поддержанные присоединившимся к ним правым флангом наших стрелков, они так решительно пошли в наступление, что близость расстояния, особенно на правом фланге, очень скоро уравновесила плохое качество оружия, и пруссаки были отброшены. Обе боевые линии продолжали держаться почти непосредственно позади стрелковой цепи. К этому времени налево от нас, в долину Мурга, подвезли два баденских орудия, которые открыли огонь по прусской пехоте и артиллерии, стоявшей на дороге.
Около часа длилось сражение при оживленном ружейном огне и при непрерывном отступлении пруссаков; некоторые из наших стрелков уже дошли до Бишвейера, когда пруссаки получили подкрепление и послали свои батальоны вперед. Наша стрелковая цепь подалась назад; первая боевая линия открыла стрельбу повзводно, а вторая отошла несколько влево в лощину и тоже открыла огонь. Но пруссаки наступали плотными рядами но всей линии; оба баденских орудия, прикрывавшие наш левый фланг, уже отъехали назад, на правом фланге пруссаки уже спускались с гор, и мы вынуждены были отступить.
Как только мы вышли из-под неприятельского перекрестного огня, мы заняли новую позицию на склоне горы. Если раньше наш фронт был обращен к рейнской равнине, к Бишвейеру и Нидервейеру, то теперь он был обращен к горам, занятым пруссаками со стороны Обервейера. Теперь, наконец, на линию огня прибыли также линейные батальоны, которые вступили в бой вместе с двумя ротами нашего отряда, снова посланными вперед стрелковой цепью.
Мы понесли большие потери. Мы не досчитывали около 30 человек, в том числе Кинкеля и Молля, не считая рассеявшихся в разные стороны стрелков. Кинкель и Молль продвинулись слишком далеко вперед вместе с правым флангом своей роты и несколькими стрелками. Командир стрелков, старший лесничий Эммерман из Тронеккена, в Рейнской Пруссии, который шел в бой против пруссаков, как будто это была охота на зайцев, привел стрелков в такое место, откуда они обстреляли обоз прусской артиллерии, принудив его к поспешному отступлению. Однако в тот же момент из лощины вышла рота пруссаков и открыла стрельбу по нашим. Кинкель упал, раненный в голову, и его пришлось нести на руках, пока он снова не был в состоянии самостоятельно передвигаться; но очень скоро они все попали под перекрестный огонь, из которого надо было как-то выбираться. Кинкель не мог идти вместе со всеми и зашел в какой-то крестьянский дом, где пруссаки взяли его в плен и избили; Молль получил пулю в живот, тоже был взят в плен и вскоре скончался от раны. Цыхлинский также был ранен — рикошетной пулей в шею, что, однако, не помешало ему оставаться в отряде.
Пока основная масса войск оставалась стоять на месте, а Виллих поскакал в другой конец поля сражения, я поспешил к мосту через Мург в нижней части Ротенфельса, служившему чем-то вроде сборного пункта. Я хотел получить сведения из Гернсбаха. Но еще не дойдя до моста, я увидел клубы дыма над охваченным пламенем Гернсбахом, а на самом мосту я узнал, что люди здесь слышали доносившийся оттуда грохот канонады. После этого я еще несколько раз возвращался к мосту; с каждым разом вести из Гернсбаха становились все хуже; с каждым разом за мостом собиралось все больше баденских линейных войск, которые, едва побывав в огне, были уже деморализованы. Наконец, я узнал, что неприятель уже находится в Гаггенау. Теперь было самое время выступить ему навстречу в этом направлении. Виллих с отрядом переправился через Мург, чтобы занять позицию против Ротенфельса, и еще захватил с собой четыре орудия, которые как раз попались ему навстречу. Я отправился за теми нашими двумя ротами, которые продвигались стрелковой цепью и к этому времени уже ушли далеко вперед. Навстречу мне повсюду двигались линейные войска, большей частью без офицеров. Одним из отрядов командовал врач, который воспользовался случаем, чтобы представиться мне следующим образом: «Вы меня, конечно, знаете, я Нёйхаус, глава тюрингенского движения!» Эти милейшие люди повсюду поразбивали пруссаков и теперь возвращались обратно, так как нигде уже не видели неприятеля. Я не мог найти наших рот — они по той же причине ушли обратно через Ротенфельс — и опять направился к мосту. Здесь я встретил Мерзи с его штабом и войсками. Я попросил его дать мне, по крайней мере, две-три роты для поддержки Виллиха. «Берите хоть всю дивизию, если только вы справитесь с этими людьми», — последовал ответ. Те самые солдаты, которые повсюду отбили врага и пробыли на ногах всего лишь пять часов, лежали теперь на траве, дезорганизованные, деморализованные, ни к чему не пригодные; известие о том, что враг их обошел в Гернсбахе, оказало на них убийственное действие. Я отправился своей дорогой. Возвращавшаяся из Михельбаха и встреченная мной рота тоже никуда не годилась. К тому времени, когда я снова попал в свой отряд на старой главной квартире, туда нахлынули из Гаггенау пфальцские беглецы, Пистоль-Цинн со своей вольницей, вооруженной теперь мушкетами. Пока Виллих после долгих поисков выбрал для орудий позицию, которая господствовала бы над долиной Мурга и позволяла бы со значительными преимуществами вести одновременно ружейную стрельбу, артиллеристы с пушками проскочили мимо, и ротный командир не смог их удержать. Они уже опять были у Мерзи на мосту. В это самое время Виллих показал мне записку от Мерзи, в которой тот сообщал, что все потеряно и что он будет отступать по направлению к Осу. Нам не оставалось ничего другого, как сделать то же самое, и мы немедленно направились в горы. Было около семи часов.
