Собрание сочинений, том 7

Иными словами: господа, дело идет теперь о нашей шкуре! Те смиренно-нищенские предложения и жалкие компромиссы, с которыми франкфуртская левая обращалась — в связи с вопросом об императорской сласти, а также после позорного возвращения имперской депутации[125] — к большинству, лишь бы только не дать ему покинуть Собрание, те грязные попытки соглашения, которые она предпринимала тогда во всех направлениях, — все это получает свое высшее освящение в следующих словах г-на Симона:

«В результате событий истекшего года слово «соглашение» стало предметом очень опасных насмешек. Его почти нельзя больше произносить, не рискуя быть высмеянным. А между тем возможно только одно из двух: либо люди соглашаются между собой, либо же накидываются друг на друга, как дикие звери» (стр. 43).

Это означает: либо партии доводят свою борьбу до конца, либо они откладывают ее при помощи какого-нибудь компромисса. Последнее, разумеется, более «культурно» и «гуманно». Впрочем, г-н Симон, благодаря вышеприведенной своей теории, открывает для себя возможность бесконечного ряда соглашений, при помощи которых он сможет остаться в. любом «гражданском обществе».

Блаженной памяти имперская конституция получает свое оправдание в следующей философской дедукции:

«Имперская конституция была, по сути дела, выражением того, что было возможно без новых насильственных мер… Она была живым (!) выражением демократической монархии, следовательно выражением принципиального противоречия. Но в мире существовало уже немало такого, что было принципиально противоречиво, и, однако, именно из фактического существования принципиальных противоречий развивается дальнейшая жизнь» (стр. 44).

Как видно, применять гегелевскую диалектику все же несколько труднее, чем цитировать стишки Шиллера. Если нужно было, чтобы имперская конституция «фактически» существовала, несмотря на свое «принципиальное противоречие», то она должна была бы, по крайней мере, выразить «принципиально» то противоречие, которое существовало «фактически». «Фактически» на одной стороне стояли Пруссия и Австрия, военный абсолютизм, а на другой стороне немецкий народ, у которого обманом вырвали плоды его мартовского восстания, которого надули в значительной мере вследствие его глупого доверия к жалкому Франкфуртскому собранию и который как раз в это время собирался, наконец, снова вступить в борьбу с военным абсолютизмом. Это фактическое противоречие могло быть разрешено только при помощи фактической борьбы. Выражала ли имперская конституция это противоречие? Ни в коей мере. Она выражала то противоречие, которое существовало в марте 1848 г., до того как Пруссия и Австрия снова собрались с силами, до того как оппозиция в результате частичных поражений оказалась раздробленной, ослабленной, обезоруженной. Далее, она выражала лишь детское самообольщение господ из собора св. Павла, которые воображали, что могут еще и в марте 1849 г. диктовать законы прусскому и австрийскому правительствам и обеспечить себе на веки вечные столь же доходные, сколь и безопасные местечки немецких имперских Барро.

Затем г-н Симон поздравляет себя и своих коллег с тем, что ничто не могло поколебать их в своекорыстном ослеплении насчет имперской конституции:

«Признайте же к стыду своему, вы, ренегаты Готы, что в пылу страстей мы не поддались никакому искушению, что мы остались верными своему слову и ни на йоту не изменили наше общее творение!» (стр. 67).

Далее он указывает на их геройские подвиги по отношению к Вюртембергу и Пфальцу и на их штутгартскую резолюцию от 8 июня, в которой они взяли Баден под защиту империи, хотя в действительности империя тогда уже находилась под защитой Бадена[126]; их резолюции доказывали только их решимость «ни на йоту» не отказываться от своей трусости и насильственно навязывать иллюзию, в которую они сами уже не верили.

Упрек, будто «имперская конституция являлась только маской для республики», г-н Симон опровергает следующим крайне глубокомысленным аргументом:

«Только в том случае, если бы борьба против всех без исключения правительств должна была быть доведена до конца… Но кто же утверждает, что борьба против всех без исключения правительств должна была быть доведена до конца? Кто же может учесть наперед все возможные колебания военного счастья и борьбы, и если бы вдруг случилось, что враждующие братья» (правительства и народ), «после кровавой борьбы, изнеможенные, не имея уже сил ни на какое решение, стояли бы друг против друга, и на них снизошел бы дух мира и примирения, то разве мы нанесли бы хоть малейший ущерб знамени имперской конституции, под сенью которого они могли бы протянуть друг другу братские руки для примирения? Оглянитесь вокруг себя! Положите руку на сердце! Прислушайтесь к голосу своей собственной совести, и вы ответите, вы должны будете ответить: нет, нет и еще раз нет!» (стр. 70).

Вот тот подлинный колчан красноречия, откуда г-н Симон доставал стрелы, которые метал с таким поразительным эффектом в соборе св. Павла! Но, несмотря на всю свою пошлость, этот сентиментальный пафос все же представляет своеобразный интерес. Он показывает, как господа франкфуртцы спокойно отсиживались в Штутгарте, выжидая, пока враждующие партии не устанут от борьбы, чтобы в надлежащий момент стать между изнеможенными борцами и предложить им панацею примирения — имперскую конституцию. А насколько хорошо г-н Симон понимает своих коллег, видно из того, что эти господа еще и теперь заседают в Берне у трактирщика Бенца на Кесслергассе в ожидании пока снова разгорится борьба, чтобы, когда партии, «изнеможенные, не имея уже сил ни на какое решение, будут стоять друг против друга», вмешаться и предложить им для соглашения имперскую конституцию, это совершеннейшее выражение бессилия и нерешительности.

«Но, наперекор всему, я говорю вам, что, как ни больно идти одинокими тропами изгнания, вдали от отчизны, вдали от родины, вдали от престарелых родителей, я ни за какие земные блага не променял бы свою чистую совесть на угрызения совести ренегатов и бессонные ночи власть имущих» (стр. 71).

Если бы только можно было отправить в изгнание этих господ! Но разве они не носят с собой в своих чемоданах отечество в виде франкфуртских стенографических отчетов, из которых исходит к ним самый настоящий воздух отчизны и избыток чудеснейшего самодовольства?

Впрочем, если г-н Симон утверждает, что он поднял голос в защиту борцов за имперскую конституцию, то это лишь благочестивый обман. Борцы за имперскую конституцию не нуждались в его «голосе права». Они сами защищали себя лучше и энергичнее. Но г-н Симон должен прикрыться ими, чтобы замаскировать тот факт, что в интересах скомпрометированных во всех отношениях франкфуртцев, в интересах тех, кто сфабриковал имперскую конституцию, в своих собственных интересах он считает необходимым произнести некую oratio pro domo{22}.

Написано в январе — феврале 1850 г.

Напечатано в журнале «Neue Rheinische Zeitung.

Politisch-okonomische Revue» № 2, 1850 г.

Печатается по тексту журнала

Перевод с немецкого

ГИЗО. «ПОЧЕМУ УДАЛАСЬ АНГЛИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ? РАССУЖДЕНИЕ ОБ ИСТОРИИ АНГЛИЙСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ». ПАРИЖ, 1850{23}

Памфлет г-на Гизо ставит себе целью доказать, что Луи-Филипп и политика Гизо собственно не должны были потерпеть крушение 24 февраля 1848 г. и что лишь скверный характер французов виной тому, что Июльская монархия 1830 г. после 18-летнего мучительного существования пришла к позорному краху, не обнаружив той долговечности, которой наслаждается английская монархия с 1688 года.

Из этого памфлета видно, что даже самые умные люди ancien regime {старого порядка. Ред.}, даже те, кому ни в коем случае нельзя отказать в своего рода таланте историка, до того сбиты с толку роковыми февральскими событиями, что утратили всякое понимание истории, даже понимание своих собственных прошлых поступков. Вместо того, чтобы понять на основании опыта февральской революции радикальное отличие исторических условий и расстановки общественных классов во французской монархии 1830 г. и в английской монархии 1688 г., г-н Гизо несколькими морализирующими фразами сводит на нет все различие между ними и клянется в заключение, что обанкротившаяся 24 февраля политика «сохраняет государства и одна только способна покончить с революциями».

