Собрание сочинений, том 7

С первого дня своего правления г-н Брентано делал все для того, чтобы удержать движение в мещанских рамках, из которых оно почти не пыталось выходить. Под охраной гражданского ополчения Карлсруэ, преданного великому герцогу, — того самого гражданского ополчения, которое еще за день до того сражалось против восставших, — он вступил в помещение палаты сословных представителей[86], чтобы оттуда сдерживать движение. Возвращение в строй дезертировавших солдат происходило с величайшей медлительностью, не быстрее производилась реорганизация батальонов. Зато немедленно вооружили мангеймских разоруженных мещан, о которых все знали, что они не будут сражаться, и которые после сражения при Вагхёйзеле даже присоединились в большинстве своем к драгунскому полку, предавшему Мангейм. О движении на Франкфурт или Штутгарт, о распространении восстания на Нассау или Гессен не было даже речи. Как только подобное предложение вносилось, оно немедленно отвергалось, как это было с предложением Зигеля. Предложение о выпуске бумажных денег было бы расценено как государственное преступление, как коммунистическое предложение. Из Пфальца посылали посла за послом; они сообщали, что Пфальц лишен вооружения, не имеет ни ружей, не говоря уже об артиллерии, ни боевых припасов и нуждается во всем, что необходимо для развития восстания и, в частности, для занятия крепостей Ландау и Гермерсгейма; но от г-на Брентано ничего нельзя было добиться. Пфальц предлагал немедленно учредить общее военное командование и даже объединить обе области под властью единого общего правительства. Но все эти меры оттягивались и тормозились. Единственное, чего Пфальц смог добиться, насколько я знаю, была небольшая денежная поддержка; впоследствии, когда было уже слишком поздно, прибыли восемь орудий с небольшим количеством боевых припасов, без прислуги и запряжки, и, наконец, по прямому приказу Мерославского, один баденский батальон и две мортиры, из которых одна, если память мне не изменяет, сделала один выстрел.

Это затягивание и отклонение необходимейших мероприятий, которые могли бы содействовать распространению восстания, уже означало предательство всего движения. Во внутренних вопросах господствовала та же бездеятельность. Об отмене феодальных повинностей не было и речи; г-н Брентано отлично знал, что среди крестьянства, особенно в Верхнем Бадене, таились более революционные элементы, чем это ему было угодно, и что поэтому он скорее должен был сдерживать их, чем втягивать глубже в движение. Новые чиновники были в большинстве своем креатуры Брентано или совершенно бездарные люди; все старые чиновники, за исключением тех, которые слишком скомпрометировали себя во время реакции последнего года и потому сами дезертировали, остались на своих местах, к великому восхищению всех мирных бюргеров. Даже г-н Струве в последних числах мая счел уместным похвалить «революцию» за то, что все обошлось так тихо и мирно и что почти все чиновники смогли остаться на своих местах. — В остальном г-н Брентано и его агенты действовали в том направлении, чтобы все по возможности вернулось в старую колею, чтобы как можно меньше было беспорядка и возбуждения и чтобы страна поскорее утратила свой революционный облик.

В военной организации господствовала та же рутина — делали только то, что невозможно было не делать. Войска оставались без командиров, без занятий, не было порядка; бездарный «военный министр» Эйхфельд и его преемник, предатель Майерхофер, не сумели даже обеспечить сносную дислокацию войск. Воинские эшелоны перебрасывались по железной дороге навстречу друг другу бесцельно и безрезультатно. Батальоны отводились сегодня в одном направлении, а завтра — в противоположном, и никто не знал зачем. В гарнизонах бойцы шатались по трактирам, так как другого дела у них не было. Казалось, что их умышленно хотят деморализовать, что правительство хочет совершенно вытравить у них последние следы дисциплины. Организация первого набора, так называемого народного ополчения, т. е. всех способных носить оружие мужчин до 30 лет, была поручена известному Иог. Ф. Беккеру, натурализованному швейцарцу и офицеру швейцарской армии. В какой мере Брентано чинил препятствия Беккеру в выполнении его миссии, я не знаю. Но мне известно, что, после отступления пфальцской армии на баденскую территорию, в тот момент, когда уже невозможно было больше отклонять настойчивые требования плохо одетых и плохо вооруженных пфальцских отрядов, Брентано умыл руки, произнеся следующие слова: «По мне, давайте им все, что хотите, но когда великий герцог вернется, пусть он, по крайней мере, знает, кто так растранжирил его запасы!» Поэтому, если баденское народное ополчение было частью плохо, частью совершенно не организовано, то главная вина, бесспорно, падает и здесь на Брентано, а также на злую волю или неумелость его комиссаров в отдельных округах.

Когда Маркс и я после насильственного прекращения выхода «Neue Rheinische Zeitung» впервые прибыли на баденскую территорию, — это было 20 или 21 мая, т. е. больше недели спустя после бегства великого герцога, — нас удивила величайшая беззаботность, с которой охранялась или, вернее, не охранялась граница. От Франкфурта до Хеппенгейма вся железная дорога была занята имперскими войсками, состоявшими из вюртембержцев и гессенцев; даже Франкфурт и Дармштадт были заполнены войсками; все вокзалы, все населенные пункты были заняты сильными отрядами; регулярные сторожевые посты были продвинуты вплоть до самой границы. Зато от границы до Вейнгейма не видно было ни одного человека; то же самое в Вейнгейме. В качестве единственной меры предосторожности разрушили небольшую часть железнодорожного пути между Хеппенгеймом и Вейнгеймом. Лишь во время нашего пребывания в Вейнгейме туда прибыл небольшой отряд лейб-полка — не более 25 человек. Между Вейнгеймом и Мангеймом опять-таки царил глубочайший мир. В лучшем случае там или сям появлялись отдельные народные ополченцы навеселе, более похожие на отставших или на дезертиров. Ни о каком пограничном контроле не было, разумеется, и речи. Можно было переходить границу в том или другом направлении, как заблагорассудится.

В Мангейме во всяком случае все выглядело несколько более по-военному. Кучки солдат стояли на улицах или сидели в трактирах; народное ополчение и гражданское ополчение производили учение в парке, большей частью, конечно, еще весьма неумело и под руководством плохих инструкторов. В ратуше заседали многочисленные комитеты, старые и новые офицеры, люди в военной форме и блузах. Народ смешивался с солдатами и волонтерами. Много пили, много смеялись, много ловеласничали. Но сразу было видно, что первый порыв уже прошел, что многие неприятно разочарованы. Солдаты были недовольны; мы устроили восстание, — говорили они, — а теперь, когда очередь за штатскими, которые должны взять на себя руководство, — теперь они все затягивают и тем губят дело. Солдаты были также не совсем довольны своими новыми офицерами; новые офицеры были в натянутых отношениях со старыми офицерами великого герцога, из которых многие были тогда еще налицо, хотя ежедневно несколько человек дезертировало; старые офицеры поневоле оказались в фатальном положении, из которого не знали, как выбраться. Наконец, повсюду раздавались жалобы на отсутствие энергичного и способного руководства.

На другом берегу Рейна, в Людвигсхафене, движение представилось нам в гораздо более благоприятном свете. В то время как в Мангейме множество молодых людей, явно принадлежавших к первому набору, еще спокойно занимались своими делами, как будто ничего не случилось, здесь все были вооружены. Правда, не везде в Пфальце, как позднее обнаружилось, дело обстояло таким образом. В Людвигсхафене господствовало полнейшее единодушие между волонтерами и солдатами. В трактирах, которые и здесь, конечно, были переполнены, звучала «Марсельеза» и другие подобные же песни. Здесь не жаловались и не ворчали, здесь смеялись, душой и телом были преданы движению и питали еще тогда — особенно стрелки и волонтеры — вполне простительные и невинные иллюзии насчет собственной непобедимости.

В Карлсруэ движение принимало уже более торжественный вид. В гостинице «Париж» обед был назначен на час дня, но его не начинали до тех пор, пока не появлялись «господа из Баденского комитета». Подобные мелкие признаки внимания уже придавали движению приятные бюрократические черты.

Мы высказали различным господам из Баденского комитета изложенный выше взгляд относительно того, что с самого начала следовало двинуться на Франкфурт и тем самым распространить восстание дальше, что теперь, по всей вероятности, слишком поздно делать это и что без решительных ударов в Венгрии или без новой революции в Париже все движение уже безнадежно потеряно. Трудно представить себе, какое возмущение вызвали подобные еретические утверждения среди этих бюргеров из Баденского комитета. Только Блинд и Гёгг были на нашей стороне. Теперь, когда события показали, что мы были правы, те же господа, разумеется, уверяют, будто они с самого начала настаивали на наступлении.

В Карлсруэ были тогда уже заметны первые зачатки той грандиозной погони за должностями, которая под столь же грандиозным титулом «концентрации всех демократических сил Германии» широковещательно преподносилась как спасение отечества. Всякий, кто хоть когда-нибудь более или менее путано декламировал в каком-нибудь клубе или призывал к ненависти против тиранов в какой-нибудь захолустной демократической газетке, спешил в Карлсруэ или в Кайзерслаутерн, чтобы немедленно сделаться там великим человеком. Незачем особенно подчеркивать, что дела, которые здесь вершились, вполне соответствовали сконцентрированным силам. — Так, здесь, в Карлсруэ, находился известный так называемый философский Атта Тролль, экс-депутат Франкфуртского собрания и экс-редактор так называемого демократического листка, закрытого Мантёйфелем, несмотря на заискивание нашего Атта Тролля[87]. Этот Атта Тролль с величайшим усердием добивался заурядного поста баденского посла в Париже, к которому он считал себя особенно призванным на том основании, что в свое время он прожил два года в Париже, не выучившись там французскому языку. Ему, действительно, посчастливилось получить от г-на Брентано верительную грамоту, и он уже укладывал свои чемоданы, когда Брентано неожиданно прислал за ним и вытащил у него грамоту, так сказать, прямо из кармана. Само собой понятно, что теперь Атта Тролль, назло г-ну Брентано, нарочно поехал в Париж. — Другой твердый в своих убеждениях гражданин, который вот уже несколько лет угрожал Германии революционизированием и республиканизированием — г-н Гейнцен, — тоже находился в Карлсруэ. Как известно, до февральской революции этот достойный муж повсюду и всегда призывал «к бою», но, после того как революция разразилась, счел более уместным наблюдать различные германские восстания с высоты нейтральных гор Швейцарии. Теперь, наконец, ему тоже пришла охота вступить в бой с «притеснителями». Судя по его прежнему высказыванию: «Кошут великий человек, но Кошут забыл про гремучую ртуть», можно было ожидать, что он немедленно организует против пруссаков колоссальнейшие, до тех пор неведомые разрушительные силы. Ничуть не бывало! Так как более широкие планы казались невыполнимыми, то наш тираноненавистник, говорят, ограничился созданием отборного республиканского отряда, составляя между делом статьи в защиту Брентано для «Karlsruher Zeitung»[88] и посещая «Клуб решительного прогресса». Клуб был распущен. отборные республиканцы не явились и г-н Гейнцен заметил, наконец, что даже он не может больше защищать политику Брентано. Непризнанный, никому не нужный, разобиженный, он отправился сперва в Верхний Баден, а оттуда в Швейцарию, так и не убив ни одного из «притеснителей». Теперь он мстит им тем, что, находясь в Лондоне, миллионами гильотинирует их in effigie {в изображении, на бумаге. Ред.}.

Мы покинули Карлсруэ на следующее утро, чтобы посетить Пфальц.