У Гернсбаха дело произошло следующим образом. Имперские войска Пёйкера, замеченные еще накануне нашими патрулями у Херренальба на территории Вюртемберга, вместе с отрядом выставленных на границе вюртембергских солдат, 29-го после полудня напали на Гернсбах, предварительно заставив отступить при помощи предательской проделки наши сторожевые посты: они издали кричали, чтобы в них не стреляли, что они — братья, а затем, приблизившись на расстояние восьмидесяти шагов, дали залп. После этого они обстреляли гранатами и подожгли Гернсбах, и, когда уже не было никакой возможности бороться с огнем, г-н Зигель, посланный туда Мерославским, чтобы любой ценой
Пруссаки, однако, не стяжали себе особой славы, выиграв сражение при Раштатте. У нас было 13000 солдат, большей частью деморализованных и, за немногими исключениями, находившихся под очень плохим командованием; их армия вместе с имперскими войсками, наступавшими на Гернсбах, насчитывала по меньшей мере 60000 человек. Несмотря на это колоссальное превосходство сил, они ни разу не решились на серьезную лобовую атаку, а разбили нас при помощи трусливого предательства, нарушив нейтралитет закрытой для нас территории Вюртемберга. И даже это предательство не принесло бы им особой пользы, по крайней мере на первых порах, оно не избавило бы их все же в конце концов от необходимости решительной лобовой атаки, если бы Гернсбах не был так непостижимо плохо обеспечен защитниками и если бы г-н Зигель не издал упомянутого выше поучительного приказа. Нет сомнения, что наша позиция, которую отнюдь нельзя было считать неприступной, была бы на следующий день у нас отнята; но эта победа стоила бы пруссакам несравненно больших жертв и сильно повредила бы их военной репутации. И именно поэтому они предпочли нарушить нейтралитет Вюртемберга, а Вюртемберг спокойно допустил это нарушение.
Наш отряд в составе не более 450 человек отступил через горы по направлению к Осу. Здесь дорога была запружена войсками, находившимися в состоянии полной дезорганизации, повозками, орудиями и т. п.; все было в величайшем беспорядке. Мы прошли дальше и остановились на отдых в Зинцгейме. На следующее утро мы собрали за Бюлем некоторое число беглецов и переночевали в Оберахерне. В этот день произошло последнее сражение; немецко-польский легион вместе с некоторыми другими отрядами из дивизии Беккера отбросили имперские войска при Осе и захватили у них гаубицу (мекленбургскую), благополучно перевезенную потом в Швейцарию.
Армия была совершенно дезорганизована. Мерославский и остальные поляки сложили с себя командование; полковник Оборский еще на поле сражения, вечером 29 июня, покинул свой пост. Однако эта временная дезорганизация не имела сама по себе решающего значения. Пфальцские войска уже три или четыре раза совершенно распадались и каждый раз вновь формировались tant bien que mal. Возможно более медленное отступление и пополнение за счет всех наборов в местностях, которые приходилось оставлять неприятелю, и быстрая концентрация контингентов, набранных в Верхнем Бадене у Фрейбурга и Донауэшинге-на, — вот две меры, которые еще можно было попытаться осуществить. Они позволили бы в короткий срок хоть в какой-то степени восстановить порядок и дисциплину и дать последний, безнадежный, но почетный бой у Кайзерштуля перед Фрейбургом или у Донауэшинге-на. Но руководители как гражданского, так и военного управления были еще более деморализованы, чем солдаты. Они бросили армию и все движение на произвол судьбы и отступали все дальше, разбитые, беспомощные, подавленные.
После нападения на Гернсбах боязнь быть обойденными со стороны территории Вюртемберга охватила всех, и это очень способствовало всеобщей деморализации. Отряд Виллиха с двумя горными гаубицами — остальные приданные нам орудия не пошли дальше Каппеля — отправился по Каппельской долине в горы для прикрытия со стороны вюртембергской границы. Наш переход через Шварцвальд, во время которого мы ни разу не встретили врага, был просто приятной экскурсией. 1 июля мы пришли в Оппенау через Аллерхейлиген, а 2-го в Вольфах — мимо вершины Хундскопф. Здесь мы 3 июля узнали, что правительство находится во Фрейбурге и что есть намерение сдать и этот город. Это побудило нас немедленно отправиться туда. Мы хотели заставить господ членов временного правительства и верховное командование, которое возглавлял теперь герой Зигель, не отдавать Фрейбурга без боя. Мы выступили из Вольфаха с опозданием и лишь поздно вечером пришли в Вальдкирх. Здесь мы узнали, что Фрейбург уже сдан, а местопребывание правительства и главная квартира перенесены в Донауэшинген. Одновременно мы получили прямой приказ занять Симонсвальдскую долину, укрепиться в ней и расположить наш штаб в Фуртвангене. Ввиду этого нам пришлось вернуться обратно в Блейбах.