Если точно сформулировать вопрос, на который хочет ответить г-н Гизо, то он сводится к следующему: почему в Англии буржуазное общество развивалось в форме конституционной монархии дольше, чем во Франции?

Для характеристики знакомства г-на Гизо с ходом буржуазного развития в Англии может послужить следующее место:

«При королях Георге I и Георге II направление умов изменилось; внешняя политика перестала быть главным предметом их интереса; преобладающей заботой правительства и общественного мнения стали внутренняя администрация, сохранение мира, финансовые, колониальные и торговые вопросы, развитие парламентского режима и парламентская борьба» (стр. 168).

Г-н Гизо находит в правлении Вильгельма III только два достойных упоминания момента: сохранение равновесия между парламентом и короной и сохранение европейского равновесия путем борьбы против Людовика XIV. И вот при Ганноверской династии внезапно «направление умов изменилось», неизвестно как и почему. Мы видим здесь, как г-н Гизо применяет самые затасканные фразы французских парламентских прений к английской истории и думает, что этим он объясняет ее. Точно таким же образом г-н Гизо, будучи министром, воображал, что он удерживает на своих плечах равновесие между парламентом и короной, а также и европейское равновесие, в то время как в действительности он делал не что иное, как распродавал в розницу все французское государство и все французское общество финансистам-ростовщикам парижской биржи.

Что войны против Людовика XIV были чисто торговыми войнами с целью уничтожения французской торговли и французского морского могущества, что при Вильгельме III господство финансовой буржуазии получило свое первое освящение в результате учреждения банка и образования государственного долга[127], что для мануфактурной буржуазии в результате последовательного проведения покровительственной системы были созданы условия дальнейшего подъема, обо всем этом г-н Гизо даже не дает себе труда сказать. Для него имеет значение только политическая фразеология. Он даже не упоминает о том, что при королеве Анне господствующие партии только тем и смогли сохранить себя и конституционную монархию, что путем государственного переворота удлинили срок парламентских полномочий до семи лет и таким образом почти совершенно уничтожили влияние народа на правительство.

При Ганноверской династии Англия уже настолько ушла вперед в своем развитии, что смогла вести торговую войну против Франции в современной форме. Англия сама воевала с Францией лишь в Америке и Ост-Индии, а на материке довольствовалась тем, что нанимала для войны против Франции иностранных государей, как, например, Фридриха II. И в то время как внешняя война лишь принимает иную форму, г-н Гизо заявляет, что «внешняя политика перестает быть главным предметом интереса» и на ее место становится «забота о сохранении мира». Насколько «развитие парламентского режима и парламентская борьба стали преобладающей заботой правительства и общественного мнения», об этом можно судить по имевшим место при министерстве Уолпола скандалам с подкупами, которые, правда, похожи, как две капли воды, на скандалы, стоявшие в порядке дня при министерстве Гизо.

Объяснение того, почему английская революция приняла, по его мнению, более благоприятный оборот, чем французская, г-н Гизо видит главным образом в двух причинах: во-первых, в том, что английская революция носила насквозь религиозный характер и, следовательно, никоим образом не порывала со всеми традициями прошлого, и, во-вторых, в том, что она с самого начала выступала не как разрушительная, а как консервативная сила, что парламент защищал старые существующие законы от посягательств короны.

В отношении первого пункта г-н Гизо забывает, что свободомыслие, так пугающее его во французской революции, было ввезено во Францию именно из Англии. Локк был его отцом, а у Шефтсбери и Болингброка оно уже приняло ту остроумную форму, которая получила впоследствии во Франции столь блестящее развитие. Итак, мы приходим к любопытному выводу, что то самое свободомыслие, которое, по мнению г-на Гизо, послужило причиной крушения французской революции, было одним из важнейших продуктов носившей религиозный характер английской революции.

В отношении второго пункта г-н Гизо совершенно забывает, что французская революция в самом своем начале была столь же консервативной и даже гораздо более консервативной, чем английская. Абсолютизм, особенно в той форме, в какой он выступил под конец во Франции, был и там новшеством, и против этого новшества восстали парламенты, защищая старые законы, us et coutumes {обычаи и порядки. Ред.} старой сословной монархии. И если первым шагом французской революции было воскрешение почивших со времен Генриха IV и Людовика XIII Генеральных штатов, то английская революция не может противопоставить этому ни одного примера столь же классического консерватизма.

По мнению г-на Гизо, главным результатом английской революции является то, что король был лишен возможности править против воли парламента и палаты общин в парламенте. Вся революция сводится якобы к тому, что сначала обе стороны, корона и парламент, переступали отведенные им границы и заходили слишком далеко, пока не установили, наконец, при Вильгельме III правильного равновесия и не нейтрализовали друг друга. Что подчинение королевской власти парламенту означало ее подчинение господству определенного класса, об этом г-н Гизо считает излишним упомянуть. Он поэтому не испытывает также потребности подробнее исследовать, каким образом этот класс приобрел достаточную власть, чтобы в конце концов превратить корону в свою служанку. Для г-на Гизо вся борьба между Карлом I и парламентом ведется только вокруг чисто политических преимуществ. Для чего эти преимущества нужны были парламенту и представленному в нем классу, об этом мы не узнаем ни слова. Не больше внимания уделяет г-н Гизо прямым посягательствам Карла I на свободную конкуренцию, создававшим все более невыносимые условия для торговли и промышленности Англии, или зависимости Карла I от парламента, которая, в силу его постоянной финансовой нужды, становилась тем сильнее, чем больше он пытался противостоять парламенту. Поэтому для г-на Гизо вся революция объясняется лишь злой волей и религиозным фанатизмом нескольких смутьянов, которые не захотели довольствоваться умеренной свободой. Столь же мало г-н Гизо способен раскрыть связь между религиозным движением и развитием буржуазного общества. И республика, разумеется, также представляется ему просто делом рук нескольких честолюбцев, фанатиков и злонамеренных лиц. О том факте, что в это же самое время в Лиссабоне, Неаполе и Мессине тоже предпринимались попытки ввести республику[128] и притом, как и в Англии, тоже по голландскому образцу, даже не упоминается. Хотя г-н Гизо ни на мгновение не упускает из виду французскую революцию, он ни разу не приходит к тому простому выводу, что переход от абсолютной монархии к конституционной повсюду совершается лишь после жестоких битв и после прохождения через республиканскую форму правления и что даже и тогда старая династия, будучи неприемлемой, должна уступить место боковой узурпаторской линии. Поэтому он может сообщить нам о падении английской реставрированной монархии лишь самые тривиальные общие места. Он даже не указывает на ближайшие причины этого падения: страх созданных реформацией новых крупных землевладельцев перед восстановлением католицизма, при котором они, разумеется, должны были бы вернуть все награбленные ими бывшие церковные земли, в результате чего семь десятых всей земельной площади Англии переменило бы своих владельцев; опасение, с которым занимающаяся торговлей и промышленностью буржуазия относилась к католицизму, совершенно не подходившему для ее деятельности; беззаботность, с которой Стюарты ради своей собственной выгоды и выгоды придворной знати продавали интересы всей английской промышленности и торговли французскому правительству, т. е. правительству единственной страны, конкуренция которой была тогда опасной для англичан и во многих отношениях успешной, и т. д. И так как г-н Гизо повсюду опускает важнейшие моменты, то он ничего не может дать, кроме крайне неудовлетворительного и банального повествования о чисто политической стороне событий.

Великая загадка для г-на Гизо, — которую он в состоянии объяснить только особенной рассудительностью англичан, — загадка консервативного характера английской революции, объясняется длительным союзом между буржуазией и большей частью крупных землевладельцев, союзом, составляющим существенное отличие английской революции от французской, которая путем парцеллирования уничтожила крупное землевладение. Этот связанный с буржуазией класс крупных землевладельцев, — возникший, впрочем, уже при Генрихе VIII, — находился, в отличие от французского феодального землевладения 1789 г., не в противоречии, а, наоборот, в полном согласии с условиями существования буржуазии. Земельные владения этого класса представляли на деле не феодальную, а буржуазную собственность. Эти землевладельцы, с одной стороны, поставляли промышленной буржуазии необходимые для существования мануфактур рабочие руки, а с другой стороны, были способны придать сельскому хозяйству направление, соответствующее состоянию промышленности и торговли. Отсюда общность интересов землевладельцев с интересами буржуазии, отсюда их союз с ней.