О дальнейшем ходе баденского восстания, в отношении его общеполитического руководства и гражданского управления, мне мало что остается сказать. Когда Брентано почувствовал себя достаточно сильным, он одним ударом уничтожил покорную оппозицию, которую представлял «Клуб решительного прогресса». «Учредительное собрание», выборы в которое проходили под влиянием огромной популярности Брентано, а также под влиянием мелкой буржуазии, управлявшей всем, безоговорочно одобряло все его мероприятия. «Временное правительство с диктаторской властью» (диктатура при мнимом конвенте!) находилось всецело под его руководством. Так продолжал он управлять, тормозя революционное и военное развитие восстания, tant bien que mal {с грехом пополам. Ред.} занимаясь текущими делами и ревностно охраняя запасы и частную собственность великого герцога, которого он продолжал считать своим законным сувереном божьей милостью. В «Karlsruher Zeitung» он заявил, что великий герцог может в любой момент вернуться, и, действительно, замок оставался все время на запоре, как будто обитатель его просто отправился в путешествие. Пфальцских посланцев он кормил изо дня в день неопределенными обещаниями; самое большее, чего смогли добиться, это — установления общего военного командования под руководством Мерославского и заключения договора об отмене мостовой пошлины между Мангеймом и Людвигсхафеном, что, однако, нисколько не помешало г-ну Брентано распорядиться взимать попрежнему эту пошлину на мангеймской стороне.

Когда, наконец, Мерославский после сражения при Вагхёйзеле и Убштадте вынужден был отвести остатки своей армии через горы за Мург, когда пришлось сдать Карлсруэ вместе с находившимися там огромными запасами, когда поражение на Мурге решило судьбу движения, — тогда исчезли иллюзии баденских бюргеров, крестьян и солдат, и все подняли крик, что Брентано совершил предательство. Сразу рухнула вся популярность Брентано, которая держалась на трусости мелких буржуа, на несамостоятельности крестьян и на недостаточной концентрации рабочих. Брентано бежал в Швейцарию под покровом ночи, преследуемый обвинением в измене народу, которым его заклеймило его собственное «Учредительное собрание», и укрылся в Фёйерталене в Цюрихском кантоне.

Можно было бы успокоиться на том, что г-н Брентано был достаточно наказан за свое предательство полным крушением своего политического положения и общим презрением всех партий. Само по себе поражение баденского движения не имело решающего значения. 13 июня в Париже и отказ Гёргея двинуться на Вену уничтожили все шансы на успех, которые Баден и Пфальц еще могли иметь, даже если бы в свое время удалось распространить движение в Гессен, Вюртемберг и Франконию. Поражение могло быть более почетным, но так или иначе, оно было неизбежно. Но чего революционная партия никогда не простит г-ну Брентано, чего она никогда не простит поддерживавшим его трусливым баденским мелким буржуа, — так это того, что они являются прямыми виновниками в смерти расстрелянных в Карлсруэ, Фрейбурге и Раштатте, а также смерти бесчисленных безыменных жертв, умерших от тифа в раштаттских казематах, где они были втихомолку загублены пруссаками.

Во втором номере этого журнала я расскажу об обстановке в Пфальце и в заключение опишу баденско-пфальцскую кампанию.

3. ПФАЛЬЦ

Из Карлсруэ мы отправились в Пфальц, и прежде всего в Шпейер, где должны были находиться Д'Эстер и временное правительство. Но к тому времени они уже переехали в Кайзерслаутерн, где правительство устроило свою окончательную резиденцию, считая его «стратегически наиболее удобным пунктом Пфальца». Вместо них мы нашли в Шпейере Виллиха с его волонтерами. С отрядом в несколько сот человек он держал в напряжении гарнизоны крепостей Ландау и Гермерсгейм, насчитывавшие вместе более 4000 человек, отрезывал им подвоз и всяческими способами причинял им беспокойство. В день нашего приезда он вместе с приблизительно 80 стрелками напал на две роты гермерсгеймского гарнизона и без единого выстрела загнал их обратно в крепость. На следующее утро мы с Виллихом отправились в Кайзерслаутерн, где застали Д'Эстера, Временное правительство и вообще цвет немецкой демократии. Об официальном участии в движении, которое было совершенно чуждо нашей партии, разумеется, и здесь не могло быть и речи. Ввиду этого мы через несколько дней отправились обратно в Бинген; по пути мы с несколькими друзьями были арестованы гессенскими солдатами по подозрению в участии в восстании; нас отправили в Дармштадт и оттуда во Франкфурт, где мы, наконец, были освобождены.

Вскоре после этого мы покинули Бинген, и Маркс отправился с мандатом Центрального комитета демократов[89] в Париж, гдe предстояли решающие события; он должен был представлять германскую революционную партию перед французскими социальными демократами[90]. Я же возвратился в Кайзерслаутерн, с намерением остаться там первое время в качестве простого политического эмигранта, а впоследствии, быть может, если представится удобный случай и вспыхнет борьба, занять в этом движении то место, которое только и могла занять «Neue Rheinische Zeitung», — место солдата.

Кто хоть однажды побывал в Пфальце, тот поймет, что в этом благословенном крае, где вино в изобилии, движение должно было принять в высшей степени жизнерадостный характер. Наконец-то население избавилось от сидевших у него на шее неповоротливых, педантических старобаварских чиновников — любителей пива и назначило на их место веселых поклонников пфальцского вина. Наконец-то оно освободилось от крючкотворства глубокомысленной баварской полицейщины, которое так забавно высмеивал в остальном весьма плоский журнал «Fliegende Blatter»[91] и которое тяготило вольнолюбивых пфальцских жителей больше, чем что-либо другое. Восстановление свободы трактиров было первым революционным актом пфальцского народа; весь Пфальц превратился в большой трактир, и количество спиртных напитков, поглощенное в продолжение этих шести недель «во имя пфальцского народа», не поддается никакому исчислению. Хотя в Пфальце активное участие в движении было далеко не таким широким, как в Бадене, хотя здесь было много реакционных округов, однако все население было единодушно в этом всеобщем увлечении вином, и даже самый реакционно настроенный мещанин или крестьянин был захвачен этим общим весельем.

Не требовалось особой проницательности, чтобы понять, какое неприятное разочарование принесет прусская армия этим развеселившимся пфальцским жителям через несколько недель. И тем не менее в Пфальце люди, которые не предавались бы в полнейшей беззаботности житейским удовольствиям, были наперечет. Лишь весьма немногие верили в возможность прихода пруссаков, но зато все были твердо убеждены, что если они и придут, то очень легко будут отброшены назад. Правда, здесь не было той, проистекающей от твердости убеждений мрачности, которая, казалось, начертала на лбу у каждого офицера баденского народного ополчения девиз «серьезность присуща мужу» и которая, однако, не смогла предотвратить столь удивительные дела, — о них мне еще предстоит рассказать, — здесь не было и той добродетельной торжественности, которую мещанский характер движения в Бадене сообщал большинству его участников. В Пфальце бывали «серьезными» лишь мимоходом. «Воодушевление» и «серьезность» служили здесь только для того, чтобы приукрасить общее веселье. Но все же здесь были достаточно «серьезны» и «воодушевлены» для того, чтобы считать себя непобедимыми по отношению ко всем силам мира и, в особенности, по отношению к прусской армии; а если когда-либо в тихий час раздумья и возникало легкое сомнение, оно устранялось неопровержимым аргументом: «Если даже дело и обстоит так, об этом все же не следует говорить». Но чем больше движение развертывалось, чем более явно все растущее количество прусских батальонов концентрировалось между Саарбрюккеном и Крейцнахом, тем, разумеется, чаще возникали такие сомнения, и вместе с тем все более усиливалась, как раз у сомневающихся и боязливых, хвастливая болтовня о непобедимости «народа, воодушевленного своей свободой», как называли жителей Пфальца. Эта хвастливая болтовня вскоре разрослась в целую систему усыпления, которую правительство всемерно поддерживало и которая ослабляла всякую деятельность по укреплению обороны и ставила каждого, кто возражал против нее, под угрозу ареста как реакционера.

Эта беззаботность, эта хвастливая болтовня насчет «воодушевления» и его всесилия в сочетании с ничтожными материальными средствами «восстания» и крошечной территорией, на которой оно происходило, составляли комическую сторону пфальцского движения и доставляли немало веселых минут тем немногим людям, которым их дальновидность и независимое положение давали возможность свободного суждения.

С внешней стороны пфальцское движение носило веселый, беззаботный и непринужденный характер. В то время как в Бадене каждый новоиспеченный подпоручик линейных войск или народного ополчения затягивался в тяжелый мундир и щеголял серебряными эполетами, которые позже, в день сражения, сразу прятались в карман, — пфальцские жители вели себя гораздо более разумно. Как только дала себя почувствовать сильная жара первых июньских дней, исчезли все суконные сюртуки, жилеты и галстуки, уступив место легким блузам. Вместе со старой бюрократией освободились, казалось, от всей старинной угрюмой скованности, стали одеваться совершенно непринужденно, считаясь только с удобствами и временем года, и вместе С различиями в одежде сразу же исчезли всякие другие отличия в повседневном общении. Все классы общества собирались в одних и тех же общественных местах, и какой-нибудь социалистический фантазер мог бы усмотреть в этом непринужденном общении зарю всеобщего братства.

Каким был Пфальц, таким было и его временное правительство. Оно состояло почти исключительно из добродушных любителей вина, которые более всего были удивлены тем, что им пришлось вдруг представлять собой временное правительство своего отмеченного Вакхом отечества. И тем не менее нельзя отрицать, что эти смеющиеся правители вели себя лучше и сделали сравнительно больше, чем их баденские соседи под руководством «твердого в своих убеждениях» Брентано. Они обладали, по крайней мере, доброй волей и — несмотря на свою любовь к вину — более трезвым рассудком, чем филистерски-серьезные господа из Карлсруэ, и только немногие из них обижались на насмешки по поводу их безмятежной манеры делать революцию и их бессильных куцых мероприятий.

Временное правительство Пфальца ничего не могло осуществить, пока баденское правительство оставляло его без поддержки. А по отношению к Бадену оно полностью выполнило свой долг. Оно слало посла за послом, делало одну уступку за другой, лишь бы добиться соглашения; все было напрасно: г-н Брентано решительно отказывался.

В то время, как баденское правительство нашло все в готовом виде, пфальцское правительство ничего не нашло. Без денег, без оружия, оно имело на своей территории множество реакционных округов и две неприятельские крепости. Франция немедленно запретила вывоз оружия в Баден и Пфальц, Пруссия и Гессен задержали все отправлявшееся туда оружие. Пфальцское правительство тотчас же послало агентов во Францию и Бельгию для закупки и доставки оружия, оружие было закуплено, но не прибыло. Можно поставить правительству в упрек, что оно действовало недостаточно энергично и, в частности, что при наличии многочисленных контрабандистов на границе, оно не организовало тайного провоза оружия; но большая часть вины падает на его агентов, которые действовали очень нерадиво и иногда удовлетворялись пустыми обещаниями, вместо того чтобы доставить французское оружие хотя бы в Сааргемюнд и Лаутербург.

Что касается денежных средств, то в маленьком Пфальце бумажные деньги могли принести мало пользы. Находясь в затруднительном финансовом положении, правительство имело, по крайней мере, смелость прибегнуть к принудительному займу с прогрессивными, хотя и слабо возрастающими ставками.