Г-н Зигель расположил теперь свои войска за хребтом шварцвальдских гор. Оборонительная линия должна была идти от Лёрраха через Тодтнау и Фуртванген к вюртембергской границе, по направлению на Шрамберг. На левом фланге были Мерзи и Бленкер, направлявшиеся по Рейнской долине к Лёрраху; далее г-н Долль, бывший коммивояжер, который в качестве генерала армии Геккера был назначен командиром дивизии и стоял в районе Хёлленталя; далее наш отряд, расположенный в Фуртвангене и Симонсвальдской долине, и, наконец, на правом фланге — Беккер у Санкт-Георгена и Триберга. Г-н Зигель стоял с резервом за горным хребтом, у Донауэшингена. Боевые силы, значительно ослабленные дезертирством и не пополняемые новыми наборами, все-таки насчитывали около 9 000 человек с 40 пушками.
Приказы, приходившие один за другим из главной квартиры, из Фрейбурга, Нёйштадта на Вутахе и Донауэшингена, были проникнуты самым решительным презрением к смерти. Правда, ожидали, что враг опять нападет на нас с тыла, из Вюртемберга через Ротвейль и Филлинген; но было твердое решение — разбить его и при всех обстоятельствах удержать шварцвальдские горы, «почти не принимая во внимание, — как говорилось в одном из этих приказов, — все передвижения неприятеля»; это следовало понимать так, что г-н Зигель обеспечил себе возможность за 4 часа отступить — покрыв себя славой — из Донауэшингена на швейцарскую территорию, после чего он мог совершенно спокойно выжидать в Шафхаузене, что станет с нами, окруженными в горах. Скоро мы увидим, к какому веселому концу привело это презрение к смерти.
4-го мы прибыли в Фуртванген с двумя ротами (160 человек), остальная часть отряда должна была занять Симонсвальдскую долину и горные проходы Гютенбаха и Санкт-Мергена. В Санкт-Мергене мы соприкасались с отрядом Долля, в Шёнвальде — с отрядом Беккера. Все проходы через горы были забаррикадированы. — 5-го мы оставались в Фурт-вангене. 6-го от Беккера пришло известие о наступлении пруссаков на Филлинген[110]; одновременно нам было предложено напасть на них у Фёренбаха, чтобы поддержать операцию Зигеля. Вместе с тем Беккер сообщал нам, что его главный отряд хорошо укрепился в Триберге, куда он сам направится, как только Зигель займет Филлинген.
О нападении с нашей стороны нечего было и думать. С отрядом, не насчитывавшим и 450 человек, мы должны были занимать три квадратных мили и, следовательно, не могли отдать ни одного человека. Мы должны были оставаться на месте и известили об этом Беккера. Вскоре после этого из главной квартиры пришла депеша о том, что Виллих должен немедленно отправиться в Донауэшинген и принять на себя командование всей артиллерией. Мы уже готовились немедленно туда выехать, когда в Фуртванген вступила колонна народного ополчения, а за ней — артиллерия и несколько других батальонов народного ополчения. Это прибыл Беккер со своим отрядом. Говорили, что его бойцами овладело мятежное настроение. Я справился у одного приятеля, штабного офицера, «майора» Нерлингера, и узнал следующее. Он, Нерлингер, командовал позицией при Триберге и только что отдал приказ возводить укрепление, когда офицеры передали ему подписанное всеми ими заявление следующего содержания: люди мятежно настроены и если не будет немедленно отдан приказ об отходе, то они, дескать, офицеры, уйдут вместе со всеми войсками. Я посмотрел на подписи: это опять был храбрый батальон Дреер-Обермюллера! Нерлингеру ничего не оставалось делать, как известить об этом Беккера и направиться в Фуртванген. Беккер немедленно выступил, чтобы нагнать их, и, таким образом, он прибыл со всеми своими войсками в Фуртванген, где наши волонтеры встретили этих трусливых офицеров и солдат градом насмешек. Те были пристыжены, и к вечеру Беккеру удалось снова отвести их на их прежние позиции.
Мы тем временем отправились в Донауэшинген, сопровождаемые безансонской ротой. Пруссаки рыскали, доходя до самого шоссе; Филлинген был ими занят. Мы все же прошли без боя, а к 10 часам вечера подошли также безансонцы. В Донауэшингене я нашел Д'Эстера и узнал от него, что г-н Струве в учредительном собрании во Фрейбурге[111] требовал, чтобы немедленно переехали в Швейцарию, так как все-де потеряно, и что герой Бленкер последовал этому совету и сегодня утром уже перешел у Базеля на швейцарскую территорию. Оба сообщения полностью подтвердились. Герой Бленкер действительно отправился 6 июля в Базель, хотя он и стоял как раз дальше всех от неприятеля. Он задержался ровно на столько, сколько было нужно, чтобы под конец провести ряд своеобразных реквизиций, которые привели к некоторым неприятным недоразумениям между ним и г-ном Зигелем, а впоследствии — и с швейцарскими властями. А герой Струве, тот самый, который еще 29 июня клеймил как изменника народу г-на Брентано и каждого, кто желал вступить в переговоры с врагом, три дня спустя, 2 июля, так пал духом, что не постыдился на закрытом заседании баденского учредительного собрания внести следующее предложение:
«для того, чтобы население Верхнего Бадена не испытало ужасов войны, подобно населению Нижнего Бадена, чтобы больше не проливалась драгоценная кровь и так как необходимо спасти то, что еще может быть спасено (!), — оплатить членам баденского собрания и всем участникам революции их содержание или жалованье до 10 июля, а также соответствующие путевые расходы, и всем отступить на швейцарскую территорию с кассами, запасами, оружием и прочим!»