С консолидацией конституционной монархии в Англии для г-на Гизо прекращается английская история. Все дальнейшее ограничивается для него приятной игрой в качели между тори и вигами, т. е. представляется ему чем-то вроде тех великих словесных турниров, которые происходили между г-ном Гизо и г-ном Тьером. В действительности же именно с консолидацией конституционной монархии начинается в Англии грандиозное развитие и преобразование буржуазного общества. Там, где г-н Гизо видит только тишину и спокойствие мирной идиллии, там в действительности развертываются самые острые конфликты, самые глубокие перевороты. Впервые при конституционной монархии мануфактура развилась неслыханным до того образом, чтобы затем уступить место крупной промышленности, паровой машине и гигантским фабрикам. Исчезают целые классы населения, вместо них появляются новые классы, с новыми условиями существования и с новыми потребностями. Зарождается новая, более могущественная буржуазия; в то время как старая буржуазия ведет борьбу с французской революцией, новая завоевывает себе мировой рынок. Она становится настолько всемогущей, что еще до того, как билль о реформе передал непосредственно в ее руки политическую власть, она заставляет своих противников издавать законы почти только в ее интересах и в соответствии с ее потребностями. Она завоевывает себе прямое представительство в парламенте и использует его для уничтожения последних остатков реальной силы, сохранившейся за землевладением. Наконец, в данный момент буржуазия занята тем, что разрушает до основания то пышное здание английской конституции, которое вызывает такое восхищение у г-на Гизо.

И в то время как г-н Гизо поздравляет англичан с тем, что у них отвратительные исчадия французской общественной жизни, республиканизм и социализм, не смогли потрясти основ единоспасающей монархии, в это самое время в Англии классовые противоречия в обществе достигают такой остроты, как ни в одной другой стране; здесь буржуазии, исключительной по своему богатству и производительным силам, противостоит пролетариат, сила и концентрация которого также не имеют себе равных. Таким образом, получается, что г-н Гизо восхваляет Англию за то, что в ней, под прикрытием конституционной монархии, получили развитие гораздо более многочисленные и гораздо более радикальные элементы социальной революции, чем во всех других странах мира, вместе взятых.

Там, где нити исторического развития Англии сходятся в один узел, которого г-н Гизо сам уже не может разрубить — хотя бы только для видимости — посредством чисто политической фразеологии, там он прибегает к религиозной фразеологии, к вооруженному вмешательству божества. Так, например, дух божий внезапно нисходит на армию и не дает Кромвелю провозгласить себя королем и т. д. От своей совести Гизо спасается при помощи бога, от непосвященной публики — при помощи стиля.

Поистине, не только les rois s'en vont {короли уходят. Ред.}, но также и les capacites de la bourgeoisie s'en vont {таланты буржуазии уходят. Ред.}.

Написано в феврале 1850 г.

Напечатано в журнале «Neue Rheinische Zeitung. Politisch-okonomische Revue» № 2, 1850 г.

Печатается по тексту журнала

Перевод с немецкого

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС ПЕРВЫЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ОБЗОР[129]

A tout seigneur, tout honneur! {По месту и почет. Ред.} Начнем с Пруссии.

Прусский король делает все возможное, чтобы довести до кризиса нынешнюю ситуацию, характеризуемую соглашением, которое дышит на ладан, компромиссом, не удовлетворяющим ни одну из сторон[130]. Он октроирует конституцию и после различных неприятностей создает две палаты, которые пересматривают эту конституцию. Чтобы придать конституции наиболее приемлемый для короны вид, палаты вычеркивают каждую статью, которая так или иначе может оказаться не по вкусу короне, полагая, что теперь король сразу присягнет конституции. Но не тут то было! Чтобы доказать палатам свою «королевскую добросовестность», Фридрих-Вильгельм сочиняет послание с новыми предложениями по «улучшению конституции», предложениями, принятие которых должно окончательно лишить упомянутый документ даже малейшей видимости так называемых конституционных гражданских гарантий[131]. Король надеется, что палаты отвергнут эти предложения, — ничуть не бывало. Если палаты обманулись в короне, то теперь они позаботились о том, чтобы корона обманулась в них. Палаты все принимают, все — и пэрство, и чрезвычайный суд, и ландштурм, и фидеикомиссы[132], — чтобы только их не разогнали по домам, чтобы только заставить, наконец, короля торжественно принести присягу конституции. Такова месть прусского конституционного буржуа.

Королю трудно будет придумать такое унижение, которое показалось бы палатам чрезмерным. В конце концов он будет считать себя вынужденным заявить, что «чем более свято для него клятвенное обещание, которое ему предстоит дать, тем ближе к сердцу он принимает возложенные на него богом обязанности по отношению к любезному отечеству» и тем менее его «королевская добросовестность» позволяет ему присягнуть конституции, предоставляющей ему все, а стране ничего.

Господа из блаженной памяти «Соединенного ландтага»[133], которые теперь опять собрались в палатах, потому так страшно боятся быть отброшенными на свои старые домартовские позиции, что они тогда снова окажутся перед революцией, которая, однако, на этот раз не принесет им никаких роз. К тому же в 1847 г. они еще были способны отклонить заем, предлогом для которого служила постройка восточной железной дороги, между тем как в 1849 г. они сначала фактически утвердили этот заем, а затем уже задним числом покорнейше просили о теоретическом праве утверждать ассигнования.

В то же самое время буржуазия вне палат тешится тем, что выносит в судах присяжных оправдательные приговоры лицам, обвиняемым в политических преступлениях, и проявляет таким образом свою оппозицию правительству. Так в этих процессах систематически компрометируют себя, с одной стороны, правительство, а с другой, демократия, представляемая обвиняемыми и аудиторией. Вспомним процесс «всегда конституционного» Вальдека, трирский процесс[134] и т. д.

На вопрос старого Арндта: «Что такое отечество немца?»[135] Фридрих-Вильгельм IV ответил: Эрфурт[136]. Не так трудно было дать пародию на «Илиаду» в «Войне мышей и лягушек»[137], но никто до сих пор еще не осмелился даже подумать о составлении пародии на «Войну мышей и лягушек». С эрфуртским планом ухитрились создать пародию даже на войну мышей и лягушек в соборе св. Павла. Разумеется, совершенно безразлично, действительно ли соберется в Эрфурте это неправдоподобное собрание или же его запретит православный царь, — так же безразлично, как и протест против его компетенции, для составления которого г-н Фогт, несомненно, войдет в соглашение с г-ном Венедеем. Вся эта выдумка представляет интерес лишь для тех глубокомысленных политиков, передовые статьи которых находят в вопросе о «Великой» или «Малой Германии» столь же неисчерпаемый, сколь необходимый источник, и для тех прусских буржуа, которые живут в блаженной вере, что в Эрфурте прусский король одобрит все именно потому, что в Берлине он все отверг.

Если «Национальное собрание» во Франкфурта должно быть с большей или меньшей точностью воспроизведено в Эрфурте, то старый Союзный сейм будет возрожден в виде «Interim»[138] и вместе с тем должен будет свестись к самому простому своему выражению, к австро-прусской союзной комиссии. Interim уже вступил в действие в Вюртемберге и в скором времени вступит в действие в Мекленбурге и в Шлезвиг-Гольштейне.

В то время как Пруссия в течение длительного срока кое-как сводила свой бюджет при помощи эмиссии бумажных денег, тайных займов в Seehandlung[139] и остатков в государственной казне и только теперь вынуждена пойти по пути займов, в Австрии государственное банкротство в полном разгаре. Дефицит в 155 млн. гульденов за первые 9 месяцев 1849 г., дефицит, который к концу декабря, вероятно, достигнет 210–220 млн.; полный подрыв государственного кредита внутри страны и за границей после того, как с треском провалилась попытка нового займа; полное истощение внутренних финансовых ресурсов — обыкновенных налогов, принудительных поборов, эмиссии бумажных денег; необходимость навязать совершенно истощенной стране новые налоги, вызванные безвыходностью положения, налоги, которые, как можно заранее предвидеть, вероятно, совсем не поступят, — вот те главные черты, в которых проявляется жестокая финансовая нужда в Австрии. Одновременно с этим все быстрее идет разложение австрийского государственного организма. Напрасно правительство противопоставляет этому процессу судорожные попытки централизации; дезорганизация достигла уже самых окраинных частей государства; Австрия становится невыносимой даже для самых варварских народов, главных столпов старой Австрии, для южных славян в Далмации, Хорватии и Банате, для «верных» граничар[140]. Остается еще только акт отчаяния, дающий некоторые шансы на спасение, — внешняя война; эта внешняя война, к которой Австрия неудержимо идет, должна быстро завершить ее полный распад.