Упреки, которые можно было бы сделать пфальцскому правительству, ограничиваются тем, что в сознании своего бессилия оно слишком заразилось всеобщей беззаботностью и связанными с этим иллюзиями насчет своей собственной безопасности; что поэтому, вместо того чтобы энергично пустить в ход средства обороны страны, правда, ограниченные, оно предпочло надеяться на победу Горы в Париже, на занятие Вены венграми или даже на какие-нибудь настоящие чудеса, которые могли бы спасти Пфальц, — вроде восстания в прусской армии и т. п. Отсюда халатное отношение к доставке оружия в такую страну, где какая-нибудь тысяча пригодных мушкетов уже имела огромное значение и куда первая и последняя партия в сорок ружей, наконец, прибыла из-за границы, а именно из Швейцарии, лишь в самый день прихода пруссаков. Отсюда легкомысленный подбор гражданских и военных комиссаров, состоявших в большинстве из самых неспособных путаников-фантазеров, отсюда оставление на местах такого большого числа прежних чиновников и всех судей. Отсюда, наконец, пренебрежение ко всем, даже самым доступным, мерам, с помощью которых можно было бы обложить и, быть может, занять Ландау, к чему я еще в дальнейшем вернусь.

За спиной временного правительства стоял Д'Эстер, в качестве своего рода тайного генерального секретаря или, как выражался г-н Брентано, «красной камарильи, окружавшей умеренное правительство из Кайзерслаутерна». К этой «красной камарилье» принадлежали, впрочем, и другие немецкие демократы, в частности бежавшие сюда участники дрезденского восстания. В лице Д'Эстера пфальцские правители обрели недостававшее им понимание административных вопросов и вместе с тем революционный разум, который импонировал им тем более, что всегда ограничивался самыми непосредственными и бесспорно выполнимыми задачами и потому никогда не терялся при проведении конкретных мероприятий. Благодаря этому Д'Эстер приобрел значительное влияние и безусловное доверие правительства. Хотя по временам и Д'Эстер принимал движение слишком всерьез и, например, думал принести значительную пользу введением своего, в тот момент совершенно неподходящего, общинного устава, все же нет сомнения, что именно он толкал временное правительство на все те его шаги, которые носили более или менее энергичный характер, и что, в особенности в конфликтах по поводу отдельных вопросов, он всегда имел наготове подходящее решение.

Если в Рейнской Пруссии реакционные и революционные классы с самого начала противостояли друг другу, если в Бадене класс, первоначально увлеченный движением, а именно мелкая буржуазия, по мере того как надвигалась опасность, постепенно переходил сперва к безразличию, а потом и к враждебности по отношению к им же самим вызванному движению, то Пфальце не столько отдельные классы населения, сколько отдельные округа, руководимые местными интересами, частью с самого начала, а частью постепенно высказывались против движения. Во всяком случае в Шпейере бюргерство с самого начала было реакционным, в Кайзерслаутерне, Нёйштадте, Цвейбрюккене и т. д. оно стало реакционным с течением времени, но главная сила реакционной партии находилась в земледельческих округах, разбросанных по всему Пфальцу. С этой неопределенностью в позициях боровшихся сторон можно было покончить только посредством одной меры: прямым нападением на вложенную в ипотеки и ипотечное ростовщичество частную собственность и обращением ее в пользу обремененных долгами и истощенных ростовщиками крестьян. Но эта единственная мера, которая немедленно заинтересовала бы в восстании все сельское население, предполагает гораздо более обширную территорию и гораздо более развитые общественные отношения в городах, чем в Пфальце. Она была возможна только в начале восстания, одновременно с распространением его по направлению к Мозелю и Эйфелю, где в сельских местностях существуют такие же отношения, но где они дополняются промышленным развитием рейнских городов. Однако в Пфальце так же мало делалось для распространения движения вовне, как и в Бадене.

При этих обстоятельствах в распоряжении правительства было очень мало средств для борьбы с реакционными округами: экспедиции небольших вооруженных отрядов в мятежные местности, аресты, особенно католических священников, возглавлявших сопротивление, и т. п., назначение деятельных гражданских и военных комиссаров и, наконец, пропаганда. Экспедиции, носившие большей частью весьма комический характер, давали лишь кратковременные результаты; пропаганда не оказывала никакого действия, а комиссары, важничавшие и неумелые, большей частью делали один промах за другим или ограничивались огромным потреблением пфальцского вина и занимались неизбежной в таких случаях трактирной похвальбой.

Среди пропагандистов, комиссаров и чиновников центральной администрации весьма значительное место занимали демократы, съехавшиеся в Пфальц еще в большем количестве, чем в Баден. Сюда съехались не только бежавшие участники восстаний в Дрездене и Рейнской Пруссии, но также множество других более или менее восторженных «народных деятелей», желавших посвятить себя здесь службе отечеству. Пфальцское правительство, которое, не в пример правительству в Карлсруэ, правильно чувствовало, что одним местным «талантам» не по плечу задача руководства даже таким движением, принимало их с радостью. Нельзя было пробыть в Пфальце два часа, чтобы не получить дюжину предложений занять самые различные и в общем очень почетные должности. Господа демократы, усматривавшие в пфальцско-баденском движении не местное восстание, которое с каждым днем приобретало все более локальный и незначительный характер, а славную зарю славного восстания всей немецкой демократии и вообще видевшие в движении преобладание своих, более или менее мелкобуржуазных, тенденций, горячо откликались на эти предложения. Но вместе с тем каждый из них считал, что может занять только такую должность, которая нисколько не умалила бы его притязаний, — чаще всего, конечно, очень больших, — в случае общегерманского движения. Вначале дело легко устраивалось. Всякий, кто предлагал свои услуги, тотчас получал должность заведующего канцелярией, правительственного комиссара, майора или подполковника. Но постепенно число соискателей увеличивалось, мест становилось меньше и развивалась мелочная филистерская погоня за должностями, представлявшая для постороннего наблюдателя в высшей степени забавное зрелище. Что та диковинная смесь делячества и путаницы во взглядах, назойливости и бесталанности, которую «Neue Rheinische Zeitung» так часто с удивлением отмечала у немецких демократов, что эта неприятная мешанина в точности повторялась у пфальцских чиновников и пропагандистов, об этом вряд ли есть необходимость особенно распространяться.

Само собой понятно, что и мне предлагали много гражданских и военных должностей, должностей, которых я ни минуты не поколебался бы принять при пролетарском движении. При данных условиях я отклонил их все. Единственное, на что я согласился, это — написать несколько агитационных статей для небольшой газетки[92], широко распространявшейся временным правительством в Пфальце. Я знал, что и из этого ничего не выйдет, но по настоятельной просьбе Д'Эстера и некоторых членов правительства принял, в конце концов, это поручение, чтобы доказать, по крайней мере, мою добрую волю. Так как я, разумеется, не особенно стеснялся в выражениях, то уже вторая статья встретила возражения, как слишком «возбуждающая»; я не стал тратить лишних слов на разговоры, взял статью обратно, разорвал ее в присутствии Д'Эстера, и на том дело кончилось.

Из приезжих демократов в Пфальце лучшими были те, которые недавно участвовали в борьбе у себя на родине: демократы Саксонии и Рейнской Пруссии. Немногочисленные саксонцы были заняты большей частью в центральных канцеляриях, где усердно работали и выделялись своими административными знаниями, спокойным, ясным умом и отсутствием всяких претензий и иллюзий. Уроженцы Рейнской провинции, большей частью рабочие, в основной массе вступили в армию; немногие, работавшие вначале в канцеляриях, позже тоже взялись за оружие.

В канцеляриях центрального управления, помещавшихся в Кайзерслаутерне в здании Фрухтхалле[93], царил весьма добродушный тон. При всеобщей laisser aller {расхлябаннооти. Ред.}, при полном отсутствии какого-либо активного вмешательства в движение, при небывалом числе служащих, работы в общем было немного. Приходилось заниматься почти только текущими административными делами, да и те выполнялись tant bien que mal. Если не было какого-нибудь срочного известия, если какой-нибудь патриотический бюргер не вносил глубокомысленного предложения о спасении отечества, если какой-нибудь крестьянин не приходил с жалобой или какая-нибудь община не присылала депутацию, — то в большинстве канцелярий делать было нечего. Люди зевали, болтали, рассказывали друг другу анекдоты, отпускали неудачные остроты или строили стратегические планы, ходили из одной комнаты в другую, стараясь как-нибудь убить время. Главную тему разговоров составляли, естественно, текущие политические события, о которых ходили самые разноречивые слухи. Сбору информации не уделялось никакого внимания. Прежние почтовые чиновники остались почти все без исключения на своих местах и были, конечно, весьма ненадежными. Наряду с ними учреждена была «полевая почта», которую обслуживали перешедшие на сторону восставших пфальцские шеволежеры[94]. Коменданты и комиссары пограничных округов нисколько не интересовались тем, что делается по ту сторону границы. Правительство получало только «Frankfurter Journal»[95] и «Karlsruher Zeitung», и я до сих пор с удовольствием вспоминаю изумление, вызванное тем, что я нашел в казино в одном полученном еще за несколько дней до того номере «Kolnische Zeitung»[96] сообщение о концентрации 27 прусских батальонов, девяти батарей и девяти полков кавалерии, а также подробные сведения об их дислокации между Саарбрюккеном и Крейцнахом.

Перехожу, наконец, к главному вопросу — к военной организации. Около 3000 жителей Пфальца, служивших в баварской армии, со всеми пожитками перешли на сторону восставших. Одновременно стало под ружье значительное число добровольцев, как жителей Пфальца, так и прибывших из других мест. Кроме того, временное правительство издало декрет о мобилизации первого призывного возраста, в первую очередь всех неженатых от 18 до 30 лет. Но эта мобилизация была произведена только на бумаге, частью из-за неумелости и небрежности военных комиссаров, частью из-за недостатка оружия, частью из-за равнодушия самого правительства. В Пфальце, где главным препятствием к организации обороны служил недостаток оружия, необходимо было употребить все средства для того, чтобы раздобыть оружие. Если его нельзя было доставить из-за границы, то необходимо было собрать все решительно мушкеты, все ружья, все охотничьи ружья, какие только имелись в Пфальце, и дать их в руки активным бойцам. На самом деле, не только большое количество оружия находилось в руках частных лиц, но, кроме того, не менее 1500–2000 ружей, не считая карабинов, было в распоряжении различных отрядов гражданского ополчения. Можно было, по крайней мере, потребовать, чтобы сдали оружие частные лица, а также те бойцы гражданского ополчения, которые не подлежали мобилизации по первому набору и не собирались идти в добровольцы. Но ничего подобного не было сделано. После долгих настояний было, наконец, вынесено такого рода постановление относительно оружия гражданского ополчения, но оно так и не было проведено в жизнь; гражданское ополчение в Кайзерслаутерне, состоявшее из более чем 300 филистеров, ежедневно парадировало в мундирах и при полном вооружении в качестве охраны перед Фрухтхалле, и пруссаки, вступив в город, еще имели удовольствие разоружить этих господ. И так обстояло повсюду.

В правительственной газете был напечатан призыв к служащим лесного ведомства и лесным сторожам явиться в Кайзерслаутерн для образования отряда стрелков; но те и не подумали явиться.