Это замечательное предложение храбрый Струве сделал 2 июля, когда мы стояли в Вольфахе, в горах Шварцвальда, на расстоянии 10 часов от Фрейбурга и 20 часов от швейцарской границы! Г-н Струве настолько наивен, что в своей «Истории», стр. 237 и сл., сам рассказывает об этом эпизоде и еще хвастается им. Принятие подобного предложения могло иметь только одно последствие, а именно: пруссаки начали бы возможно сильнее теснить нас для того, чтобы «спасти то, что еще могло быть спасено», а именно, чтобы отнять у нас кассы, орудия и запасы, так как после указанного решения такое энергичное преследование было бы вполне безопасным; далее, все наши войска немедленно и в подавляющем большинстве рассеялись бы и целые отряды стали бы самочинно переходить в Швейцарию, как это в действительности и произошло. Наш отряд очутился бы при этом в наихудшем положении; он находился на баденской территории до 12-го, а жалованье было ему выплачено до 17-го.
Г-н Зигель, вместо того чтобы отбить у неприятеля Филлинген, сперва решил занять позицию у Хюфингена за Донауэшингеном и подождать врага. Но еще в тот же вечер было решено перейти в Штюлинген, около самой швейцарской границы. Мы спешно послали верховых курьеров в Фуртванген, чтобы предупредить наш отряд и отряд Беккера. Оба эти отряда тоже должны были идти в Штюлинген через Нёйштадт и Бондорф. Виллих отправился в Нёйштадт навстречу отряду, я остался при безансонской роте. Мы переночевали в Ридбёрингене и на следующий день, 7 июля, после полудня, прибыли в Штюлинген. 8-го г-н Зигель произвел смотр своей наполовину уже разбежавшейся армии, отдал ей приказ впредь больше не ехать, а идти походным маршем (на границу!), и уехал. Нам он оставил половину батареи и приказ на имя Виллиха.
Тем временем из Фуртвангена было послано извещение об общем отступлении, сперва Беккеру, а затем нашим расположенным впереди ротам. Наш отряд первым собрался в Фурт-вангене и в Нёйштадте встретил Виллиха. Беккер, стоявший ближе к Фуртвангену, чем наш выдвинутый вперед отряд, тем не менее прибыл туда лишь позже и проследовал тем же путем. Он наткнулся на укрепления, задержавшие его продвижение; впоследствии швейцарские газеты утверждали, будто эти укрепления были возведены нашим отрядом. Это неверно; наш отряд забаррикадировал дороги только по ту сторону Шварцвальдского хребта, а отнюдь не дорогу из Триберга в Фуртванген, которую он даже не занимал. Кроме того, наши волонтеры выступили из Фуртвангена только тогда, когда авангард Беккера уже вступил в этот городок.
В Донауэшингене было решено, что обломки всей армии соберутся за рекой Вутах, между Эггингеном и Тингеном, и там будут ждать приближения врага. Здесь, опираясь флангами на швейцарскую территорию, мы при помощи нашей значительно» артиллерии могли еще решиться на последнее сражение. Можно было даже подождать, не вторгнутся ли пруссаки на швейцарскую территорию и не втянут ли тем самым Швейцарию в войну. Но каково было наше изумление, когда по прибытии Виллиха мы прочли в приказе храброго Зигеля следующее: «Основная масса войск отправляется в Тинген и в Вальдсхут и занимают там сильную позицию (!!). Постарайтесь возможно дольше удержать позицию (у Штюлингена и Эггингена)». — «Сильная позиция» у Тингона и Вальдсхута, имея в тылу Рейн, а с фронта доступные неприятелю высоты! Это могло означать только одно: мы намерены перейти в Швейцарию через Зеккингенский мост. Но разве этот герой Зигель не сказал по поводу предложения Струве: если это предложение будет принято, он, Зигель, первый поднимет мятеж.
Мы заняли позицию непосредственно за Вутахом и расставили наши войска от Эггингена до Вутёшингена, где находился наш штаб. Здесь мы получили следующий, еще более поучительный документ от г-на Зигеля:
«Приказ. Главная квартира в Тингене. 8 июля 1849 года. — Полковнику Виллиху в Эггинген. Так как кантон Шафхаузен уже теперь выступает против меня враждебным образом, то я лишен возможности занять позицию, о которой мы условились. Сообразуй с этим движения своего отряда и направляйся на Гриссен, Лаухринген и Тинген. Я выступаю отсюда завтра, чтобы направиться либо в Вальдсхут, либо за реку Альб (т. е. в Зеккинген)… Главнокомандующий Зигель».