Россия также не была достаточно богата, чтобы оплатить свою славу, которую она еще к тому же должна была купить за наличные деньги. Несмотря на свои прославленные золотые рудники на Урале и на Алтае, несмотря на неисчерпаемые сокровища в подвалах Петропавловской крепости, несмотря на производимую в Лондоне и Париже якобы по причине простого излишка денег скупку ценных бумаг, православный царь видит себя вынужденным не только заимствовать под различными фальшивыми предлогами 5000000 серебряных рублей из наличного запаса, хранящегося в Петропавловской крепости для обеспечения бумажных денег, и распорядиться о продаже своих ценных бумаг на парижской бирже, но и обратиться к недоверчивому лондонскому Сити с просьбой о ссуде в 30 миллионов рублей серебром.

В результате движения 1848 и 1849 гг. Россия оказалась настолько втянутой в европейскую политику, что она должна теперь возможно скорее осуществить свои старые планы относительно Турции, Константинополя, «этого ключа к ее дому»[141]. если она не хочет, чтобы они стали навсегда неисполнимыми. Успехи контрреволюции и растущая с каждым днем сила революционной партии в Западной Европе, внутреннее положение самой России и плохое состояние ее финансов принуждают ее к быстрым действиям. Мы недавно видели дипломатический пролог к этому новому лицедейству в восточном вопросе[142]; через несколько месяцев мы будем свидетелями самого действия.

Война с Турцией по необходимости является европейской войной. Это весьма кстати для святой Руси, которая таким образом приобретает возможность прочно утвердиться в Германии, энергично довести там до конца контрреволюцию, помочь Пруссии завоевать Невшатель и в конечном счете двинуться на центр революции — Париж.

Англия в такой европейской войне не может остаться нейтральной. Она должна выступить против России. А Англия для России самый опасный противник. Если сухопутные армии континента по море проникновения вглубь России неизбежно будут ослабевать, рассредоточиваясь по ее территории, если их продвижение за пределы восточной границы старой Польши должно почти полностью остановиться под угрозой повторения 1812 г., то Англия имеет возможность нанести удар России в ее самом уязвимом месте. Не говоря уже о том, что она может заставить шведов завоевать обратно Финляндию, для ее флота открыты Петербург и Одесса. Русский флот, как известно, является самым плохим в мире, а Кронштадт и Шлиссельбург не труднее взять, чем Сен-Жан-д'Акр и Сан-Хуан-де-Улуа[143]. Но без Петербурга и Одессы Россия представляет собой великана с отрубленными руками. К этому надо еще прибавить, что Россия как для сбыта своего сырья, так и для покупки продуктов промышленности не может обойтись без Англии даже в течение шести месяцев, что уже ясно обнаружилось во время наполеоновской континентальной блокады и что еще в гораздо большей степени имеет силу для настоящего времени. Отрезанная от английского рынка, Россия через несколько месяцев подверглась бы тяжелейшим потрясениям. Англия же, наоборот, не только может некоторое время обходиться без русского рынка, но и раздобыть все виды русского сырья на других рынках. Как мы видим, Россия, которой так боятся, вовсе не так опасна. Но немецкому бюргеру она должна казаться такой страшной, потому что она непосредственно подчиняет себе его государей и потому что он вполне правильно предчувствует, что полчища русских варваров в скором времени наводнят Германию и сыграют там до известной степени мессианскую роль.

Швейцария относится к Священному союзу вообще, как прусские палаты относятся к своему королю в частности. Разница лишь в том, что у Швейцарии хоть имеется козел отпущения, на котором она может вдвойне и втройне вымещать удары, получаемые ею от Священного союза, и вдобавок к тому, козел отпущения беззащитный, предоставленный ее милости или немилости, — немецкие эмигранты. Правда, часть швейцарских «радикалов» в Женеве, Ваадте, Берне протестовала против трусливой политики Союзного совета, трусливой и по отношению к Священному союзу, и по отношению к эмигрантам. Но, с другой стороны, верно также и то, что Союзный совет был прав, когда объявил свою политику «политикой огромного большинства швейцарского народа». При этом центральное правительство продолжает самым мирным образом проводить в области внутренней политики мелкие буржуазные реформы: установление единства таможенных пошлин, монеты, почты, мер и весов — реформы, которые обеспечивают ему одобрение мелкой буржуазии. Правда, оно не осмеливается провести в жизнь решение об отмене военных капитуляций, и теперь еще каждый день жители старых кантонов толпами направляются в Комо, чтобы там поступить на неаполитанскую военную службу[144]. Однако, несмотря на всю покорность и предупредительность по отношению к Священному союзу, Швейцарии все же угрожает неотвратимая буря. В первом опьянении после войны с Зондербундом и особенно после февральской революции обычно столь робкие швейцарцы дали себя увлечь на путь опрометчивых поступков. Они осмелились на ужасное дело, пожелали наконец стать независимыми; вместо гарантированной державами конституции 1814 г. они составили себе новую, они признали независимость Невшателя, вопреки договорам. За это они понесут наказание, несмотря на все реверансы, любезности и полицейские услуги. А раз Швейцария будет втянута в европейскую войну, положение ее окажется далеко не из приятных; ведь если Швейцария и нанесла оскорбление Священному союзу, то, с другой стороны, она предала и революцию.

Во Франции, где буржуазия сама в своих собственных интересах стала во главе реакции и где республиканская форма правления предоставляет этой реакции возможности для самого широкого и последовательного наступления, подавление революции осуществляется самым беззастенчивым и самым насильственным способом. За короткий месячный срок последовали удар за ударом: восстановление налога на вино, который прямо ведет к разорению половины сельского населения; циркуляр Опуля, делающий жандармов шпионами даже по отношению к чиновникам; закон о школьных учителях, на основании которого учителя начальных школ могут быть произвольно смещены префектами; закон об образовании, отдающий школы во власть попам, и закон о ссылке в колонии, в котором буржуазия проявляет всю свою ненасытную жажду мести по отношению к июньским инсургентам и, за отсутствием других способов казни, подвергает их убийственному действию алжирского климата. Мы уж не говорим о многочисленных высылках даже невиннейших иностранцев, которые все еще не прекращаются с 13 июня.

Целью этой свирепой буржуазной реакции является, конечно, восстановление монархии. Но монархическая реставрация встречает значительное препятствие в лице самих претендентов, которых несколько, и тех партий, которые поддерживают их внутри страны. Легитимисты и орлеанисты, две наиболее сильные монархические партии, приблизительно уравновешивают друг друга; третья партия, бонапартистская, значительно слабее. Луи-Наполеон, несмотря на свои семь миллионов голосов, не имеет даже настоящей партии, у него есть только клика. Он, который при проведении общей реакционной политики всегда пользуется поддержкой большинства палаты, оказывается покинутым, как только выступают его особые интересы как претендента, покинутым не только большинством палаты, но даже своими министрами, которые каждый раз уличают его во лжи и тем не менее принуждают его письменно заявлять на следующий день, что они пользуются его доверием. Раздоры, возникающие между ним и большинством, какие бы серьезные последствия они ни имели, до сих пор являются поэтому лишь комическими эпизодами, в которых президент республики каждый раз играет только роль обманутого. При этом само собой разумеется, что каждая из монархических партий на свой страх и риск тайно конспирирует со Священным союзом. Газета «Assemblee Nationale» настолько бесстыдна, что открыто пугает народ русскими. В настоящее время имеется уже достаточно фактов, говорящих о том, что Луи-Наполеон строит козни вместе с Николаем.

По мере усиления реакции растут, конечно, и силы революционной партии. Огромная масса сельского населения, разоренная последствиями парцелляции земли, бременем налогов и чисто фискальным и вредоносным, даже с буржуазной точки зрения, характером большей части налогов, разочаровалась в обещаниях Луи-Наполеона и реакционных депутатов, бросилась в объятия революционной партии и заявляет о своей приверженности к социализму, правда, пока еще очень примитивному и буржуазному. Насколько революционно настроены даже наиболее легитимистские департаменты, доказывают последние выборы в департаменте Гар, центре роялизма и «белого террора» в 1815 г., где теперь был выбран «красный»[145]. Мелкая буржуазия, угнетаемая крупным капиталом, который опять занимает и в торговле, и в политике совершенно такое же положение, как при Луи-Филиппе, последовала за сельским населением. Перемена так велика, что даже предатель Марраст и газета бакалейных лавочников «Siecle» должны были высказаться за социалистов. Отношение различных классов друг к другу, иным выражением которого является взаимоотношение политических партий, в настоящее время почти такое же, каким оно было 22 февраля 1848 года. Только теперь речь идет о других вещах, рабочие гораздо более сознательны, и, кроме того, в движение втянут и завоеван для революции класс, остававшийся до сих пор политически безжизненным, класс крестьян.

В этом кроется необходимость для господствующей буржуазии попытаться возможно скорее упразднить всеобщее избирательное право; и эта необходимость в свою очередь является залогом скорой победы революции, даже если отвлечься от международных отношений.

О том, какое в общем создалось напряженное положение, можно судить уже по комическому законопроекту народного представителя Прадье, который пытается предотвратить государственные перевороты и революции при помощи декрета Национального собрания, насчитывающего до 200 параграфов. А как мало финансовая аристократия доверяет здесь, как и в других столицах, внешне восстановленному «порядку», можно видеть из того, что различные ветви династии Ротшильдов несколько месяцев тому назад продлили компанейское соглашение только на один год — неслыханно короткий период в анналах крупной торговли.

В то время как континент в течение последних двух лет был занят революциями, контрреволюциями и неразрывно с ними связанными нескончаемыми ораторскими упражнениями, промышленная Англия преуспевала в совершенно другой области: она переживала промышленное процветание. Разразившийся in due course {в положенный срок. Рвд.} осенью 1845 г. торговый кризис дважды был прерван — в начале 1846 г. благодаря решениям парламента о свободе торговли[146] и в начале 1848 г. — февральской революцией. Масса товаров, давивших на заокеанские рынки, за этот промежуток времени постепенно нашла сбыт. К тому же, февральская революция устранила именно на этих рынках конкуренцию континентальной промышленности, между тем как английская промышленность потеряла на разорении континентального рынка немногим больше того, что она и без того потеряла бы в дальнейшем ходе кризиса. Февральская революция, которая временно почти совершенно приостановила деятельность континентальной промышленности, тем самым помогла англичанам довольно легко пережить год кризиса, в значительной мере содействовала ликвидации скопившихся запасов на заокеанских рынках и сделала возможным новый подъем промышленности весной 1849 года. Этот подъем, который, впрочем, распространился также и на значительную часть континентальной промышленности, достиг за последние три месяца такого уровня, что, по утверждению фабрикантов, они никогда не переживали такого хорошего времени, — утверждение, которое всегда делается накануне кризиса. Фабрики завалены заказами и работают усиленным темпом, изыскиваются всякие средства, чтобы обойти билль о десятичасовом рабочем дне и выиграть новые часы труда. Новые фабрики в большом количестве строятся во всех частях промышленных округов, а старые — расширяются. Наличные деньги устремляются на рынок, незанятый капитал хочет воспользоваться моментом всеобщей наживы, дисконт питает спекуляцию, устремляется в производство или в торговлю сырьем, почти все товары повышаются в цене абсолютно, и все без исключения — относительно. Одним словом, Англия осчастливлена «процветанием» в его наиболее полном выражении, и спрашивается только, как долго продлится это упоительное время. Во всяком случае не очень долго. Многие из крупнейших рынков, в частности Ост-Индия, уже почти переполнены. Даже теперь товары предпочтительно вывозятся не столько на действительно крупные рынки, сколько на базы мировой торговли, с которых товары могут быть направлены на наиболее благоприятные рынки. При том колоссальном увеличении производительных сил, которое наблюдалось в английской промышленности в 1846–1847 гг. и особенно в 1849 г. по сравнению с 1843–1845 гг. и которое все еще продолжается и сейчас, остающиеся еще рынки, в особенности северо- и южноамериканские, а также австралийские, скоро точно так же будут переполнены. А при первых известиях об этом переполнении одновременно начнется «паника» в сфере спекуляции и в производстве — может быть, уже в конце весны, самое позднее в июле или в августе. Но этот кризис, благодаря тому, что он должен совпасть с большими событиями на континенте, будет иметь совершенно другие результаты, чем все предыдущие. Если до сих пор каждый кризис был сигналом к новому успеху промышленной буржуазии, к новой ее победе над землевладением и над финансовой буржуазией, то этот кризис будет началом современной английской революции, революции, в которой Кобден возьмет на себя роль Неккера.

Мы переходим теперь к Америке. Самым важным событием здесь, еще более важным, чем февральская революция, является открытие калифорнийских золотых приисков. Уже теперь, спустя всего восемнадцать месяцев, можно предвидеть, что это открытие будет иметь гораздо более грандиозные результаты, чем даже открытие Америки. В течение трехсот тридцати лет вся торговля Европы с Тихим океаном с трогательным долготерпением велась на путях вокруг мыса Доброй Надежды или вокруг мыса Горна. Все предложения прорыть Панамский перешеек разбивались о мелочное соперничество занимающихся торговлей стран. Прошло всего восемнадцать месяцев со времени открытия калифорнийских золотых приисков, а янки уже приступили к сооружению железной дороги, большой сухопутной дороги и канала от Мексиканского залива; уже регулярно ходят пароходы из Нью-Йорка в Чагрес, из Панамы в Сан-Франциско; торговля Тихого океана уже концентрируется в Панаме, а путь вокруг мыса Горна устарел. Побережье, простирающееся на 30 градусов широты, одно из прекраснейших и плодороднейших мест в мире, до сих пор почти необитаемое, превращается у нас на глазах в богатую, цивилизованную страну, густо населенную представителями всех племен и народов, от янки до китайцев, от негров до индейцев и малайцев, от креолов и метисов до европейцев. Калифорнийское золото потоками разливается по Америке и азиатскому берегу Тихого океана и втягивает даже самые непокорные варварские народы в мировую торговлю, в цивилизацию. Во второй раз мировая торговля получает новое направление. То, что в древности представляли собой Тир, Карфаген и Александрия, в средние века Генуя и Венеция, чем до сих пор были Лондон и Ливерпуль — центрами мировой торговли, — этим становятся теперь Нью-Йорк и Сан-Франциско, Сан-Хуан в Никарагуа {Имеется и инду порт Сан-Хуан-дель-Сур. Ред.} и Леон, Чагрес и Панама.

Средоточием мировых сношений в средние века была Италия, в новейшее время Англия, теперь же таким центром становится южная половина североамериканского полуострова. Промышленность и торговля старой Европы должны употребить огромные усилия, если не хотят прийти в такой же упадок, в каком находятся промышленность и торговля Италии с XVI столетия, если они не хотят, чтобы Англия и Франция превратились в то, чем являются в настоящее время Венеция, Генуя и Голландия. Через несколько лет мы будем иметь постоянную пароходную линию, связывающую Англию с Чагресом, а Чагрес и Сан-Франциско с Сиднеем, Кантоном и Сингапуром. Благодаря калифорнийскому золоту и неутомимой энергии янки оба побережья Тихого океана скоро будут так же густо населены, так же открыты для торговли, так же развиты в промышленном отношении, как теперь побережье от Бостона до Нового Орлеана. И тогда Тихий океан будет играть такую же роль, какую теперь играет Атлантический океан, а в древности и в средние века Средиземное море, — роль великого водного пути для мировых сношений; а Атлантический океан будет низведен до роли внутреннего моря, какую теперь играет Средиземное море. Единственным условием, при котором европейские цивилизованные страны смогут не впасть в такую же промышленную, торговую и политическую зависимость, в какой в настоящее время находятся Италия, Испания и Португалия, является социальная революция; эта революция, пока еще не поздно, преобразует способ производства и обмена в соответствии с порождаемыми современными производительными силами потребностями самого производства, и сделает, таким образом, возможным создание новых производительных сил, которые обеспечат превосходство европейской промышленности и тем самым уравновесят невыгоды географического положения.

В заключение еще характерный курьез, привезенный из Китая известным немецким миссионером Гуцлаффом. Медленно, но постоянно увеличивающееся перенаселение страны давно уже сделало тамошние общественные условия очень тяжелыми для огромного большинства нации. Затем явились англичане и силой добились установления для себя свободы торговли в пяти гаванях. Тысячи английских и американских судов направились в Китай, и в скором времени страна была переполнена дешевыми британскими и американскими фабричными изделиями. Китайская промышленность, покоящаяся на ручном труде, не выдержала конкуренции с машиной. Непоколебимая Срединная империя пережила социальный кризис. Налоги перестали поступать, государство оказалось на грани банкротства, население массами пауперизировалось, начало возмущаться, отказывалось подчиняться, избивало и убивало мандаринов императора и буддийских монахов. Страна-де очутилась на краю гибели и ей даже угрожает насильственная революция. Но хуже того. Среди мятежного плебса выступили люди, которые указывали на бедность одних, на богатство других, которые требовали иного распределения имуществ, требовали и теперь еще требуют полного уничтожения частной собственности. Когда г-н Гуцлафф после двадцатилетнего отсутствия опять попал в среду цивилизованных людей и европейцев, он услышал разговоры о социализме и спросил, что это значит. Когда ему объяснили, он с испугом воскликнул:

«Значит, я никуда не могу уйти от этого пагубного учения? Ведь именно это с некоторых пор проповедуется многими из черни в Китае!»

Пусть китайский социализм имеет столько же общего с европейским, сколько китайская философия с гегелевской. Все же отрадно, что самая древняя и самая прочная империя в мире под воздействием тюков ситца английских буржуа за восемь лет очутилась накануне общественного переворота, который, по всяком случае, должен иметь чрезвычайно важные результаты для цивилизации. Когда наши европейские реакционеры в предстоящем им в близком будущем бегстве в Азию доберутся, наконец, до Китайской стены, к вратам, которые ведут к архиреакционной и архиконсервативной твердыне, то, как знать, не прочтут ли они там надпись:

REPUBLIQUE CHINOISE LIBERTE, EGALITE, FRATERNITE{24}

Лондон, 31 января 1850 г.

Желания прусской буржуазии исполнены: «человек чести» поклялся в верности конституции под тем условием, что ему «будет дана возможность править при этой конституции». И за несколько дней, протекших с 6 февраля, буржуа в палатах уже полностью выполнили это его желание. До 6 февраля они говорили: мы должны делать уступки, чтобы только добиться от короля присяги конституции; когда присяга будет принесена, мы сможем выступать совсем иначе. После 6 февраля они говорят: конституция скреплена присягой, у нас есть все возможные гарантии, мы можем, стало быть, совершенно спокойно делать уступки. Восемнадцать миллионов на военные приготовления — на мобилизацию 500000 солдат против неизвестного и по сей час врага — утверждены почти единогласно, без прений, без оппозиции; бюджет вотируется в четыре дня, все правительственные проекты проходят через палаты во мгновение ока. Как видите, у немецкой буржуазии попрежнему нет недостатка в трусости и в предлогах для этой трусости.

Прусскому королю эти благонамеренные палаты дали полную возможность убедиться в преимуществах конституционной системы перед абсолютистской, в ее преимуществах не только для управляемых, но и для правителей. Если припомнить финансовые затруднения 1842–1848 гг. — тщетные попытки получить ссуду через Seehandlung и через банк, отказы Ротшильда, отклоненный Соединенным ландтагом заем, истощение казначейства и государственных касс — и если сравнить со всем этим финансовое раздолье 1850 г. — три бюджета с дефицитом в семьдесят миллионов, покрытым с согласия палат, массовый выпуск облигаций и казначейских билетов, правительство в лучших отношениях с банком, чем оно было когда-либо с Seehandlung, и вдобавок еще тридцать четыре миллиона вотированных займов в запасе — какой контраст!

Судя по словам военного министра, прусское правительство считает весьма вероятным наступление событий, которые могут заставить его мобилизовать всю свою армию в интересах европейского «порядка и спокойствия». Этим заявлением Пруссия достаточно громко и отчетливо возвестила о своем возвращении в лоно Священного союза. Против какого врага затевается новый крестовый поход, совершенно ясно. Центр анархии и переворотов, французский Вавилон, должен быть уничтожен. Будет ли нападение произведено прямо на Францию или же ему будут предшествовать диверсии против Швейцарии и Турции, это будет в значительной мере зависеть от развития событий в Париже. Во всяком случае, прусское правительство имеет теперь средства на то, чтобы увеличить число своих солдат в течение двух месяцев со 180000 до 500000; 400000 русских стоят наготове в Польше, на Волыни и в Бессарабии; Австрия имеет под ружьем по меньшей мере 650000 человек. Только чтобы прокормить эти огромные воинские массы, России и Австрии придется начать завоевательную войну еще в текущем году. А что касается первого направления этого похода, то о нем свидетельствует один только что опубликованный любопытный документ.

«Schweizerische National-Zeitung» в одном из своих последних номеров публикует составленный якобы австрийским генералом Шёнхальсом меморандум, в котором содержится полный план вторжения в Швейцарию. Основные моменты этого плана следующие:

Пруссия стягивает около 60000 человек на Майне, вблизи от железных дорог; один корпус, состоящий из гессенцев, баварцев и вюртембержцев, концентрируется частью под Ротвейлем и Тутлингеном, частью под Кемптеном и Меммингеном. Австрия выставляет 50000 человек в Форарльберге и в направлении на Инсбрук и формирует второй корпус в Италии, между Сесто-Календе и Лекко. Тем временем Швейцарию убаюкивают дипломатическими переговорами. Как только наступает момент для нападения, пруссаки быстро перебрасывают свои части по железной дороге в Лёррах, небольшие отряды — в Донауэшинген; австрийцы стягиваются близ Брегенца и Фельдкирха, а итальянская армия близ Комо и Лекко. Одна бригада остается близ Варесе и угрожает Беллинцоне. Послы вручают ультиматум и покидают страну. Военные действия начинаются; главный предлог — восстановить союзную конституцию 1814 г. и независимость кантонов Зондербунда. Самое нападение ведется концентрически на Люцерн. Пруссаки двигаются через Базель к реке Ааре, австрийцы через Санкт-Галлен и Цюрих к реке Лиммат. Первые занимают территорию от Золотурна до Цурцаха, последние от Цурцаха через Цюрих до Уцнаха. Одновременно 15000 австрийцев прорываются через Кур на Шплюген и соединяются с итальянским корпусом, после чего они вместе наступают через долину Верхнего Рейна на Сен-Готар, в свою очередь соединяются здесь с прошедшим через Варесе и Беллинцону корпусом и поднимают восстание в старых кантонах. Тем временем наступление главных армий, к которым у Шафхаузена присоединяются более мелкие отряды, и завоевание Люцерна отрезают эти кантоны от западной Швейцарии и таким образом отделяют овец от козлищ. Одновременно Франция, обязанная по «тайному договору от 30 января» выставить 60000 человек у Лиона и Кольмара, занимает Женеву и Юру под тем же предлогом, под каким она заняла Рим. В результате Берн уже нельзя больше удерживать и «революционное» правительство вынуждено либо тотчас же капитулировать, либо погибнуть от голода со своими войсками в Бернских Альпах.

Как видите, план совсем не так плох. Он тщательно учитывает территориальные условия, он предлагает занять сначала более равнинную и плодородную северную Швейцарию и взять соединенными силами единственную серьезную позицию, которая там имеется, позицию за реками Ааре и Лиммат. Достоинство плана состоит в том, что он предлагает отрезать швейцарскую армию от ее житницы, временно оставив в ее руках более трудно проходимую горную область. Он может поэтому быть приведен в исполнение еще в начале весны, и чем раньше он будет осуществлен, тем труднее будет положение оттесненных в горы швейцарцев.

Опубликован ли рассматриваемый документ против воли его авторов или же он составлен специально для того, чтобы его нашла и обнародовала какая-нибудь швейцарская газета, это трудно решить, опираясь на одни лишь изложенные в нем соображения. В последнем случае цель его могла заключаться только в том, чтобы, заставив швейцарцев опустошить свою казну быстрой и широкой мобилизацией, сделать их более послушными Священному союзу и вообще ввести в заблуждение общественное мнение насчет намерений союзников. То обстоятельство, что военные приготовления России и Пруссии и планы войны с Швейцарией так усердно выставляются сейчас напоказ, говорит как будто в пользу этого предположения. Такое же впечатление оставляет одно место в самом меморандуме, рекомендующее проводить все операции с максимальной быстротой, чтобы захватить возможно большую территорию, прежде чем местные контингенты будут стянуты и смогут выступить. Однако столько же внутренних оснований можно привести и в пользу подлинности меморандума как действительно предлагаемого плана вторжения в Швейцарию.

Одно несомненно: Священный союз выступит еще в этом году либо сперва против Швейцарии или Турции, либо прямо против Франции, и в обоих случаях судьба Союзного совета предрешена. Кто бы ни вошел первым в Берн — Священный союз или революция, — Союзный совет сам предрешил свою гибель своим трусливым нейтралитетом. Контрреволюция не может довольствоваться его уступками ввиду его более или менее революционного происхождения; революция ни минуты не сможет потерпеть существование такого предательского и трусливого правительства в сердце Европы, в окружении трех стран, наиболее втянутых в движение. Поведение швейцарского Союзного совета являет самый разительный и, будем надеяться, последний пример того, что представляет собой мнимая «независимость» и «самостоятельность» малых государств в окружении современных великих держав.

Написано 31 января — февраль 1850 г.

Напечатано в журнале «Neue Rheinische Zeitung. Politisch-okonomische Revue» № 2, 1850 г.

Печатается по тексту журнала

Перевод с немецкого

Ф. ЭНГЕЛЬС

ВОПРОС О ДЕСЯТИЧАСОВОМ РАБОЧЕМ ДНЕ[147]

Борцы за интересы рабочего класса в ответ на аргументы фритредерской буржуазии, так называемой «манчестерской школы»[148], обычно ограничивались лишь негодующим разоблачением безнравственного и бесстыдно своекорыстного характера ее доктрин. Рабочий, униженный, задавленный, физически надорванный и духовно опустошенный надменным классом сребролюбивых фабричных лордов, — этот рабочий был бы, конечно, вполне достоин своей участи, если бы он не приходил в возмущение всякий раз, когда ему хладнокровно заявляют, что он навеки обречен быть машиной, вещью, с которой ее владелец может обращаться как ему заблагорассудится к вящей славе капитала и быстрейшему его накоплению, когда ему заявляют, что только при этом условии может быть обеспечено «могущество его страны» и дальнейшее существование самого рабочего класса. Не будь этого чувства страстного, революционного негодования, не было бы надежды на освобождение пролетариата. Но одно дело — поддерживать дух мужественного сопротивления среди рабочих, а другое — отвечать их врагам в публичных спорах. Здесь одним негодованием, одним лишь взрывом возмущения, как бы справедливо все это ни было, ничего не сделаешь — тут нужны аргументы. И не подлежит сомнению, что даже в спокойной обстоятельной дискуссии, даже в своей излюбленной области, в политической экономии, фритредерская школа может легко быть разбита защитниками пролетарских интересов.

Что касается наглого и бесстыдного утверждения фабрикантов-фритредеров, что существование современного общества зависит от того, смогут ли они и впредь накапливать богатства за счет крови и пота рабочих, то мы ограничимся одним замечанием. Во все периоды истории огромное большинство народа служило в той или другой форме простым орудием для обогащения привилегированной кучки. Однако во все прошлые эпохи эта система высасывания крови действовала, прикрываясь различными моральными, религиозными и политическими предлогами: священники, философы, юристы и государственные деятели твердили народу, что он обречен на нищету и голод ради своего собственного блага, потому что таково веление бога. Теперь же, наоборот, фритредоры дерзко заявляют: «Вы, рабочие, — рабы и рабами останетесь, потому что только благодаря вашему рабству мы можем приумножать свое богатство и благополучие, потому что мы, господствующий класс этой страны, не сможем продолжать господствовать, если вы перестанете быть рабами». Итак, тайна угнетения теперь, наконец, раскрылась; теперь, благодаря фритредерам, народ может, наконец, ясно осознать свое положение; теперь, наконец, вопрос поставлен прямо и недвусмысленно: либо мы, либо вы! И поэтому, так же как фальшивому другу мы предпочитаем открытого врага, так лицемерному аристократу-филантропу мы предпочитаем наглого фритредера, лорду Эшли предпочитаем квакера Брайта.

Билль о десятичасовом рабочем дне прошел после долгой и ожесточенной борьбы, тянувшейся в течение сорока лет в парламенте, в избирательных кампаниях, в печати, на каждой фабрике и в каждой мастерской в промышленных районах. С одной стороны, рисовали самые душераздирающие картины: рассказывали о детях, задержанных в своем развитии и замученных до смерти, о женщинах, оторванных от своих очагов и малых детей, о целых поколениях, страдавших неизлечимыми болезнями, о массе человеческих жизней, принесенных в жертву, и о разбитом человеческом счастье в масштабе целой страны — и все это ради обогащения ничтожной кучки лиц, и без того уже слишком богатых. И в этом не было ни капли вымысла; все это были факты, упрямые факты. Тем не менее никто не решался потребовать уничтожения этой гнусной системы; речь шла только о том, чтобы до некоторой степени ограничить ее действие. А с другой стороны, выступал холодный, бессердечный политико-эконом, платный слуга тех, кто наживался на этой системе, и доказывал посредством цепи умозаключений, столь же неопровержимых и точных, как тройное правило, что под страхом «разорения страны» существующий порядок должен оставаться неизменным.

Надо признать, что защитники фабричных рабочих совершенно не умели опровергать аргументы экономистов и даже очень редко решались пускаться с ними в споры. Объясняется это тем, что при существующем общественном строе, когда капитал сосредоточен в руках немногих, которым бесчисленное множество вынуждено продавать свой труд, каждый из этих аргументов является фактом, столь же неопровержимым, как факты, приводимые противной стороной. Да, при существующем общественном строе Англия, со всеми классами своего населения, целиком зависит от процветания своей промышленности, а это процветание целиком зависит при существующем строе от самой неограниченной свободы купли и продажи, от извлечения максимально возможной прибыли из всех ресурсов страны.

Да, единственное средство обеспечить подобное процветание промышленности, от которого теперь зависит самое существование империи, заключается при существующем строе в том, чтобы с каждым годом производить больше при меньших издержках. А как производить больше, сокращая издержки? Для этого нужно, во-первых, заставить орудия производства [the instrument of production] — машины и рабочих — работать в этом году больше, чем в предыдущем; во-вторых, заменять принятый до сих пор метод производства новым, более совершенным, т. е. заменять людей усовершенствованными машинами; в-третьих, снижать затраты на рабочего, снижая стоимость его содержания (свободная торговля хлебом и т. д.) или просто снижая его заработную плату до предельно низкого уровня. Следовательно, во всех случаях теряет рабочий; следовательно, спасение Англии может быть куплено только ценой гибели ее рабочих! Таково положение, таковы неизбежные следствия, к которым привели Англию успехи техники, накопление капитала и вытекающая отсюда конкуренция внутри страны и вне ее.