По всему Пфальцу распорядились или, по крайней мере, призывали ковать косы; некоторое количество кос было действительно изготовлено. В рейнско-гессенском отряде в Кирхгеймболандене я видел, как погрузили несколько бочек с клинками кос для отправки в Кайзерслаутерн. Расстояние между этими пунктами около 7–8 часов езды; спустя четыре дня правительство вынуждено было оставить Кайзерслаутерн пруссакам, а косы все еще туда не прибыли. Если бы эти косы были переданы немобилизованному гражданскому ополчению, так называемому второму набору, в возмещение за ружья, которые надо было у него отнять, то все было бы в порядке; но вместо этого ленивые филистеры остались при своих пистонных ружьях, а юные рекруты должны были выступить в поход, вооруженные косами против пруссаков, имевших пушки и игольчатые ружья.

Если в ружьях ощущался всеобщий недостаток, то парадные сабли, напротив, имелись почему-то в поразительном изобилии. Кто не мог получить ружье, тот спешил прицепить себе звенящий боевой меч, как будто это одно уже делало его офицером. Как раз в Кайзерслаутерне было бесчисленное количество таких самозванных офицеров, и бряцание их страшного оружия оглашало улицы днем и ночью. В особенности студенты стяжали себе своеобразную славу на поприще спасения отечества этим новым способом устрашать врага, а также своими претензиями на то, чтобы образовать академический легион, состоящий из одних только пеших кавалеристов.

Кроме того, был еще полуэскадрон шеволежеров, примкнувший к восставшим, который, однако, обслуживая полевую почту и т. п., был рассеян и потому не мог сформироваться в отдельную боевую единицу. Артиллерия под командой «подполковника» Аннеке состояла из нескольких трехфунтовых орудий, запряжки которых, насколько мне помнится, не попадались мне на глаза, и из известного количества небольших мортир. Перед Фрухтхалле в Кайзерслаутерне была сложена великолепная коллекция старых железных стволов для таких мортир, лучше которых нельзя было и желать. Но большая часть их, конечно, осталась лежать неиспользованной. Два самых больших ствола были положены на колоссальные, специально изготовленные лафеты и увезены. Б аденское правительство продало, наконец, Пфальцу изношенную от многократной стрельбы батарею шестифунтовых орудий с небольшим количеством боевых припасов, но не хватало запряжек, прислуги и необходимого количества боевых припасов. Последние были по мере возможности изготовлены, запряжки были tant bien que mal обеспечены путем мобилизации крестьян и реквизиции лошадей; что касается прислуги, то разыскали несколько старых баварских артиллеристов и обучили людей неуклюжим и сложным упражнениям, принятым в баварской армии.

Верховное руководство военными делами находилось в очень плохих руках. Г-н Рейхард, ведавший при временном правительстве военным департаментом, был человек работящий, но мало энергичный и без специальных знаний. Первый главнокомандующий пфальцскими боевыми силами авантюрист Феннер фон Феннеберг был вскоре отставлен из-за своего двусмысленного поведения; его должность временно занял польский офицер Ракийе. Наконец, узнали, что главное командование войсками Бадена и Пфальца возьмет на себя Мерославский, а командование пфальцскими войсками будет вверено «генералу» Шнайде, тоже поляку.

БАДЕН И ПФАЛЬЦ В ПЕРИОД КАМПАНИИ ЗА ИМПЕРСКУЮ КОНСТИТУЦИЮ (МАЙ — ИЮЛЬ 1849 г. I

Генерал Шнайде приехал. Это был маленький толстяк, походивший скорее на уже немолодого бонвивана, чем на «зовущего в бой Менелая»[97]. Генерал Шнайде принял командование с большим достоинством, выслушал отчет о положении дел и немедленно издал целый ряд приказов по войскам. Большая часть этих приказов касалась военной формы, каковой служила блуза, знаков отличия для офицеров — трехцветных нарукавных повязок или шарфов, — а также призывов к отбывшим срок службы кавалеристам и стрелкам вступать добровольно в армию, призывов, с которыми безуспешно обращались уже десятки раз, и т. п. Сам Шнайде первый подал пример и немедленно обзавелся гусарской венгеркой с трехцветными галунами, дабы внушить армии почтение к себе. То, что в его приказах имело действительно практическое и важное значение, являлось лишь повторением давно изданных приказов или предложений, которые уже были внесены раньше немногими имевшимися дельными офицерами, но остались неосуществленными и могли быть проведены в жизнь только теперь, при помощи авторитета генерала, командующего войсками. В остальном «генерал» Шнайде полагался на бога и Мерославского и предавался гастрономическим удовольствиям — единственно разумное, что мог делать такой абсолютно бездарный человек.

Из остальных офицеров в Кайзерслаутерне единственным дельным был Техов, тот самый, который в качестве старшего лейтенанта прусской армии был с Нацмером при штурме берлинского цейхгауза[98], передал цейхгауз народу и, будучи приговоренным к 15 годам крепости, бежал из Магдебурга. Техов как начальник пфальцского генерального штаба всюду показал себя знающим, осторожным и спокойным человеком, пожалуй даже несколько слишком спокойным, чтобы можно было ждать от него той быстроты решений, от которой на поле сражения часто зависит все. «Подполковник» Аннеке проявил себя неспособным и вялым в деле организации артиллерии, хотя он и оказался как раз на месте во главе мастерских, изготовлявших боевые припасы. При Убштадте он не стяжал себе лавров в качестве полководца, а из Раштатта, где Мерославский поручил ему заведование материальной частью на время осады, он странным образом еще до того, как город был обложен, сбежал на противоположную сторону Рейна, бросив своих лошадей.

В отдельных округах с офицерами тоже обстояло не лучше. Некоторое число поляков прибыло частью еще до Шнайде, частью вместе с ним. Но поскольку лучшие представители польской эмиграции находились уже в Венгрии, то эти польские офицеры, как легко себе представить, были довольно разнородны по своему составу. Большинство из них спешили обзавестись соответствующим числом верховых лошадей и издать несколько приказов, не особенно заботясь об их исполнении. Они держали себя довольно высокомерно, считали возможным обращаться с пфальцскими крестьянами, как с забитыми польскими крепостными, не знали ни страны, ни языка, ни команды и потому в качестве военных комиссаров, т. е. организаторов батальонов, сделали очень немного или почти ничего. В ходе кампании они через непродолжительное время сбежали в штаб Шнайде и вскоре после этого, когда Шнайде подвергся нападению и избиению со стороны своих солдат, — совсем исчезли. Лучшие из них явились слишком поздно, чтобы успеть оказать какую-либо помощь в качестве организаторов.

Среди немецких офицеров также было мало дельных людей. Рейнско-гессенский отряд, в котором вообще было некоторое количество способных в военном отношении элементов, находился под командованием некоего Хёйснера, совершенно для этого неподходящего человека, и под еще более жалким моральным и политическим влиянием Цица и Бамбергера, тех двух героев, которые позднее в Карлсруэ так доблестно пустились наутек. В горном Пфальце бывший прусский офицер Шиммельпфенниг организовал один отряд.

Лишь два офицера еще до нападения пруссаков выделялись активными боевыми действиями, — это были Виллих и Бленкер.

Виллих с небольшим добровольческим отрядом взял на себя наблюдение за крепостями Ландау и Гермерсгейм, а затем и их осаду. Постепенно под его начальством собрались: рота студентов, рота рабочих, живших вместе с ним в Безансоне, три малочисленные роты гимнастов из Ландау, Нёйштадта и Кайзерслаутерна, две роты, образованные из добровольцев, уроженцев окрестных местностей, и, наконец, вооруженная косами рота из жителей Рейнской Пруссии, большей частью бежавших сюда бывших участников восстаний в Прюме и Эльберфельде. Всего их оказалось под конец от 700 до 800 человек; но это были, во всяком случае, самые надежные солдаты во всем Пфальце; унтер-офицерами были люди в большинстве своем уже прошедшие военную службу, а некоторые из них привыкли в Алжире к партизанской войне. С этими небольшими боевыми силами Виллих расположился между Ландау и Гермерсгеймом, организовал в деревнях гражданское ополчение и использовал его для охраны дорог и сторожевой службы, отбил все вылазки из обеих крепостей, несмотря на превосходящие силы неприятеля, особенно гермерсгеймского гарнизона. Виллих блокировал Ландау столь успешно, что почти отрезал всякий подвоз, перерезал водопроводы, запрудил реку Квейх, так что все подвалы крепости были затоплены и в то же время не хватало воды для питья; каждую ночь он беспокоил гарнизон своими разведчиками, которые не только очищали оставленные наружные укрепления и распродавали по пяти гульденов за штуку найденные там печки для сторожевых помещений, но проникали до самых крепостных рвов и часто принуждали гарнизон открывать из 24-фунтовых орудий столь же мощный, сколь и безвредный огонь по одному ефрейтору и двум солдатам. Этот период был, пожалуй, самым блестящим в истории добровольческого отряда Виллиха. Если бы он имел тогда в своем распоряжении хотя бы несколько гаубиц или даже несколько полевых орудий, то, если верить донесениям ежедневно отправлявшихся в Ландау, входивших и выходивших оттуда лазутчиков, крепость со своим деморализованным, слабым гарнизоном и мятежным населением была бы взята в течение нескольких дней. Даже без артиллерии продолжение осады привело бы через неделю к капитуляции. В Кайзерслаутерне были две семифунтовые гаубицы, достаточно хорошие для того, чтобы в ночное время поджечь несколько домов в Ландау. Будь они в надлежащем месте, могло произойти неслыханное событие, а именно — взятие такой крепости, как Ландау, при помощи нескольких полевых орудий. Я ежедневно убеждал генеральный штаб в Кайзерслаутерне, что необходимо хотя бы попытаться сделать это. Напрасно. Одна гаубица оставалась в Кайзерслаутерне, другая была отправлена в Хомбург, где чуть не попала в руки пруссаков. Обе они оказались на противоположном берегу Рейна, не сделав ни одного выстрела.

Но неизмеримо больше, чем Виллих, отличился «полковник» Бленкер. «Полковник» Бленкер, бывший коммивояжер по продаже вина, побывавший в Греции в качестве филэлли-на, впоследствии открывший в Вормсе торговлю вином, бесспорно принадлежит к числу самых видных военных фигур всей этой достославной кампании. Всегда гарцующий на коне, окруженный многочисленным штабом, рослый и сильный, с гордым ликом и с импозантной бородой на манер Геккера, наделенный мощным голосом и всеми прочими качествами, которые отличают южногерманского «народного деятеля» и к числу которых ум, как известно, отнюдь не относится, «полковник» Бленкер производил впечатление человека, при одном виде которого Наполеон должен был бы стушеваться и который достоин фигурировать в том припеве, каким мы начали настоящие очерки. «Полковник» Бленкер чувствовал себя в силе прогнать немецких государей и без помощи «Геккера, Струве, Цица и Блюма» и немедленно принялся за дело. Он предполагал вести войну не как солдат, а как коммивояжер по продаже вина и для этой цели решил завоевать Ландау. Виллиха тогда еще не было. Бленкер собрал все, чем можно было располагать в Пфальце — линейные войска и народное ополчение, организованные и беспорядочно бродившие отряды, кавалерию и артиллерию, — и двинулся на Ландау. Перед крепостью держали военный совет, сформировали наступательные колонны, определили позиции для артиллерии. Но артиллерия состояла из нескольких легких мортир калибром от 1/₂ до 13/₈ фунта, которые перевозились на повозке для сена, предназначавшейся одновременно и для подвоза боевых припасов. А вое боевые припасы для этих легких мортир равного калибра состояли всего-навсего из одного-единственного 24-фунтового ядра; о порохе не было и речи. Когда обо всем договорились, двинулись вперед полные презрения к смерти. Дошли до самого гласиса крепости, не встретив никакого сопротивления; двинулись дальше и дошли до ворот крепости. Впереди шли солдаты из Ландау, перешедшие на сторону восставших. На валу показалось несколько солдат в качестве парламентеров. Им крикнули, чтобы они открыли ворота. Уже завязался в высшей степени миролюбивый разговор, и все, казалось, шло как нельзя лучше, как вдруг с вала раздается пушечный выстрел, картечь проносится над головами наступающих, и в одно мгновение вся геройская армия вместе со своим пфальцским принцем Евгением[99] обращается в паническое бегство. Все бегут, бегут, бегут с такой неудержимой стремительностью, что выпущенные немного спустя с вала несколько пушечных ядер проносятся уже не над головами бегущих, а лишь над брошенными ими ружьями, патронташами и ранцами. Остановившись, наконец, в нескольких часах от Ландау, г-н «полковник» Бленкер снова собрал свою армию и привел ее домой — без ключей от крепости, но не утратив из-за этого своей гордой осанки. Так был совершен неслыханный подвиг — завоевание Ландау при помощи трех легких мортир и одного 24-фунтового ядра.