Это уж было слишком! Вечером Виллих и я съездили в Тинген, где «генерал-квартирмейстер» Шлинке признался нам, что на самом деле решено идти на Зеккинген, а там — через Рейн. Зигель сначала настаивал на своих правах «главнокомандующего», но на Виллиха это не подействовало, и он, в конце концов, добился того, что Зигель отдал приказ повернуть обратно и идти на Гриссен. В качестве предлога для движения на Зеккинген выдвигалась необходимость идти на соединение с Доллем, который якобы тоже двигался туда, а также — наличие там якобы сильной позиции. Эта позиция, очевидно та самая, которую занимал Моро в начале данного им в 1800 г. сражения, имела только то неудобство, что она была обращена фронтом совсем не в ту сторону, откуда к
Между Цюрихским и Шафхаузенским кантонами лежит маленький клочок баденской территории, с населенными пунктами Ештеттен и Лотштеттен, который со всех сторон окружен швейцарской территорией и имеет только узкий проход у Бальтерсвейля. Здесь должна была быть занята последняя позиция. Высоты за Бальтерсвейлем по обе стороны дороги представляли отличные позиции для наших орудий, а наша пехота была еще достаточно многочисленна для того, чтобы прикрывать их, пока они не достигнут, в случае необходимости, швейцарской территории. Было условлено, что мы здесь переждем, пока выяснится, будут ли пруссаки на нас наступать или же захотят взять нас измором. Основная масса войска, к которой присоединился и Беккер, разбила здесь лагерь. Виллих выбрал позицию для орудий (впоследствии на том месте, где должна была находиться их боевая позиция, мы нашли их парк). Мы сами образовали арьергард и медленно следовали за армией. 9-го вечером мы отправились в Эрцинген, 10-го — в Ридерн. В этот день в лагере происходил общий военный совет. Один только Виллих высказывался за дальнейшую оборону, Зигель, Беккер и другие — за отступление на швейцарскую территорию. Тут же присутствовал швейцарский комиссар, кажется полковник Курц, заявивший, что, если будет дано еще сражение, Швейцария не предоставит убежища. При голосовании Виллих с двумя-тремя офицерами остался в меньшинстве. Из нашего отряда не присутствовал никто, кроме него.
Когда Виллих еще был в лагере, приданная нам половина батареи получила приказ отступить и удалилась без малейшего предупреждения. Все другие отряды, кроме нас, тоже получили приказ явиться в лагерь. Ночью я вторично поехал с Виллихом в главную квартиру в Лотштеттен; когда мы на рассвете возвращались назад, мы встретили на дороге всю армейскую массу, которая снялась с места и в диком беспорядке лавиной катилась к границе. В тот же день, 11-го, рано утром г-н Зигель со своими людьми перешел на швейцарскую территорию у Рафца, а г-н Беккер со своими — у Рейнау. Мы сконцентрировали наш отряд, отправились в лагерь и оттуда в Ештеттен. Здесь около полудня мы получили через вестового офицера письмо от Зигеля из Эглизау с извещением, что он уже благополучно находится в Швейцарии, что офицерам разрешено сохранить саблю и что мы должны возможно скорее прибыть туда. О нас вспомнили только тогда, когда уже оказались на нейтральной территории!
Мы отправились через Лотштеттен к самой границе, расположились для ночевки еще на немецкой территории, а 12-го утром разрядили ружья и последними из баденско-пфальцской армии вступили на швейцарскую территорию. В тот же день в одно время с нами другой отряд, стоявший в Констанце, покинул этот город. Через неделю в результате предательства пал Раштатт, и контрреволюция на время опять завладела всей Германией вплоть до ее самых отдаленных уголков.
Кампания за имперскую конституцию потерпела поражение из-за своей собственной половинчатости и внутренней слабости. С момента июньского поражения 1848 г. для цивилизованной части европейского континента вопрос стоит так: либо господство революционного пролетариата, либо господство тех классов, которые господствовали до февраля. Среднее решение уже невозможно. Особенно в Германии буржуазия обнаружила свою неспособность к политическому господству; в борьбе с народом она могла удержать свое господство только благодаря тому, что снова пошла на уступки дворянству и бюрократии. Имперская конституция представляла собой попытку мелкой буржуазии, в союзе с немецкой идеологией, осуществить неосуществимое соглашение, призванное отсрочить решающую борьбу. Эта попытка была обречена на крушение: кто принимал всерьез движение, не относился серьезно к имперской конституции, а кто принимал всерьез имперскую конституцию, не относился серьезно к движению.
И тем не менее, кампания за имперскую конституцию имела значительные результаты. Прежде всего, она упростила обстановку. Она положила конец бесчисленным попыткам компромисса; после ее крушения победить может только либо феодально-бюрократическая монархия, слегка подкрашенная конституционализмом, либо подлинная революция. А революция может теперь закончиться в Германии не раньше, чем будет установлено полное господство пролетариата.