Билль о десятичасовом рабочем дне, рассматриваемый сам по себе и как конечная цель, был, таким образом, несомненно ложным шагом, нецелесообразным и даже реакционным мероприятием, носящим в себе зародыш своего собственного уничтожения[149]. Билль, с одной стороны, не разрушал существующего общественного строя, и, с другой, не благоприятствовал его развитию. Вместо того чтобы форсировать развитие этого строя до крайних пределов, до той точки, когда все ресурсы господствующего класса окажутся исчерпанными и когда переход господства к другому классу, когда социальная революция станет неизбежной, — вместо этого билль о десятичасовом рабочем дне стремился насильно вернуть общество к уже пройденной стадии, давно уступившей место современному строю. Это становится совершенно очевидным, если только взглянуть на те партии, которые провели билль через парламент вопреки оппозиции фритредеров. Уж не рабочий ли класс добился этого закона своими волнениями, своим угрожающим поведением? Нет, конечно. Если бы это было так, рабочие уже давным-давно завоевали бы себе Хартию[150]. К тому же те лица из рабочей среды, которые стали во главе движения за сокращение рабочего дня, отнюдь не были страшными революционерами. Это были по большей части умеренные и респектабельные люди, преданные церкви и престолу. Они держались в стороне от чартизма и склонялись в большинстве случаев к своего рода сентиментальному торизму. Они никогда не внушали страха ни одному правительству. Билль о десятичасовом рабочем дне был проведен реакционными противниками свободной торговли, представителями интересов землевладельцев, финансистов, колониальных и судоходных компаний — коалицией аристократии и тех частей буржуазии, которые сами боялись господства фабрикантов-фритредеров. Не провели ли они этот закон из какого-нибудь сочувствия к народу? Нисколько. Они жили и живут грабежом народа. Они ничуть не лучше, чем фабриканты, хотя менее откровенны и более сентиментальны. Но они не хотели, чтобы фабриканты их вытеснили, и поэтому из ненависти к ним провели этот закон, который должен был обеспечить им народные симпатии и заодно приостановить быстрый рост социального и политического могущества фабрикантов. Принятие билля о десятичасовом рабочем дне доказало не силу рабочего класса, а только то, что фабриканты были еще недостаточно сильны, чтобы добиться того, чего хотели.

С тех пор фабриканты фактически обеспечили себе господствующее положение, добившись через парламент проведения фритредерских принципов в области хлебной торговли и мореплавания. Интересы землевладельцев и судоходных компаний были принесены в жертву' восходящей звезде фабрикантов. И чем сильнее становились фабриканты, тем больше тяготили их оковы билля о десятичасовом рабочем дне. Они стали открыто нарушать его: они восстановили систему смен, они заставили министра внутренних дел издать циркуляры, предписывающие фабричным инспекторам игнорировать это нарушение закона; и, наконец, когда ввиду возрастающего спроса на их товары замечания некоторых докучливых инспекторов стали для них нестерпимы, они перенесли вопрос в Суд казначейства, который одним-единственным приговором целиком аннулировал билль о десятичасовом рабочем дне[151].

Так плоды сорокалетней агитации были уничтожены в один день благодаря растущей силе фабрикантов, которым для этого достаточно было кратковременного «процветания» и «повышения спроса»; а английские судьи доказали, что они в такой же мере, как священники, адвокаты, государственные деятели и политико-экономы лишь платные слуги господствующего класса, будь то класс земельных лордов, или финансовых лордов, или фабричных лордов.

Значит ли это, что мы против билля о десятичасовом рабочем дне, что мы за сохранение этой отвратительной системы наживания денег на костях и крови женщин и детей? Нет, конечно. Мы не только ничуть не против, но мы думаем даже, что в первый же день после взятия им политической власти рабочему классу предстоит принять для охраны женского и детского труда еще гораздо более решительные меры, чем билль о десятичасовом или даже о восьмичасовом рабочем дне. Но мы утверждаем, что билль в том виде, в каком он был проведен в 1847 г., был проведен не рабочими, а их временными союзниками — реакционными классами общества — и что, поскольку за ним не последовали никакие дальнейшие шаги по коренной ломке отношений между капиталом и трудом, он явился несвоевременной, несостоятельной и даже реакционной мерой.

Но пусть билль о десятичасовом рабочем дне больше не существует, рабочий класс все же останется в выигрыше в этом деле. Рабочих не должно смутить кратковременное ликование фабрикантов, в конечном счете ликовать будут рабочие, а фабриканты будут плакать. И вот почему.

Во-первых. Время и усилия, тратившиеся столько лет на агитацию за билль о десятичасовом рабочем дне, не пропали даром, хотя их непосредственные результаты сведены на нет. Участие в этой агитации дало рабочим могущественное средство для ознакомления друг с другом, для уразумения своего положения в обществе и своих интересов, для собственной организации и для осознания своей силы. Рабочий, прошедший через эту агитацию, уже не тот, каким он был до того; и весь рабочий класс в целом, пройдя через нее, сделался в сто раз более сильным, более просвещенным и лучше — организованным, чем он был раньше. Он был скоплением одиночек, не знавших Друг друга, не связанных никакими общими узами; теперь он стал могущественным и сознающим свою силу единым целым [body], которое уже признано как «четвертое сословие», и скоро станет первым.

Во-вторых. Рабочий класс убедился на опыте, что никакое прочное улучшение его положения не может быть добыто для него другими, но что он сам должен добыть его, прежде всего посредством завоевания политической власти. Рабочие должны теперь понять, что им никогда не будет обеспечено улучшение их социального положения, пока они не добьются всеобщего избирательного права, которое даст им возможность провести рабочее большинство в палату общин. С этой точки зрения прекращение действия билля о десятичасовом рабочем дне принесет огромную пользу демократическому движению.

В-третьих. Фактическая отмена закона 1847 г. вовлечет фабрикантов в такую лихорадку перепроизводства, что кризисы последуют один за другим и что очень скоро все средства и ресурсы современной системы будут исчерпаны и сделают неизбежной революцию, которая быстро приведет к политическому и социальному господству пролетариев, преобразуя общество гораздо более коренным образом, чем революции 1793 и 1848 годов. Мы уже видели, что существующий общественный строй неразрывно связан с господством промышленных капиталистов и что это господство зависит в свою очередь от возможности непрерывного расширения производства при одновременном снижении его издержек. Но это расширение производства имеет известный предел: оно не может выйти из рамок существующих рынков. Когда это происходит, возникает кризис, влекущий за собой разорение, банкротство и нищету. Было немало таких кризисов, с которыми до сих пор благополучно справлялись благодаря открытию новых рынков (китайского в 1842 г.) или лучшему освоению старых и посредством снижения издержек производства (например, посредством введения свободной торговли хлебом). Но и это имеет свой предел. Новых рынков теперь уже не откроешь, а для дальнейшего снижения заработной платы остается только одно средство — радикальная финансовая реформа и сокращение налогов путем аннулирования национального долга. А если у фритредерских фабрикантов не хватит мужества пойти до конца по этому пути или же если это временное средство тоже в известный момент будет исчерпано, ну, тогда их ждет гибель от избытка. Ведь ясно, что без возможности дальнейшего расширения рынков при системе, которая требует непрерывного расширения производства, господству фабрикантов наступает конец. Что же будет дальше? «Всеобщее разорение и хаос», — говорят фритредеры. Социальная революция и господство пролетариата, — утверждаем мы.

Рабочие Англии! Если вас, ваших жен и детей снова ждет «капкан» тринадцатичасового рабочего дня, не приходите в отчаяние. Эту чашу надо испить, как она ни горька. Чем скорее вы пройдете через это, тем лучше. Ваши надменные хозяева, будьте в этом уверены, сами вырыли себе могилу, добившись того, что они называют «победой» над вами. Фактическая отмена билля о десятичасовом рабочем дне является событием, которое существенно ускорит наступление часа вашего освобождения. Ваши братья, французские и немецкие рабочие, никогда не довольствовались требованием десятичасового рабочего дня. Они всегда стремились к полному освобождению от тирании капитала. И если в отношении техники, производственной квалификации и сравнительной численности вы располагаете гораздо большими возможностями для своего освобождения и для производства достаточного количества благ для вас всех, — вы, конечно, не будете довольствоваться мелкими подачками. Так не требуйте больше «охранительных мер в интересах труда», а смело приступайте к немедленной борьбе за такое политическое и социальное господство пролетариата, которое даст вам возможность самим охранять свой труд.

Написано Ф. Энгельсом в середине февраля 1850 г.

Печатается по тексту журнала

Напечатано в журнале «The Democratic Review», март 1850 г.

Перевод с английского