Картечный выстрел был сделан поспешно несколькими баварскими офицерами, которые увидели, что их солдаты готовы открыть ворота крепости. Сами солдаты изменили направление прицела, и таким образом получилось, что никто не был ранен. Но когда гарнизон в Ландау увидел, какое действие оказал этот сделанный наудачу выстрел, о сдаче, конечно, не было больше и речи.

Но герой Бленкер не такой человек, чтобы не взять реванша за подобную неудачу. Теперь он решил завоевать Вормс. Он двинулся из Франкенталя, где командовал батальоном. Те несколько гессенских солдат, которые находились в Вормсе, разбежались в разные стороны, и герой Бленкер с барабанным боем вступил в свой родной город. После того как освобождение Вормса было торжественно отпраздновано завтраком, состоялось главное торжество, а именно — приведение 20-ти оставшихся в городе по болезни гессенских солдат к присяге на верность имперской конституции. Однако в ночь после этих огромных достижений имперские войска Пёйкера выставили орудия на правом берегу Рейна и ранним утром весьма нелюбезно разбудили победоносных завоевателей канонадой. Не могло быть никакого сомнения: имперские войска стреляли с того берега настоящими ядрами и гранатами! Не говоря ни слова, герой Бленкер собрал своих храбрецов и, не поднимая шума, ретировался из Вормса обратно во Франкенталь. Его дальнейшие геройские подвиги будут воспеты музой в надлежащем месте.

В то время как в округах люди самого различного склада каждый по-своему коротали время, в то время как солдаты и бойцы народного ополчения, вместо того чтобы проводить учение, распевали песни в трактирах, в Кайзерслаутерне господа офицеры были заняты измышлением самых глубокомысленных стратегических планов. Речь шла не более и не менее, как о возможности удержать такую маленькую, с нескольких сторон открытую провинцию, как Пфальц, при помощи боевых сил, существовавших почти только в воображении, против весьма реальной армии, насчитывавшей свыше 30000 человек и 60 пушек. Именно потому, что все проекты были здесь одинаково бесполезны и одинаково абсурдны, и именно потому, что здесь отсутствовали все условия для составления какого бы то ни было стратегического плана, — именно поэтому эти глубокомысленные военные деятели, выдающиеся умы пфальцской армии, решили выдумать какое-нибудь стратегическое чудо, которое преградило бы пруссакам дорогу в Пфальц. Каждый новоиспеченный лейтенант, каждый опоясанный саблей забияка из академического легиона, — организованного, наконец, под покровительством г-на Шнайде, причем все в нем получили чин лейтенанта, — каждый канцелярист глубокомысленно морщил лоб над картой Пфальца в надежде открыть стратегический философский камень. Легко представить себе, к каким смехотворным результатам это приводило. Особенным предпочтением пользовался венгерский метод ведения войны. От «генерала» Шнайде до последнего непризнанного армейского Наполеона, ежечасно можно было слышать фразу: «Мы должны действовать, как Кошут. Мы должны отказаться от части нашей территории и отступать — в ту или другую сторону, в горы или в долину, смотря по обстоятельствам». «Мы должны действовать, как Кошут», — кричали во всех трактирах. «Мы должны действовать, как Кошут», — повторял каждый капрал, каждый солдат, каждый уличный мальчишка. «Мы должны действовать, как Кошут», — добродушно повторяло временное правительство, которое отлично сознавало, что ему не следовало вмешиваться в эти дела, и которому, в конце концов, было безразлично, как будут действовать. «Мы должны действовать, как Кошут, иначе мы погибли». — Пфальц и Кошут!

Прежде чем перейти к непосредственному описанию военных действий, я должен еще кратко остановиться на происшествии, о котором писали в ряде газет: о моем кратковременном аресте в Кирхгеймболандене. За несколько дней до прихода пруссаков я сопровождал моего друга Молля, при выполнении взятой им на себя миссии, до границы Пфальца, до Кирхгеймболандена. Здесь стояла часть рейнско-гессенского отряда, где у нас были знакомые. Вечером мы сидели в гостинице с ними и с другими волонтерами из этого отряда. Среди волонтеров было несколько тех серьезных, полных воодушевления «людей дела», о которых многократно уже говорилось и которые не видели никаких трудностей в том, чтобы имея мало оружия, но много воодушевления, разбить любую армию мира. Это были люди, которым по части военного дела до этого в лучшем случае приходилось наблюдать развод караулов, которые вообще никогда не задумывались о материальных средствах для достижения какой-либо цела и которые поэтому в большинстве своем, как я впоследствии многократно имел случай убедиться, переживали при первом же сражении такое сокрушительное разочарование, что весьма поспешно обращались в бегство. Одного ив этих героев я спросил, действительно ли он считает возможным разбить пруссаков при помощи находящихся в Пфальце тридцати тысяч сабель и трех с половиной тысяч ружей, в числе которых много заржавленных карабинов; я уже собирался позабавиться священным негодованием оскорбленного в своем благороднейшем воодушевлении человека дела, как вдруг вошла стража и объявила, что я арестован. В этот самый момент я увидел, что сзади на меня собираются наброситься с яростным видом два человека. Один из них представился как гражданский комиссар Мюллер, другой был г-н Грейнер, единственный член правительства, с которым я не познакомился поближе из-за его частых отлучек из Кайзерслаутерна (этот господин втихомолку превращал свое имущество в движимость), а также из-за того, что он подозрительно походил на нытика. Тут поднялся один мой старый знакомый, капитан рейнско-гессенского отряда, и заявил, что в случае моего ареста он и значительное число лучших людей отряда немедленно покинут его ряды. Молль и другие хотели силой защитить меня. Присутствующие разделились на две партии. Сцена грозила стать интересной; я заявил, что, конечно, охотно позволю себя арестовать: пусть все, наконец, увидят, что собой представляет пфальцское движение. Я ушел в сопровождении стражи.

На следующее утро после комического допроса, которому подверг меня г-н Циц, я был передан гражданскому комиссару, а тот, в свою очередь, передал меня жандарму. Жандарм, которому приказано было обращаться со мной, как со шпионом, надел мне наручники и повел пешком в Кайзерслаутерн; меня обвиняли в недостаточно уважительном отношении к восстанию пфальцского народа и в подстрекательстве против правительства, о котором я, кстати сказать, не упомянул ни слова. По дороге я добился того, что мне дали повозку. В Кайзерслаутерне, куда уже раньше меня успел приехать Молль, я нашел членов правительства, конечно, в большом смущении по поводу промаха бравого Грейнера и еще в большем смущении по поводу дурного обращения, которому я подвергся. Само собой разумеется, что я устроил этим господам надлежащую сцену в присутствии жандарма. Так как от г-на Грейнера еще не было получено отчета, то предложили меня освободить под честное слово. Я отказался дать честное слово и отправился в окружную тюрьму, — без конвоя, как было решено по предложению Д'Эстера. Д'Эстер заявил, что он не может оставаться в правительстве после такого обращения с его товарищем по партии. Чирнер, который только что приехал, также выступил очень решительно. В тот же вечер событие стало известно по всему городу, и все приверженцы решительного направления немедленно стали на мою сторону. Кроме того, пришло известие, что событие вызвало волнение в рейнско-гессенском отряде и большая часть его хочет разойтись по домам. Этого было более чем достаточно для того, чтобы доказать членам временного правительства, с которыми я ежедневно встречался, необходимость дать мне удовлетворение. После того как я самым приятным образом провел 24 часа в тюрьме, ко мне пришли Д'Эстер и Шмитт; Шмитт заявил мне, что я подлежу освобождению без всяких условий и что правительство надеется, что я и в дальнейшем не откажусь принимать участие в движении. Он сообщил кроме того, что издан приказ, воспрещающий отныне доставлять политических заключенных в оковах, и что продолжается следствие о виновниках этого недостойного обращения, а равно об аресте и его причине. После того как правительство, которому г-н Грейнер все еще не прислал никакого отчета, дало мне таким образом всяческое, возможное для него в данный момент, удовлетворение, обе стороны отбросили официальный тон и вместе распили в «Доннерсберге» несколько кружек вина. На следующее утро Чирнер отправился в рейнско-гессенский отряд, чтобы успокоить его, и я дал ему с собой записку в несколько строк. Г-н Грейнер по возвращении в Кайзерслаутерн так ужасно походил на нытика, что получил от своих коллег двойную головомойку.

В это время из Хомбурга начали продвигаться пруссаки, и так как дело стало теперь принимать интересный оборот и я не хотел упустить случай приобрести военный опыт, и так как, наконец, «Neue Rheinische Zeitung» honoris causa {по долгу чести. Ред.} должна была иметь своего представителя в пфальцско-баденской армии, то я тоже опоясался боевым мечом и отправился к Виллиху.

4. УМЕРЕТЬ ЗА РЕСПУБЛИКУ!

«Тридцать шесть престолов сбросить надо, Чтоб немецкая республика цвела; Рушьте же их, братья, без пощады, Смело пулям подставляйте грудь! Умереть за республику — Наш великий, славный жребий, духом избранная цель!»

Так распевали волонтеры в поезде, когда я ехал в Нёйштадт, чтобы узнать там, где находится в данный момент главная квартира Виллиха.

Итак, умереть за республику — такова была, или, по крайней мере, должна была быть отныне избранная моим духом цель. Я чувствовал себя довольно странно с этой новой целью. Я вглядывался в лица волонтеров, молодых, красивых, лихих парней. Их вид отнюдь не говорил о том, что в данный момент умереть за республику составляет цель, избранную их духом.

Из Нёйштадта я поехал на реквизированной крестьянской повозке в расположенный между Ландау и Гермерсгеймом Оффенбах, где еще находился Виллих. Сейчас же после Эденкобена я наткнулся на первые сторожевые посты, которые были выставлены крестьянами по приказу Виллиха; они встречались дальше в каждой деревне при въезде или выезде, а также на всех перекрестках дорог, и никого не пропускали без письменного удостоверения инсур-рекционных властей. Уже видно было, что подъезжаешь ближе к месту военных действий. Поздно ночью я приехал в Оффенбах, где немедленно вступил в должность адъютанта при Виллихе.

В тот день — это было 13 июня — небольшая часть отряда Виллиха выдержала блестящее сражение. За несколько дней до этого Виллих получил в виде подкрепления к своему добровольческому отряду один батальон бойцов баденского народного ополчения, батальон Дреер-Обермюллера; около 50 человек из этого батальона он направил против Гермерсгейма, выдвинув их вперед к Бельгейму. За ними в Книттельсгейме находилась еще одна рота добровольческого отряда, а также некоторое количество бойцов, вооруженных косами. Батальон баварцев с двумя орудиями и эскадроном шеволежеров сделал вылазку. Баденцы обратились в бегство, не оказав никакого сопротивления; только один из них, настигнутый тремя конными жандармами, яростно защищался до тех пор, пока, наконец, весь изрубленный сабельными ударами, не упал и не был окончательно добит нападавшими. Когда беглецы прибыли в Книттельсгейм, капитан стоявшей там роты, насчитывавшей менее 50 человек, некоторые из них были вооружены только косами, выступил против баварцев. Он искусно разделил своих людей на несколько групп и так решительно двинулся вперед стрелковой цепью, что баварцы, превосходившие его силами более чем в десять раз, после двухчасового боя были оттеснены в оставленную баденцами деревню; в конце концов, когда прибыли еще некоторые подкрепления из отряда Виллиха, баварцев прогнали и из этой деревни. Потеряв около двадцати убитых и раненых, баварцы отступили в Гермерсгейм. К сожалению, я не могу назвать имя этого храброго и талантливого молодого офицера, так как он, вероятно, еще не находится в безопасности. В его роте было только пять раненых, из них никто не был ранен тяжело. Один из этих пяти, француз-доброволец, был ранен в предплечье раньше, чем сам успел сделать выстрел. Несмотря на это, он все-таки расстрелял все свои шестнадцать патронов, а так как из-за ранения он не мог сам заряжать ружье, то давал его заряжать одному из бойцов, вооруженных косами, лишь бы только иметь возможность стрелять. На следующий день мы отправились в Бельгейм, чтобы осмотреть поле сражения и наметить новые диспозиции. Баварцы осыпали наших стрелков ядрами и картечью, но только посбивали с деревьев сучья, которыми оказалась потом усеяна вся дорога, и попали в дерево, за которым стоял капитан.

Батальон Дреер-Обермюллера был теперь налицо в полном составе, готовый окончательно расположиться в Бельгейме и его окрестностях. Это был прекрасный на вид, хорошо вооруженный батальон; особенно офицеры его со своими клинообразными бородками и смуглыми лицами, полными серьезности и воодушевления, выглядели как настоящие мыслящие каннибалы. К счастью, они не были так опасны — мы постепенно сможем в этом убедиться.

К удивлению своему, я узнал, что нет почти никаких боевых припасов, что у большинства бойцов только по пять-шесть патронов и только у немногих — по двадцать, что запасов не хватает даже для того, чтобы заполнить совершенно пустые патронташи участников вчерашнего сражения. Я тотчас же предложил отправиться в Кайзерслаутерн за боевыми припасами и в тот же вечер собрался в дорогу.

Крестьянские повозки двигались медленно, необходимость реквизировать во время остановок новые повозки, незнание дороги и т. п. тоже вызвали задержку: уже светало, когда я приехал в Майкаммер, приблизительно на полпути до Нёйштадта. Здесь я наткнулся на подразделение народного ополчения из Пирмазенса с четырьмя посланными в Хомбург пушками, которые в Кайзерслаутерне считались уже пропавшими. Через Цвейбрюккен и Пирмазенс, а оттуда по самым скверным горным дорогам им удалось добраться сюда, где они, наконец, вышли на равнину. Господа пруссаки нисколько не торопились преследовать их, хотя наши бойцы из Пирмазенса, возбужденные преодоленными трудностями, ночными переходами и выпитым вином, воображали, будто враг следует за ними по пятам.

Через несколько часов — это было 15 июня — я приехал в Нёйштадт. Все население было на улицах, в том числе солдаты и волонтеры, как в Пфальце называли всех без различия бойцов народного ополчения, носивших блузы. Повозки, пушки и лошади запружали все дороги, ведущие в город. Словом, я попал в гущу отступавшей в полном составе пфальцской армии. Временное правительство, генерал Шнайде, генеральный штаб, канцелярии — все были налицо. Кайзерслаутерн, с его Фрухтхалле, с рестораном «Доннерсберг», с пивными, — «стратегически наиболее удобный пункт Пфальца», — был оставлен, и в данный момент Нёйштадт представлял собой центр пфальцской неразберихи, которая лишь теперь, когда дело дошло до боевых действий, достигла своего апогея. Итак, я разузнал обо всем, забрал с собой возможно больше бочек с порохом, свинцом и готовыми патронами — разве боевые припасы могли еще понадобиться этой армии, которая развалилась, не побывав ни в одном сражении? — и после бесчисленных напрасных попыток достал, наконец, в соседней деревне большую телегу и вечером отправился в обратный путь со своей добычей и с охраной в несколько человек.

Перед отъездом я зашел к г-ну Шнайде и спросил его, не имеет ли он что-нибудь передать Виллиху. Старый гурман передал мне несколько ничего не значащих распоряжений и с важным видом прибавил: «Видите, мы теперь действуем в точности, как Кошут».

Причины, по которым пфальцские повстанцы дошли до того, чтобы действовать в точности, как Кошут, следующие.

В лучшую пору «восстания», т. е. перед наступлением пруссаков» в Пфальце имелось около 5000–6000 бойцов, вооруженных ружьями всякого рода, и от 1000 до 1500 бойцов, вооруженных косами. Эти 5000–6000 возможных бойцов состояли, во-первых, из добровольческих отрядов — Виллиха и рейнско-гессенского — и, во-вторых, из так называемого народного ополчения. В каждом округе был назначен военный комиссар, которому поручено было организовать батальон. Ядром каждого батальона и его инструкторами служили те солдаты из воинских частей данного округа, которые перешли на сторону восстания. Эта система смешения линейных войск с вновь призванными рекрутами, которая в условиях активных военных действий со строгой дисциплиной и непрекращающимся военным обучением могла бы дать наилучшие результаты, погубила здесь все дело. Из-за недостатка оружия батальоны не удавалось организовать; солдаты, которым делать было нечего, теряли всякую дисциплину и военную выправку и большей частью разбегались. Наконец, в некоторых округах было создано подобие батальонов, в других существовали только отдельные вооруженные группы. Бойцы, вооруженные косами, были совершенно ни на что не пригодны; постоянно путаясь под ногами, они не могли быть использованы ни в каком настоящем деле; их частью оставили в качестве временного придатка при соответствующих батальонах в ожидании, пока для них будет получено оружие, частью выделили в особый отряд под командой придурковатого капитана Цинна. Гражданин Цинн, самый настоящий шекспировский Пистоль, какого только можно себе представить, — тот самый, который при бегстве из-под Ландау, под командой героя Бленкера, споткнулся о ножны своей сабли и сломал их, а потом с большим пафосом клялся, что «24-фунтовое зажигательное ядро разорвало их надвое», — этот непревзойденный Пистоль использовался до этого для усмирения реакционных деревень. Он весьма ревностно занимался этим делом, так что крестьяне, хотя и чувствовали большое почтение к нему и его отряду, все же считали необходимым изрядно поколотить его всякий раз, как только он попадался им в руки один. Говорят, что возвращаясь из таких поездок, его люди ломали на куски свои косы, а сам он по приезде в Кайзерслаутерн рассказывал о своих сражениях с крестьянами жуткие истории на манер Фальстафа[100].

Так как с подобными силами, конечно, ничего нельзя было предпринять, то Мерославский, который только 10 июня прибыл в главную квартиру баденской армии, приказал пфальцским отрядам отступать с боями к Рейну, по возможности захватить переправу через Рейн у Мангейма, в противном случае перейти на правый берег Рейна у Шпейера или у Книлингена, а потом защищать переправу через Рейн со стороны Бадена. Одновременно с этим приказом пришло известие, что пруссаки вторглись в Пфальц из Саарбрюккена и после нескольких ружейных выстрелов отбросили по направлению к Кайзерслаутерну немногочисленных наших бойцов, выставленных на границе. В то же время все более или менее организованные войсковые части концентрировались в направлении на Кайзерслаутерн и Нёйштадт; началось невероятное смятение, и большая часть рекрутов разбежалась. Один молодой офицер из шлезвиг-гольштейнских добровольцев 1848 г., Раков, отправился с 30 солдатами собирать дезертиров и через двое суток привел их в количестве 1400 человек; он сформировал из них «кайзерслаутернский батальон», которым и командовал до конца военных действий.

В стратегическом отношении Пфальц представляет столь несложный рельеф, что даже пруссаки не могли совершить там никакого промаха. Вдоль Рейна лежит долина, шириной около 4–5 часов ходьбы, лишенная всяких естественных препятствий. В три легких дневных перехода пруссаки прошли от Крейцнаха и Вормса до Ландау и Гермерсгейма. Через возвышенности горного Пфальца проходит «императорское шоссе» из Сааргемюнда в Майнц, пролегающее большей частью либо по склону горы, либо по широкой долине реки. Здесь также не имеется почти никаких естественных препятствий, на которых численно слабая и тактически неподготовленная армия могла бы хоть сколько-нибудь закрепиться. Наконец, прямо перед прусской границей, у Хомбурга, от «императорского шоссе» отделяется превосходная дорога, которая ведет прямо в Ландау, частью по долинам рек, частью по склону Вогезов через Цвейбрюккен и Пирмазенс. Правда, на этой дороге встречается больше естественных препятствий, но и она не может быть закрыта при малом количестве войск и без артиллерии, особенно если какая-нибудь неприятельская часть имеет возможность, маневрируя на равнине, отрезать отступление на Ландау и Бергцаберн.

Ввиду этого наступление пруссаков проходило весьма легко. Первый удар был нанесен из Саарбрюккена по направлению к Хомбургу; отсюда одна колонна пошла прямо на Кайзерслаутерн, а другая через Пирмазенс на Ландау. Тотчас же вслед за этим второй отряд начал наступление в долине Рейна. В Кирхгеймболандене этот отряд встретил первое сильное сопротивление со стороны расположенного там рейнско-гессенского отряда. Майнцские стрелки защищали Дворцовый сад с большим упорством, невзирая на значительные потери. В конце концов их обошли с тыла и они отступили. Семнадцать человек из них попали в руки пруссаков. Они были немедленно приставлены к деревьям и без дальнейших околичностей расстреляны пьяными героями «доблестной армии». Этим подлым поступком пруссаки начали свой «хотя и короткий, но славный поход» на Пфальц.

Таким образом, пруссаки захватили всю северную половину Пфальца и восстановили связь между обеими своими главными колоннами. Теперь им оставалось только продвинуться по равнине и освободить от осады Ландау и Гермерсгеим, чтобы обеспечить себе возможность занять остальную часть Пфальца и захватить в плен все отряды, которые могли бы еще удерживаться в горах.

В Пфальце находилось приблизительно 30000 пруссаков с многочисленной кавалерией и артиллерией. На равнине, где принц Прусский и Хиршфельд наступали с наиболее сильным отрядом, между ними и Нёйштадтом не было ничего, кроме нескольких наполовину уже дезорганизованных отрядов народного ополчения, не способных к сопротивлению, и часть рейнско-гессенского отряда. Достаточно было быстрого продвижения на Шпейер и Гермерсгейм, чтобы все сконцентрированные, или, вернее, беспорядочно перемешанные у Нёйштадта и Ландау, 4000–5000 пфальцских повстанцев были разбиты, рассеяны, разогнаны или взяты в плен. Но господа пруссаки, столь прыткие, когда речь шла о расстреле безоружных пленных, были в высшей степени осмотрительны в сражении и крайне вялы в преследовании.

Если при описании всего похода мне придется еще не раз отмечать эту удивительнейшую вялость пруссаков и прочих имперских войск — как в наступлении, так и в преследовании— по отношению к армии, которая была численно слабее их, чаще всего в шесть раз и уж во всяком случае не менее, чем в три раза, которая была плохо организована и местами находилась под командованием бездарных людей, то ясно, что я отнюдь не собираюсь приписывать это какой-либо особой трусости прусских солдат, тем более что, как читатель, вероятно, уже заметил, я но питаю никаких иллюзий насчет особенной храбрости наших войск. Так же мало склонен я объяснять это, подобно реакционерам, каким-то великодушием пруссаков и их нежеланием обременять себя слишком большим числом пленных. Прусская гражданская и военная бюрократия с давних пор славилась тем, что она с большой помпой празднует триумфы над слабым врагом и с кровожадным наслаждением мстит безоружным. Так поступала она и в Бадене и в Пфальце — доказательством являются расстрелы в Кирхгеймболандене, ночные расстрелы на Фазаньем дворе в Карлсруэ, бесчисленные убийства раненых и сдавшихся неприятелю на всех полях сражения, расправа с теми немногими, которые были захвачены в плен, казни по приговору военнополевых судов во Фрейбурге и Раштатте и, наконец, медленное, тайное и тем более жестокое умерщвление раштаттских узников в результате истязаний, голода, заключения в сырые, переполненные, душные камеры и вызванного всем этим тифа. Вялое ведение войны пруссаками имело, конечно, своей причиной трусость, именно — трусость командиров. Не говоря уж о медлительном, трусливом педантизме наших прусских героев маневров и муштры, который сам по себе делал невозможным какой бы то ни было смелый шаг или быстрое решение, не говоря уж о мелочно-регламентирующих воинских уставах, предназначенных окольным путем предотвратить повторение столь многочисленных позорных поражений, — разве стали бы пруссаки применять этот для нас столь невыносимо скучный, а для них в высшей степени компрометирующий способ ведения войны, если бы они были уверены в своих собственных солдатах? Но в том-то и было все дело. Господа генералы знали, что треть их армии состоит из непокорных полков ландвера, которые после первой же победы повстанческой армии перейдут на ее сторону, что очень скоро вызвало бы также отпадение половины линейных войск и, в частности, всей артиллерии. А что сталось бы в таком случае с династией Гогенцоллернов и их «неослабленной короной»[101], — это должно было быть достаточно ясно каждому.

В Майкаммере, где мне пришлось ожидать новой подводы и охраны до утра 16-го, меня уже снова нагнала армия, рано утром выступившая из Нёйштадта. Еще вчера говорили о походе на Шпейер, теперь, следовательно, от этого плана отказались, и армия пошла прямо к Книлингенскому мосту. В сопровождении пятнадцати парней из Пирмазенса, полудиких крестьян — уроженцев глухих лесов горного Пфальца, я тронулся в путь. Уже неподалеку от Оффенбаха я узнал, что Виллих со всеми своими войсками выступил по направлению к Франквейлеру, местечку, расположенному на северо-западе от Ландау. Итак, я повернул обратно и около полудня прибыл во Франквейлер. Там я не только нашел Виллиха, но снова встретил весь головной отряд пфальцских войск, которые, чтобы не проходить между Ландау и Гермерсгеймом, избрали путь западнее Ландау. В гостинице находилось временное правительство, вместе со своими чиновниками, генеральный штаб и множество праздношатающихся демократов, присоединившихся к тем и к другим. Генерал Шнайде завтракал. Все носились взад и вперед: по гостинице бегали члены временного правительства, командиры и праздношатающиеся; по улицам — солдаты. Постепенно подошла и основная масса армии: г-н Бленкер, г-н Трочинский, г-н Штрассер и все прочие, на боевых конях, во главе своих храбрецов. Неразбериха все усиливалась. Понемногу удалось отправить отдельные отряды дальше, в направлении на Импфлинген и Кандель.

По виду этой армии нельзя было бы подумать, что она находится в отступлении. Беспорядок с самого начала был здесь обычным явлением, и хотя юные воины уже теперь начинали жаловаться на непривычные переходы, это не мешало им распивать вино в трактирах в свое удовольствие, шуметь и грозиться в самом скором времени уничтожить пруссаков. Несмотря на эту уверенность в победе, одного полка кавалерии с несколькими орудиями конной артиллерии было бы достаточно для того, чтобы рассеять на все четыре стороны это веселое общество и совершенно разогнать «рейнско-пфальцскую армию свободы». Для этого потребовалось бы лишь быстрое решение и немного смелости; но ни о том, ни о другом в прусском лагере не было и речи.

На следующее утро мы выступили. В то время как основная масса отступающих направилась к Книлингенскому мосту, Виллих со своим отрядом и батальоном Дреера двинулся в горы против пруссаков. Одна из наших рот, насчитывавшая около пятидесяти гимнастов из Ландау, продвинулась вперед до самых высоких гор, до Иоганнискрёйца. Шиммельпфенниг со своим отрядом все еще стоял на дороге из Пирмазенса в Ландау. Надо было задержать пруссаков и в Хинтер-Вейдентале закрыть им дорогу на Бергцаберн и в долину Лаутера.

Между тем Шиммельпфенниг уже сдал Хинтер-Вейденталь и стоял в Ринтале и Анвейлере. Здесь дорога делает поворот, и как раз в этом месте горы, обрамляющие долину Квейха, образуют как бы ущелье, за которым лежит деревня Ринталь. Это ущелье было занято своего рода полевой охраной. Ночью патрули этой охраны сообщили, что по ним открыли огонь: рано утром бывший гражданский комиссар Вейс из Цвейбрюккена и молодой М. И. Беккер, уроженец Рейнской провинции, принесли известие о приближении пруссаков и потребовали, чтобы были посланы патрули для разведки. Но так как разведка не была предпринята и высоты по обе стороны ущелья не были заняты, то Вейс и Беккер решили на свой страх и риск отправиться в разведку. Когда известия о приближении неприятеля стали поступать все чаще, бойцы Шиммельпфеннига начали баррикадировать проход в ущелье; Виллих приехал, осмотрел позицию, отдал приказ занять высоты и велел убрать совершенно бесполезную баррикаду. После этого он ускакал обратно в Анвейлер за своим отрядом.

Когда мы проходили через Ринталь, мы услышали первые выстрелы. Мы поспешно прошли через деревню и увидели выстроившихся на шоссе бойцов Шиммельпфеннига, в большинстве своем вооруженных косами — лишь у немногих были ружья; некоторые уже вступили в бой. Пруссаки, стреляя на ходу, продвигались к высотам; Шиммельпфенниг преспокойно позволил им завладеть той позицией, которую сам должен был занимать. Еще ни одно ядро не попало в нашу колонну; все они пролетали высоко над нами. Когда ядро со свистом пролетало над бойцами, вооруженными косами, весь строй приходил в волнение и поднимался всеобщий крик.

С трудом пробрались мы мимо этого войска, которое запрудило почти всю дорогу, вносило полный беспорядок и к тому же, со своими косами, не могло принести никакой пользы. Ротные командиры и лейтенанты были так же беспомощны и сбиты с толку, как и сами солдаты. Наши стрелки были посланы вперед — одни вправо, другие влево, на высоты; кроме того, влево были направлены еще две роты для подкрепления стрелков и для обхода пруссаков. Главная колонна осталась стоять в долине. Некоторые стрелки заняли позиции позади развалин баррикады на повороте дороги и стреляли в прусскую колонну, стоявшую в отдалении, на расстоянии нескольких сот шагов. Я с несколькими солдатами пошел налево на гору.

Едва мы взобрались по поросшему кустарником склону, как перед нами открылось свободное поле; с его противоположного, лесистого края прусские стрелки стреляли в нас своими коническими пулями. Я взял еще нескольких волонтеров, которые беспомощно и с некоторой робостью взбирались по склону, расставил их по возможности под прикрытие и стал тщательно осматривать местность. Я не мог двинуться вперед с кучкой солдат через совершенно открытое поле, шириной в 200–250 шагов, пока посланный дальше влево для обхода отряд не достиг фланга пруссаков; мы могли, в лучшем случае, только держаться, так как были и без того очень плохо прикрыты. Впрочем, несмотря на свои ружья с коническими пулями, пруссаки стреляли из рук вон плохо; свыше получаса стояли мы под сильнейшим оружейным огнем почти без всякого прикрытия, а меткие неприятельские стрелки попали только в ствол одного ружья ив полу одной блузы.

Мне надо было, наконец, узнать, где находится Виллих. Мои бойцы обещали мне держаться, и я пополз обратно, вниз по склону. Внизу все было в порядке. Главная колонна пруссаков, обстреливаемая нашими стрелками на дороге и вправо от нее, вынуждена была отойти несколько назад. Неожиданно слева, со склона, где я стоял, поспешно сбегают наши волонтеры, бросая свою позицию на произвол судьбы. Оказалось, что продвигавшиеся на крайнем левом фланге роты, сильно поредевшие из-за того, что многие из стрелков поотставали, сочли дорогу через расположенный дальше лесок — слишком длинной; под командованием капитана, выигравшего сражение при Бельгейме, они пошли напрямик через поле. Их встретили сильным огнем; капитан и многие солдаты упали, а другие, оставшись без командира, уступили превосходящим силам противника. Пруссаки продвинулись теперь вперед, зашли во фланг нашим стрелкам, обстреляли их сверху и таким образом принудили их к отступлению. Скоро вся гора была в руках пруссаков. Они обстреливали наши колонны сверху; делать уже было нечего, и мы начали отступать. Дорога была запружена войсками Шиммельпфеннига и батальоном Дреер-Обермюллера, которые, по похвальному баденскому обычаю, маршировали не по 4–6 человек в ряд, а полувзводами, по 12–15 человек, и занимали всю ширину шоссе. Нашим людям пришлось продвигаться к деревне по болотистым лугам. Я остался со стрелками, прикрывавшими отступление.

Сражение было потеряно отчасти вследствие того, что Шиммельпфенниг, вопреки приказу Виллиха, не распорядился занять высоты, которых мы, располагая лишь незначительным количеством боеспособных войск, уже не могли отбить обратно у пруссаков, отчасти вследствие полной непригодности бойцов Шиммельпфеннига и батальона Дреера, отчасти, наконец, вследствие нетерпения капитана, посланного для обхода пруссаков, — нетерпения, которое чуть не стоило ему жизни и оголило наш левый фланг. Впрочем, это наше поражение обернулось для нас к лучшему: одна колонна пруссаков была уже на пути в Бергцаберн, осада с Ландау была снята, и, таким образом, в Хинтер-Вейдентале мы оказались бы окруженными со всех сторон.

При отступлении мы потеряли больше людей, чем в сражении. Время от времени прусские пули попадали в густую колонну, продвигавшуюся большей частью в классическом беспорядке, с шумом и криками. У нас было около 15 раненых, в том числе Шиммельпфенниг, в самом начале сражения раненный в колено. Пруссаки и на этот раз преследовали нас очень вяло и скоро прекратили стрельбу. Только несколько стрелков на горных склонах продолжали преследовать нас. В Анвейлере, на расстоянии получаса от места сражения, мы очень спокойно подкрепились и затем отправились в Альбер-свейлер. Самое необходимое мы получили: 3000 гульденов в счет принудительного займа, которые уже лежали наготове в Анвейлере. Впоследствии пруссаки назвали это ограблением кассы. Упоенные своей победой, они утверждали также, будто при Ринтале убит капитан Мантёйфель из нашего отряда, родственник достопочтенного берлинского Мантёйфеля, — бывший прусский унтер-офицер, перешедший к нам. Г-н Мантёйфель не только не убит, но с тех пор даже взял приз на состязаниях по гимнастике в Цюрихе.

В Альберсвейлере к нам присоединились два баденских орудия и часть посланного Мерославским подкрепления. Мы хотели воспользоваться этим для того, чтобы еще раз попытаться закрепиться в этих местах; но тут нам сообщили, что пруссаки находятся уже в Ландау, и потому нам не оставалось ничего другого, как отправиться прямо в Лангенкандель.

В Альберсвейлере мы, к счастью, избавились от небоеспособных отрядов, двигавшихся вместе с нами. Отряд Шиммельпфеннига, лишившись своего командира, частично уже начал распадаться и самочинно отправился по направлению к Канделю {то же, что Лангенкандель. Ред.}. Этот отряд продолжал оставлять у каждого трактира обессилевших или отставших по другим причинам бойцов… Батальон Дреера в Альберсвейлере начал бунтовать. Виллих и я отправились к бойцам и спросили, чего они хотят. Последовало всеобщее молчание. Наконец, один уже весьма пожилой волонтер воскликнул: «Нас хотят вести на убой!» Этот возглас звучал в высшей степени комически в отряде, который даже не участвовал ни в одном сражении и во время отступления имел двух, самое большее трех легко раненных. Виллих велел этому человеку выступить вперед и сдать оружие. Этот седобородый человек, слегка подвыпивший, выполнил приказание и разыграл трагикомическую сцену, проскулив длинную речь, краткий смысл которой сводился к тому, что с ним никогда ничего подобного не случалось. Тут среди этих весьма добродушных, но плохо дисциплинированных воинов поднялось всеобщее недовольство, ввиду чего Виллих приказал всей роте немедленно уходить, говоря, что ему надоело слушать болтовню и ворчание и что он ни минуты более не хочет командовать такими солдатами. Рота не заставила себя долго просить, сделала поворот направо и отправилась в путь. Через пять минут за ней последовал остаток батальона, которому Виллих отдал еще в придачу два орудия. Им было не по нраву, что их «ведут на убой» и что они должны соблюдать дисциплину! Мы с удовольствием отпустили их.

Мы повернули направо в горы по направлению к Импфлингену. Вскоре мы приблизились к пруссакам; наши стрелки обменялись с ними несколькими выстрелами. Вообще весь вечер время от времени раздавалась стрельба. Я задержался в первой же деревне, чтобы через нарочного послать указания нашей роте гимнастов из Ландау; не знаю, получила ли она их, но она благополучно перебралась во Францию, а оттуда в Баден. Вследствие этой задержки я потерял свой отряд и вынужден был один пробираться в Кандель. По дорогам брели вереницы солдат, отставших от своих частей, все трактиры были переполнены; всему великолепию, казалось, пришел плачевный конец. Офицеры без солдат, солдаты без офицеров, пестрая толпа волонтеров из всех отрядов, кто пешком, кто на повозках — все спешили в Кандель. А пруссаки даже не думали о серьезном преследовании! Импфлинген лежит на расстоянии только одного часа от Ландау, Вёрт (перед Книлингенским мостом) — на расстоянии 4–5 часов от Гермерсгейма; между тем ни в тот, ни в другой пункт пруссаки не спешили послать войска, которые могли бы отрезать здесь отставших, а там — всю армию. Воистину, лавры принца Прусского добыты своеобразным путем!

В Канделе я застал Виллиха, но не его отряд, который был расквартирован дальше, за городом. Зато я снова увидел временное правительство, генеральный штаб и многочисленную свиту праздношатающихся. Точно так же как вчера во Франквейлере, все было переполнено войсками, только здесь было еще больше беспорядка и суматохи. Ежеминутно приходили офицеры, искавшие свои отряды, или солдаты, искавшие своих командиров. Никто не мог дать им указаний. Дезорганизация была полная.

На следующее утро, 18 июня, все общество продефилировало через Вёрт и по Книлингенскому мосту. Несмотря на то, что много солдат рассеялось и разошлось по домам, армия вместе с прибывшими из Бадена подкреплениями все же насчитывала до 5000–6000 человек. Они так гордо маршировали через Вёрт, как будто только что взяли эту деревню боем и шагали навстречу новым триумфам. Им все еще казалось, что они действуют, как Кошут. Только один баденский линейный батальон сохранял военную выправку и мог пройти мимо трактира, не оставив там нескольких солдат. Наконец, пришел наш отряд. Мы остались в качестве прикрытия, дожидаясь, пока можно будет развести мост; когда все было закончено, мы перешли в Баден и помогли развести мост.

Баденское правительство, щадя бравых мещан из Карлсруэ, которые 6 июня так храбро держались против республиканцев[102], расквартировало всю пфальцскую армию в окрестностях. Мы же решительно настаивали на том, чтобы наш отряд был размещен в Карлсруэ; нам нужно было многое привести в порядок и достать различные предметы обмундирования, а, кроме того, мы считали очень желательным присутствие в Карлсруэ надежного революционного отряда. Но г-н Брентано о нас уже позаботился. Он направил нас в Даксланден, деревню в полутора часах от Карлсруэ, которую нам изобразили как настоящее Эльдорадо. Мы отправляемся туда и обнаруживаем, что это самое реакционное гнездо во всей округе. Ни еды, ни питья, с трудом удается разыскать немного соломы; половине отряда пришлось спать на голом полу. К тому же кислые физиономии во всех дверях и окнах. Мы быстро приняли решение. Г-н Брентано получил предупреждение, что если мы не получим другую, лучшую квартиру, то на следующее утро, 19 июня, будем в Карлсруэ. Сказано — сделано. В 9 часов утра отправляемся в поход. Не успели мы отойти на ружейный выстрел от деревни, как встретили г-на Брентано со штабным офицером; он пускает в ход всевозможную лесть и все искусство красноречия, чтобы удержать нас подальше от Карлсруэ. Город, мол, приютил уже 5000 человек; более богатые жители выехали, а люди среднего достатка и так переобременены постоями; он не допустит, чтобы храбрый отряд Виллиха, слава которого у всех на устах, был плохо размещен и т. п. Но ничто не помогло. Виллих требовал, чтобы нам предоставили несколько дворцов, пустовавших после отъезда их владельцев-аристократов, а так как Брентано не хотел их нам дать, мы отправились на квартиры в Карлсруэ.

В Карлсруэ мы получили оружие для нашей роты бойцов, вооруженных косами, и некоторое количество сукна на шинели. Мы позаботились о том, чтобы как можно быстрее отремонтировать обувь и одежду. К нам присоединились также новые люди, несколько рабочих, знакомых мне по эльберфельдскому восстанию, затем Кинкель, вступивший стрелком в безансонскую рабочую роту, и Цыхлинский, адъютант главнокомандующего в дрезденском восстании, командовавший арьергардом при отступлении повстанцев. Он вступил стрелком в студенческую роту.

Наряду с пополнением снаряжения мы не забывали и о тактической подготовке. Мы усердно проводили учение и на второй день нашего прибытия предприняли учебный штурм Карлсруэ с Дворцовой площади. Всеобщее и глубокое возмущение мещан по поводу этих маневров показало, что они отлично поняли угрозу.

Наконец, было принято смелое решение — реквизировать имевшуюся во дворце великого герцога коллекцию оружия, которая до тех пор сохранялась в неприкосновенности, как святыня. Мы только что собрались заказать пистоны для 20 полученных оттуда ружей, как пришло известие, что пруссаки перешли Рейн у Гермерсгейма и стоят в Грабене и Брухзале.

Мы немедленно — это было вечером 20 июня — выступили, имея с собой две пфальцские пушки. Когда мы прибыли в Бланкенлох, в полутора часах ходьбы от Карлсруэ по направлению к Брухзалю, мы нашли там г-на Клемента с его батальоном и узнали, что выдвинутые вперед прусские сторожевые посты находятся примерно на расстоянии часа от Бланкенлоха. В то время как наши люди ужинали, оставаясь под ружьем, мы держали военный совет. Виллих предложил немедленно напасть на пруссаков. Но г-н Клемент заявил, что его неопытные войска не смогут наступать ночью. Поэтому было решено, что мы немедленно продвинемся к Карлсдорфу, перед самым рассветом нападем на пруссаков и постараемся прорвать их линию. В случае успеха, мы хотели идти на Брухзаль и по возможности ворваться в этот город. Г-н Клемент должен был в таком случае произвести на рассвете наступление через Фридрихсталь и поддержать наш левый фланг.

Около полуночи мы двинулись в путь. Наше предприятие было довольно-таки смелым. Нас было менее семисот человек при двух пушках; паши бойцы были лучше обучены и надежнее, чем остальные пфальцские войска, и успели побывать под огнем. С этими силами мы хотели напасть на неприятельское войсковое соединение, во всяком случае гораздо лучше обученное и имевшее более опытных младших офицеров, чем наши, среди которых были ротные командиры, едва успевшие побывать в гражданском ополчении, — войсковое соединение, численности которого мы в точности не знали, но в котором было не менее 4000 человек. Однако наш отряд уже выдержал еще более неравные бои, а на более выгодное численное соотношение мы в этом походе вообще не могли рассчитывать.

Мы послали 10 студентов в качестве авангарда на сто шагов вперед. Затем следовала первая колонна, во главе с полудюжиной баденских драгун, выделенных нам для службы связи, а за ними три роты. Орудия и три остальные роты двигались немного позади, стрелки замыкали шествие. Был отдан приказ ни при каких условиях не стрелять, продвигаться в полнейшей тишине и, как только покажется враг, ударить по нему в штыки.

Вскоре мы увидели в отдалении свет прусских сторожевых огней. Мы дошли до Шпёка, не подвергшись нападению. Основные силы остановились; вперед двинулся только авангард. Неожиданно раздаются выстрелы; на дороге, при входе в деревню, вспыхивает яркий огонь зажженной соломы, колокол бьет в набат. Наши стрелки обходят деревню справа и слева, и колонна вступает в нее. В самой деревне также горят костры; на каждом углу мы ожидаем залпа. Но все тихо, и только у ратуши расположился своего рода сторожевой пост из крестьян. Прусский пост уже ретировался.

Господа пруссаки — это мы теперь видели, — несмотря на колоссальное превосходство своих сил, не чувствовали себя в безопасности, если не выполняли своего педантического устава сторожевой службы вплоть до самых надоедливых деталей. Этот их крайний пост был выставлен на расстоянии целого часа ходьбы от лагеря. Если бы мы таким же образом утомляли сторожевой службой наших не привыкших к тяготам войны бойцов, то у нас было бы несчетное количество обессилевших. Мы полагались на трусость пруссаков и считали, что они будут питать к нам большее почтение, чем мы к ним. Так и оказалось. Ни наши сторожевые посты, ни наши стоянки ни разу не подвергались нападению, вплоть до швейцарской границы.

Во всяком случае, теперь пруссаки были предупреждены. Не следовало ли нам повернуть обратно? Мы не собирались делать этого и отправились дальше.