Далее, кампания за имперскую конституцию значительно содействовала развитию классовых противоречий в тех немецких землях, где они не были еще резко выражены. Особенно это относится к Бадену. В Бадене, как мы видели, до восстания не было почти никаких классовых противоречий. Отсюда — признанное верховенство мелкой буржуазии над всеми оппозиционными классами, отсюда — кажущееся единодушие населения, отсюда — та стремительность, с которой баденцы, так же как и венцы, перешли от оппозиции к инсуррекции, пытались при каждой возможности устроить восстание и не боялись даже борьбы в открытом поле с регулярными войсками. Но как только восстание вспыхнуло, классы отчетливо определились и мелкие буржуа отделились от рабочих и крестьян. В лицо своего представителя Брентано мелкие буржуа оскандалились на вечные времена. Господство прусской военщины довело их самих до такого отчаяния, что в настоящее время они предпочитают теперешнему гнету любой режим, даже установленный рабочими; в ближайшем движении они примут гораздо более деятельное участие, чем во всех предшествовавших; но, к счастью, они никогда уже не смогут играть самостоятельную, господствующую роль, как при диктатуре Брентано. Рабочие и крестьяне, которые не менее мелкой буржуазии страдают от теперешнего господства военщины, недаром проделали опыт последнего восстания; они, которые, помимо всего прочего, должны отомстить за своих павших и убитых братьев, позаботятся уж о том, чтобы при ближайшем восстании руководящая роль досталась
С политической точки зрения кампания за имперскую конституцию была заранее обречена на неудачу. С военной точки зрения она также была обречена на неудачу. Единственный шанс ее успеха был вне Германии, он заключался в победе республиканцев в Париже 13 июня, — а движение 13 июня потерпело поражение. После этого события кампания могла представлять собой только более или менее кровавый фарс, не более того. Она и но была ничем иным. Глупость и предательство довершили ее поражение. За исключением немногих лиц, военачальники были предателями или бездарными, невежественными и трусливыми карьеристами, а те немногие, которые являлись исключением, не получали никакой поддержки со стороны остальных, например со стороны правительства Брентано. Тот, кто — при предстоящем революционном потрясении — не сможет сослаться на другие свои заслуги, кроме того, что он был генералом у Геккера или офицером в кампании за имперскую конституцию, тому справедливо следует немедленно указать на дверь. Это относится и к командирам и к солдатам. В баденском народе имеются превосходные военные элементы, но с самого начала восстания их так плохо использовали, ими так пренебрегали, что создалось то плачевное положение, которое мы подробно обрисовали. Вся «революция» превратилась в настоящую комедию, и единственным утешением при этом было то, что в шесть раз более многочисленный противник сам имел еще в шесть раз меньше храбрости.
Но эта комедия имела трагический конец из-за кровожадности контрреволюции. Те самые воины, которых в походе или на поле сражения не раз охватывал панический страх, умерли как герои в темницах Раштаттской крепости. Ни один из них не молил о пощаде, ни один не дрогнул. Немецкий парод не забудет расстрелов и казематов Раштатта; он не забудет ни тех властителей, от которых исходили эти позорные приказы, ни тех предателей, которые своей трусостью привели к этому: всех Брентано из Карлсруэ и из
К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС
РЕЦЕНЗИИ ИЗ «NEUE RHEINISCHE ZEITUNG. POLITISCH-OKONOMISCHE REVUE» № 2 [112]
Г. ФР. ДАУМЕР. «РЕЛИГИЯ НОВОГО ВЕКА. ОПЫТ КОМБИНАТОРНО-АФОРИСТИЧЕСКОГО ОСНОВОПОЛОЖЕНИЯ». 2 тома, ГАМБУРГ, 1850{20}
«Один в общем очень свободомыслящий господин из
Если бы этот достойный сожаления нюрнбергский филистер, вместо того чтобы умереть, занялся компилированием отрывков и изречений, почерпнутых из «Korrespondent von und fur Deutschland»[113], из Шиллера и Гёте, из старых школьных учебников и дешевых новинок из библиотек для чтения, то он избавил бы себя от смерти, а г-на Даумера от тяжелого труда по составлению комбинаторно-афористического основоположения в двух частях[114]. Правда, нам в этом случае не представился бы поучительный повод познакомиться с религией нового века и заодно с ее первым великомучеником.
Творение г-на Даумера делится на две части: «предварительную» и «основную». В предварительной части верный Эккарт[115] немецкой философии высказывает свое глубокое огорчение по поводу того, что за последние два года даже мыслящие и образованные немцы были сбиты с пути истинного и отказались от драгоценных завоеваний мысли ради чисто «внешней» революционной деятельности. Он считает теперешний момент подходящим для того, чтобы снова апеллировать к лучшим чувствам нации; он показывает, к чему приводит столь легкомысленный отказ от всей немецкой культуры, благодаря которой немецкий гражданин только и представляет собой что-то. Он воспроизводит все содержание немецкой культуры в самых энергичных афоризмах, какие только могут найтись в скудной сокровищнице его начитанности, и компрометирует тем самым немецкую культуру не в меньшей мере, чем немецкую философию. Его антология возвышеннейших продуктов немецкого духа своей плоскостью и тривиальностью превосходит даже ординарнейшие книги для чтения, предназначенные барышням из образованных сословий. Начиная с филистерских выпадов Гёте и Шиллера против первой французской революции, с классической фразы: «опасно будить льва»[116], и кончая новейшей литературой, первосвященник новой религии усердно выискивает каждое положение, в котором проглядывает немецкая косность, сонливо брюзжащая на ненавистное ей историческое движение. Авторитеты такого калибра как Фридрих Payмер, Бертольд Ауэрбах, Лохнер, Мориц Карьер, Альфред Мейснер, Круг, Дингельштедт, Ронге, «Nurnberger Bote», Макс Вальдау, Штернберг, Герман Мёйрер, Луиза Астон, Эккерман, Ноак, «Blatter fur literarische Unterhaltung», А. Кунце, Гиллани, Т. Мундт, Сафир, Гуцков, некая «урожденная Гаттерер» и т. д. — вот те столпы, на которых воздвигается храм новой религии. Революционное движение, против которого провозглашается здесь столь многоголосая анафема, ограничивается для г-на Даумера, с одной стороны, банальнейшим трактирным политиканством, процветающим в Нюрнберге с благословения «Korrespondent von und fur Deutschland», а с другой стороны, эксцессами черни, о которых г-н Даумер имеет самое фантастическое представление. Источники, из которых он черпает здесь свои сведения, вполне достойны вышеприведенных авторитетов: наряду с неоднократно упоминавшимся нюрнбергским «Korrespondent» фигурируют «Bamberger Zeitung», мюнхенская «Landbotin», аугсбургская «Allgemeine Zeitung» и т. д. Та самая филистерская пошлость, которая всегда видит в пролетарии только грубого, деморализованного оборванца, которая с удовлетворением потирает руки, наблюдая парижскую июньскую бойню 1848 г., где было убито более трех тысяч этих «оборванцев», — эта филистерская пошлость возмущается по поводу насмешек над сентиментальными обществами для защиты животных.
«Ужасные мучения», — восклицает г-н Даумер на стр. 293 первого тома, — «которым подвергаются несчастные животные в жестоких, тиранических руках человека, являются для этих варваров «пустяком», по поводу которого не следует беспокоиться!»
Вся современная классовая борьба представляется г-ну Даумеру только как борьба «грубости» против «культуры». Вместо того чтобы объяснить ее из исторических условий жизни этих классов, он находит причины ее в интригах и происках нескольких злонамеренных лиц, которые играют на низких инстинктах черни, натравливая ее на образованные сословия.
«Это демократическое реформаторство… разжигает зависть, гнев, жадность низших классов общества против высших классов — великолепное средство сделать человека благороднее и лучше и заложить основы для более высокой ступени культуры!» (т. I, стр. 289).
Г-н Даумер даже не знает, какую борьбу пришлось выдержать «низшим классам общества против высших» для того, чтобы создать хотя бы только нюрнбергскую «ступень культуры» и сделать возможным появление воителя против Молоха а lа
Вторая, «основная» часть содержит положительное изложение новой религии. Здесь в полной мере проявляется гнев немецкого философа по поводу того, что забыта его борьба против христианства, по поводу равнодушия народа к религии — единственному предмету, достойному внимания философа. Чтобы вернуть своему вытесненному конкуренцией ремеслу прежний почет, нашему мудрецу после продолжительной ругани по адресу старой религии ничего не остается, как сочинить новую религию. Однако эта новая религия, в полном соответствии с первой частью, сводится к дальнейшему собиранию букета сентенций, альбомных стишков и versus memoriales
«Совершенно новые мировые порядки и отношения могут возникать только благодаря новым религиям. Примером и доказательством того, что в состоянии сделать религия, могут служить христианство и ислам. А весьма ярким и убедительным подтверждением бессилия и безрезультатности абстрактной, исключительной политики могут служить развернувшиеся в 1848 г. движения» (т. I, стр. 313).
В этом глубокомысленном тезисе перед нами вся плоскость и все невежество немецкого «мыслителя», который принимает жалкие немецкие, в частности баварские, «мартовские завоевания» за европейское движение 1848 и 1849 гг. и который требует, чтобы первые, еще весьма неглубокие взрывы постепенно прокладывающей себе путь и концентрирующейся великой революции дали уже «совершенно новые мировые порядки и отношения». Вся сложная социальная борьба, первые авангардные бои которой за последние два года прокатились от Парижа до Дебрецена и от Берлина до Палермо, сводится для мудрого г-на Даумера к тому, что в январе 1849 г. «надежды конституционных союзов Эрлангена были отодвинуты в неопределенную даль» (т. I, стр. 312), и к страху перед новой борьбой, способной неприятно потревожить г-на Даумера в его занятиях Хафизом, Магометом и Бертольдом Ауэрбахом.
Эта же самая бессовестная поверхностность г-на Даумера позволяет ему совершенно не принимать во внимание того, что христианству предшествовал полный крах античных «мировых порядков», что христианство было простым выражением этого краха; что «совершенно новые мировые порядки» возникли не изнутри, благодаря христианству, а лишь тогда, когда гунны и германцы «набросились извне на труп Римской империи»; что после германского нашествия не «новые мировые порядки» сообразовывались с христианством, а, наоборот, христианство изменялось с каждой новой фазой этих мировых порядков. Пусть г-н Даумер приведет нам хоть один пример изменения старых мировых порядков с появлением новой религии, при котором не произошло бы одновременно колоссальнейших «внешних и абстрактно-политических» конвульсий.
Ясно, что с каждым великим историческим переворотом в общественных порядках происходит также и переворот в воззрениях и представлениях людей, а значит и в их религиозных представлениях. Но современный переворот отличается от всех предшествующих именно тем, что люди, наконец, разгадали тайну этого процесса исторических переворотов и поэтому они, вместо того чтобы снова обожествлять этот практический, «внешний» процесс в высокопарно-трансцендентной форме новой религии, отбросили всякую религию.
После кротких моральных поучений новой мировой премудрости, которая превосходит даже поучения Книгге[119], поскольку она содержит все необходимое не только касательно обхождения с людьми, но также и касательно обращения с животными, — после притч Соломоновых следует песнь песней нового Соломона.
Мы видим здесь, как поверхностность и невежество нашего спекулирующего основателя религии превращаются в явно выраженную трусость. Г-н Даумер бежит от угрожающей ему исторической трагедии и ищет спасения в так называемой природе, т. е. в тупой крестьянской идиллии, и проповедует культ женщины, чтобы прикрыть свое собственное бабье самоотречение.
Впрочем, культ природы г-на Даумера довольно своеобразен. Он умудрился оказаться реакционным даже по сравнению с христианством. Он пытается восстановить в модернизированной форме древнюю, дохристианскую религию природы. При этом, разумеется, все дело сводится у него только к какой-то христианско-германско-патриархальной болтовне о природе, которая выражается, например, в следующих стихах:
«Подобные вещи вышли из моды, но не к выгоде культуры, прогресса и человеческого благоденствия» (т. II, стр. 157).
Культ природы ограничивается, как мы видим, воскресными прогулками провинциала-горожанина, который выражает детское удивление по поводу того, что кукушка кладет свои яйца в чужие гнезда (т. II, стр. 40), что назначение слез — сохранить во влажном состоянии поверхность глаза (т. II, стр. 73) и т. д., и который в заключение со священным трепетом декламирует перед своими детьми оду весне Клопштока[120] (т. II, стр. 23 и сл.). О современном естествознании, которое в союзе с современной промышленностью революционизирует всю природу и кладет конец, наряду с другими ребячествами, также и ребяческому отношению людей к природе, разумеется, и речи нет. Зато мы слышим таинственные намеки и недоуменные филистерские догадки о пророчествах Нострадамуса, об ясновидении шотландцев и о животном магнетизме[121]. Вообще пора, чтобы косное крестьянское хозяйство Баварии, та почва, на которой в равной мере произрастают и попы и Даумеры, была, наконец, обработана при помощи современной агрикультуры и современных машин.
С культом женщины дело обстоит точно так же, как и с культом природы. Само собой разумеется, что у г-на Даумера нет ни звука о современном социальном положении женщины, что, напротив, речь идет у него только о женщине как таковой. Он старается утешить женщин в их гражданском бесправии тем, что делает их объектом культа, облеченного в фразы столь же бессодержательные, сколь претенциозно таинственные. Например, он успокаивает их тем, что вместе с замужеством у них исчезают таланты, так как они тогда, дескать, заняты детьми (т. II, стр. 237), что они обладают способностью кормить детей грудью даже до шестидесяти лет (т. II, стр. 251), и т. д. Г-н Даумер называет это «самопожертвованием мужского в пользу женского». А чтобы найти в своем отечестве необходимые для своего мужского самопожертвования идеальные женские фигуры, он вынужден обратиться к различным дамам-аристократкам прошлого столетия. Культ женщины, таким образом, снова сводится к тягостной зависимости литераторов от их высокочтимых покровительниц — зри Вильгельм Мейстер[122].
«Культура», — об упадке которой г-н Даумер распространяется в своих иеремиадах, — это культура тех времен, когда Нюрнберг процветал в качестве свободного имперского города, когда значительную роль играла нюрнбергская промышленность, своеобразная помесь искусства и ремесла, это — культура немецкой мелкой буржуазии, гибнущая вместе с этой мелкой буржуазией. Если гибель прежних классов, например рыцарства, могла дать материал для грандиозных произведений трагического искусства, то мещанство, естественно, не может дать ничего другого, кроме бессильных проявлений фанатической злобы и собрания поговорок и изречений, достойных Санчо Пансы. Г-н Даумер — это сухое, утратившее всякий юмор продолжение Ганса Сакса. Немецкая философия, ломающая руки и рыдающая у смертного одра своего приемного отца — немецкого мещанства, — такова трогательная картина, которую развертывает перед нами религия нового века.
ЛЮДВИГ СИМОН ИЗ ТРИРА. «ГОЛОС ПРАВА В ЗАЩИТУ ВСЕХ БОРЦОВ ЗА ИМПЕРСКУЮ КОНСТИТУЦИЮ, ОБРАЩЕННЫЙ К НЕМЕЦКИМ ПРИСЯЖНЫМ». ФРАНКФУРТ-НА-МАЙНЕ, 1849{21}
«Мы голосовали против наследственной власти главы империи; мы воздержались от голосования, когда на следующий день происходили выборы главы империи. Но когда волей большинства Собрания, избранного на основе всеобщего избирательного права, вопрос был окончательно решен, мы заявили о своей готовности подчиниться. Не сделав этого, мы доказали бы, что
Таким образом, согласно г-ну Л. Симону «из Трира», члены крайней левой Франкфуртского собрания уже «вообще не годились для гражданского общества». Таким образом, г-н Л. Симон «из Трира», повидимому, вообще представляет себе рамки гражданского общества еще более тесными, чем стены собора св. Павла[123].
Впрочем, у г-на Симона хватило такта раскрыть в своей исповеди от 11 апреля 1849 г. тайну как своей прежней оппозиции, так и своего позднейшего обращения.
«С мутных вод домартовской дипломатии поднялись холодные туманы. Эти туманы сгустятся в тучи, и нам угрожает гибельная гроза, которая ударит прежде всего в башню собора, где мы заседаем. Остерегайтесь и подумайте о громоотводе, который
Поделиться книгой: