Летучие собаки

Нас отправляют к папе на работу, мама говорит:

— Сделайте ему сюрприз, порадуйте, сейчас у него не так много дел, пусть сводит вас в зоопарк.

Хильде, Хельмута и меня. Но перед папиным кабинетом приходится ждать — похоже, ему все-таки есть чем заняться. Может, разговаривает по телефону или с глазу на глаз беседует с важным посетителем. Сидим в приемной на диване, входить без приглашения строго-настрого запрещено. Секретарша сказала, у папы важное совещание.

Наконец-то нас зовут. У папы красный кабинет, стол и стулья — всё из красной кожи. Он сидит за столом и курит:

— Ну, мои дорогие, что новенького? С домашним заданием уже справились?

Здесь никого нет, с кем бы папа совещался. Наверное, гость прошел через другую дверь в соседнюю комнату, а оттуда в коридор. Та дверь не заперта, только прикрыта. Хельмут забирается к папе на колени и хватает со стола ручку. Папа тушит сигарету и говорит:

— Сюрприз удался на славу. Значит, едем в зоопарк?

Снова дымит. Кажется, он не очень-то рад нашему приходу. Это видно по его глазам и по собравшимся на носу морщинкам. Наверное, был тяжелый разговор. Хельмут измазал ручкой весь стол. Папа ему:

— Хватит, Хельмут, ну-ка перестань, только грязь разводишь.

— Пап, чернила совсем зеленые.

— Ты же пачкаешь свою красивую рубашку.

— Не пачкаю, а раскрашиваю в зеленый.

— И посмотри на свои руки. Положи всё на место, пойдем умоемся.

Вдруг в соседней комнате что-то мелькнуло за неплотно закрытой дверью: на секунду показалась женщина и тут же исчезла, только ожерелье на шее сверкнуло в лучах солнца. Хильде просит:

— Папа, давай после зоопарка еще немножко погуляем!

Дверь в коридор тихонько прикрывают. Что тут делает эта женщина? Интересно, Хильде ее тоже заметила? Нет, вряд ли, она смотрит на папу, который крепко держит Хельмута за руки, чтобы тот не извозился еще больше. Папа говорит немножко раздраженно:

— Пойдем все вместе. Вот только отмоем эти чумазые пальцы и потом сразу на выход…

— Папа! К тебе кто-то пришел?

— Ну и что, Хельга?

— Да нет, ничего.

— С чего ты взяла, что кто-то пришел? Потому что вам пришлось ждать?

— Да.

— Вам было скучно в приемной?

— Немножко.

Пластмассовая фигура? Пучок электропроводов? В сумерках сразу не разглядишь. Высоко наверху тускло-синий потолок, освещенный скрытым источником света. В другом конце зала шелестит занавес, неправильная драпировка, складки волнами бегут в разные стороны, сотрясаются стены с красной, как глотка, обивкой. Модель начинает вращаться, из середины зала разбегаются световые отблески, сначала загораются красные, затем синие линии, в темноте — лабиринт из люминесцентных трубок, в центре которого пульсирует большое красное пятно. Теперь ясно вижу очертания человеческой фигуры с поднятыми вверх руками, все органы подсвечены разными цветами. Из граммофона доносится монотонный сухой комментарий к анатомии человека. А так тишина, слабое отражение проводов на застывших от изумления лицах: перед «стеклянным человеком» стоят школьники, целый класс. В человеке светится все, кроме гортани, она остается темной.

Значит, отсюда начинается осмотр экспозиции, но где же здесь, в Музее гигиены, лекторий? Брожу по огромному зданию, прохожу подвальными коридорами, на уровне глаз — трубы, покрытые каплями конденсата. Здесь прохладно. Заглядываю в открытую каморку, где горит свет, полки заставлены коробками, а в глубине вижу кого-то, присевшего на корточки, — он наверняка подскажет, где лекторий. Но это не человек — на полу стоит гипсовый торс, раскрашенный муляж, точь-в-точь живой человек. Розоватая гладкая кожа, румянец, на губах помада, волосы коротко подстрижены. Муляж молодой женщины — она смотрит на меня улыбаясь, у нее даже закрываются и открываются глаза, брови подведены. Живой взгляд сбил меня с толку, и я не сразу заметил, что у фигуры нет ни рук, ни ног.

К полкам подвешены головы, героические вагнерианские типы, маски из гипса, с густой шевелюрой. Искаженные черты, открытые рты, словно люди кричат, а может, поют. Что там, в коробках? Осторожно достаю с полки черный ящик. Под стеклом омерзительный кусок мяса, голова младенца, глаза закрыты, вместо носа — зияющая рана. Свежепрепарированный экземпляр? Или точная копия? На ящике нацарапано от руки: «Lupus (лицо)». Ниже: «Врожденный сифилис». Теперь все ясно — это восковые наглядные пособия, фигуры сделаны с живых оригиналов, их демонстрируют студентам-медикам. А вот еще картонный ящик: все лицо забинтовано, оставлен только рот, из которого торчит распухший и покрытый язвами язык. А вот продольный разрез головы. Хорошо видны органы речи, горло. В натуральную величину. Вижу вскрытую гортань и натянутые связки между кусками кожи, зажатыми по бокам.

Вот чудеса! Ты как отшельник сидишь дома и анатомируешь черепа свиней и лошадей, долгие годы тайком изучаешь речевой аппарат, а потом вдруг в незнакомом месте обнаруживаешь похожую коллекцию. Восковые модели. Но не животных, а людей. Неужели ученые давным-давно занимаются той же работой, что и я, а мне и невдомек?

Иду дальше. Мимо проплывают изображения пальцев и ладоней, гипсовые черепа, фрагменты лиц, наросты, уродства, складчатые шрамы, оспенные рубцы. До конца подвального помещения я еще не добрался. Вот гипсовая фигура в полный рост, на лице застывший крик, а из разреза в бедре торчит кость. Рядом другой экспонат: распухшая гноящаяся нога, вовремя не подвергшаяся хирургической операции. Что такое? Здесь кто-то есть?

Ничего не слыхать. У дальней стены — бюст фюрера и настоящие скелеты: карлика-взрослого и эмбриона. Тут же и литейные формы — уродливые глыбы, состоящие из двух половин и перетянутые веревкой. Там, внутри, пустое пространство, по всей видимости, это заготовка для гипсовой или восковой головы.

Вдруг чей-то голос:

— Поздновато пришли, будете последним. — Должно быть, это профессор Зиверс, председательствующий на конференции о гигиене речи.

В зоопарке мы сначала всегда идем к фламинго: хотим убедиться, что они по-прежнему розовые. Непонятно, почему у них такой цвет. Что же это за женщина приходила к папе? Не стенографистка, это точно. Наверное, любовница. Пала наверняка завел любовницу, и они тайно встречаются в его кабинете. Или в Ланке. Вот именно, а то стал бы он так часто там ночевать. Теперь понятно, почему у нас уже давно не заводится новой сестренки или братика. Хельмут визжит: «Какие мерзкие черви!»

Мы заглядываем в вольер. Интересно, что Хельмут там увидел? Папа тоже смотрит и говорит:

— Не валяйте дурака, это корм для голубей.

— Голуби их клюют живьем?

Папа смеется:

— Разумеется, Хильде. Уж не хочешь ли ты спасти червяков и выставить в особой витрине?

Мама уже не хочет иметь детей от папы. А если она вообще не знает об этой женщине? И хочет еще детей, но не может? Сегодня мне совсем неинтересно смотреть на животных. От вольеров с птицами малыши тащат нас к хищникам, подгоняют меня, чтобы побыстрее добраться до клеток. Интересно, есть ли дети у женщины из папиного кабинета? Она показалась только мельком, но я заметила, как между ее грудями болталось ожерелье. А груди как у няньки, которая кормила Хайде. Нянька расстегивала кофточку и всегда доставала одну грудь, и Хайдина голова почти целиком ее закрывала. Иногда, когда кормилица, отняв сестру от груди, не сразу застегивалась, я успевала разглядеть острый сосок, влажный и красный.

Леопарды, сонные, лежат в теньке, дремлют. А у черной пантеры, похоже, шерсть нагрелась на солнце, вон как ярко блестит.

Ступеньки ведут в подвал, Хельмут единственный, кто решается спуститься по темной лестнице, но дальше пути как будто нет. Брат дергает запертую дверь: нет, закрыта, там наверняка никаких зверей.

Львов в этот час кормят, служитель бросает через решетку красные куски мяса. Сначала ест лев, а львица лежит в углу, не спуская глаз с мяса. Сейчас мне уже трудно сказать, правда ли я видела груди той женщины. И черные волосы внизу живота. И светлые полоски на коже, на плечах, оставленные бретельками. Светлые, как ее жемчужное ожерелье. Точно такое было однажды на оперной певице, которая иногда приходит к нам в гости. Как яростно лев рвет мясо, куски разлетаются по клетке, и папа отводит нас на шаг назад.

Та женщина из оперы всегда вела себя как-то странно. Здороваясь или прощаясь, подолгу задерживала свою руку в папиной. А с нами старалась быть до невозможности приветливой и выражалась очень напыщенно: «Привет, дорогие девочки. В жизни вы еще краше, чем на газетных фотоснимках». Без конца улыбалась и хихикала после каждого папиного слова. Лев отступает назад, ложится, обхватив лапами мясо. С нас хватит, достаточно насмотрелись.

Вступительное слово держит сам Зиверс. Металла в голосе нет, трескучий голос, глухой, как деревянный. Он вещает об изменениях гласных звуков в ходе развития немецкого языка. Я невольно начинаю следить за интонацией докладчика и почти не вникаю в его рассуждения. Зиверс необычно растягивает звук «е», хватает ртом воздух, глотает многие звуки. Неужели профессор волнуется и поэтому стал заметен дефект речи? Да уж, великим оратором его не назовешь. Надеюсь, со мной подобного не случится. В этом кругу я человек новый, вот и поставили мой доклад последним. Зиверс вдобавок злоупотребляет жестикуляцией. Хотя, похоже, сейчас ему без жестов не обойтись — он говорит о правильной декламации: цитируя Гёте, следует делать рукой круговые движения по часовой стрелке; читаешь Шиллера — маши рукой в обратном направлении. Какая нелепая гимнастика! Зиверс прямо из кожи лезет, яростно отбивая рукой стихотворный размер. Все присутствующие смотрят ему в рот, доклад, как можно заключить по напряженному выражению лица профессора, достиг решающей фазы: сонет Вайнхебера Зиверс выпаливает так, словно получил удар плетью; читает визгливо, того и гляди захлебнется или выдохнет разом весь воздух, которого нахватался, пока говорил тут.

Старики хлопают. Потом наступает черед специалиста по расам. Он докладывает об исследованиях обширных территорий в Люнебургской пустоши: доподлинно обнаружен нордический тип, в чистом виде. Для начала удовлетворимся этим. Но как только получим беспрепятственный доступ к человеческому материалу Исландии… Переговоры уже ведутся. У докладчика явные проблемы с произношением: то и дело проскальзывает его родной северный диалект. Данные о размерах ушей, их форме, об окружности шеи. Нам показывают снимки — головы крестьян. Точь-в-точь как фотографии, сделанные в тюрьме, — лица в профиль. Волосы зачесаны назад, форма ушей хорошо различима. На снимках есть и масштаб с сантиметровыми делениями.

Как он посмел сводить глубокие исследования Иозефа Галля к такой глупости? Разве можно изучать характер человека, делая измерения линейкой? С какой стати меня вообще пригласили на это заседание? Какое отношение имеет моя тема к их компанейским беседам? Я собирался говорить о голосах, демонстрировать примеры. На всякий случай переписал всё с ненадежной магнитной пленки на пластинки.

Водружаю проигрыватель на трибуне, рядом кладу рукопись. Тишина, все смотрят на меня. Произношу первые фразы, голос дрожит. Но вскоре приходит в норму. Для начала даю краткий обзор записей, говорю и об условиях, в которых сделал их: на фронте, в окопах; один микрофон уничтожен при обстреле. Говорю и о том, как установил микрофон на вражеской территории. Присутствующие глядят на меня в недоумении. Ставлю пластинку. Диск плавно кружится. А из маленького динамика рвутся стоны и хрипение.

— Сегодня мы прослушали доклад об измерении черепов, производившемся в северных германских областях. Мы познакомились с системой дыхания Райнера Марии Рильке. Но, господа, пока мы тут с вами мирно заседаем, внизу, простите, я хотел сказать на фронте, подыхают наши солдаты.

Обмолвившись, я чуть не ляпнул о восковых фигурах в подвале. Сказывались уныние и злость, охватившие меня, когда я слушал докладчиков, — я порядком нервничал.

— Следующий пример. — Включил проигрыватель. — Нельзя рассуждать о формировании человека немецкой нации исключительно с позиций бесчинствующего расового материализма, представители которого только и знают, что проверять, не крашеные ли волосы у блондинов.

Чувствую, что теряю контроль над своим голосом. А текст доклада закрыт пластинкой — проиграв ее, положил туда. Обойдусь! Говорю быстро, без бумажки:

— Если всех людей, проживающих в восточных землях, на необъятных пространствах, которые, согласно изысканиям глубокоуважаемого оратора, вскоре отойдут к рейху, если всех этих людей придется выравнивать, то уже нельзя будет ограничиться лишь выработкой законов о языке или искоренением чуждых нашему языку иностранных слов, как это делалось в Эльзасе. Господа, я знаю, я был в Эльзасе — подобные меры просто смешны. Речевые упражнения, хоровая декламация, певческие союзы — все это в корне ничего не меняет. И уж вовсе бессмысленно вдалбливать населению правильный язык, используя «народные» приемники, то есть радио, или шествия, устраивая их до тех пор, пока люди не сдадутся. Неужто вы намерены до скончания времен обрабатывать население монотонными речевыми хорами штурмовиков? Да еще в сопровождении оркестра народной музыки?

По залу пробегает шепот. Замечаю неприязненные косые взгляды. Они тут все в сговоре. Но пути назад нет, нужно продолжать. И я продолжаю и одновременно ставлю пластинки, проигрываю записи, объясняю:

— Слышите, вот оно! А вот еще! Нет ничего проще. Перво-наперво важно научиться внимательно слушать. Важно, раз уж мы всё это затеяли, обработать не только язык, но и голос, равно как и все прочие звуки, свойственные людям. Мы должны проработать каждого в отдельности, должны проникнуть в самое нутро человека, в его душу, которая, как известно, раскрывается в голосе, ибо голос осуществляет связь человека с окружающими. Да, мы должны тщательно прощупать нутро человека, а для этого надо установить самое пристальное наблюдение за его голосом. Как хороший врач, который прослушивает пациента и ставит диагноз по ритму сердца и дыханию. Подчинив себе голос, подчиним и душу Возьмемся за отделку, если потребуется, прибегнем к медицинскому вмешательству, к коррекции артикуляционного аппарата. Через голос — в душу!

Вдруг раздается оглушительный треск. Я нечаянно задел иглу на пластинке. Тягостное молчание. Ни один даже не шевельнулся. Нужно перевести дыхание. Я потерял нить. И совершенно выбился из сил. В заключение совсем кратко:

— Благодарю за внимание.

Делаю шаг назад. Сам не знаю, чего наговорил под конец. Дрожу всем телом, и это заметно. Сдержанные хлопки, потом все дружно идут ужинать. Я собираю пластинки. Когда большинство участников конференции уже покинули зал, ко мне подходит человек в эсэсовской форме:

— Это было потрясающе, господин Карнау.

Мужчина представляется: его фамилия Штумпфекер, сопровождающий врач рейхсфюрера СС Гиммлера. С виду примерно моих лет. Штумпфекер говорит ясным, твердым как сталь голосом, в его речи отчетливо слышен каждый знак препинания:

— Неудивительно, что собравшиеся здесь старые вояки с недоверием отнеслись к вашим изысканиям: ученого, ревностно преданного своему делу, в здешнем сонном царстве не встречают как желанного гостя. У меня возникло лишь одно возражение, по поводу вашего атласа. Вы действительно всё тщательно взвесили? Ваша коллекция в своем роде уникальна, и вряд ли можно, так сказать, перевести ее на визуальный язык без потерь некоторых существенных оттенков. Не потребует ли составление карты слишком больших затрат труда? Было бы целесообразно направить все усилия на работу с записями и не придерживаться линейных схем, не ограничивать себя определениями и уж тем более не считаться с представлениями ничтожеств, вроде участников сегодняшнего заседания. Будет гораздо больше пользы, если вы ничем себя не ограничите, — в конце концов вы соберете богатейший архив, в котором будут учтены тончайшие оттенки человеческого голоса.

Свет выключили, мы болтаем в темноте:

— Хильде, помнишь певицу, которая однажды приход ила к родителям? У нее еще было очень красивое ожерелье.

При свете луны вижу — сестра мотает головой.

— Ты говоришь о цепочке с разноцветными камнями, как у мамы?

— Нет, жемчужные бусы, белые и блестящие.

— Такие у мамы тоже есть.

— Да, но я про молодую женщину, которая разговаривала с папой и еще пожелала нам спокойной ночи, хотя мы совсем не собирались в кровать.

— Ну, не знаю. У папы и мамы на праздниках всегда видимо-невидимо гостей, и почти у всех женщин бусы. Браслеты. Или хотя бы кольца. Смотрятся очень красиво такие драгоценности. Надеюсь, и нам разрешат проколоть уши, когда подрастем.

— Но это же больно!

— Зато можно носить красивые сережки.

— Мама говорит, это неприлично. Только легкомысленные девчонки делают в ушах дырки.

Но Хильде уже не слышит, заснула.

— Профессор Штумпфекер уважительно отозвался о ваших способностях. Вы недавно познакомились с ним в Дрездене, припоминаете?

— Да, конечно.

— Он присоединится к нам с минуты на минуту. По словам профессора, в своем докладе вы изложили весьма любопытные мысли, достойные практического воплощения. И для проверки…

— Простите, мне по-прежнему не совсем ясно, для чего меня сюда пригласили, на Фабекштрасе, в госпиталь СС…

— Если верить рапорту Штумпфекера, сделанному в нашем ведомстве, вы утверждали, что восточные земли нельзя подвергнуть германизации привычными методами, то есть старыми методами нельзя привить населению немецкий язык и немецкие законы.

— Звучит так, будто…

— Не вы ли призывали в первую очередь заселить восток людьми чисто арийской, германской крови?

Куда клонит этот тип? Или меня вызвали на допрос, ничего напрямую не говоря? В комнату заходит Штумпфекер. Штурмбаннфюрер обращается к нему:

— Кажется, мы не совсем друг друга понимаем. И топчемся на одном месте. Может, лучше вы вкратце посвятите господина Карнау в наши замыслы?

— На чем вы остановились?

— На германской крови.

— Отлично. Карнау, вы же рассуждали о том, что никакие обучающие программы, никакое очищение нации от чужеродных элементов и насильственное насаждение чего-либо извне не могут коренным образом изменить положение, так?

— Да, все верно.

— Не вы ли высказали мысль, что немецкий язык закладывается с самого рождения, что он, так сказать, у нас в крови и взрослый человек никогда не овладеет им в полной мере, если просто выучит грамматику, слова и правила произношения? Что немецкий язык, подобно крови, пронизывает нашу плоть, каждую ее клеточку? Следовательно, обучение языку логично начать с воздействия на кровь, то есть необходимо повлиять на кровообращение, если мы хотим овладеть тем, что делает человека человеком, обуздать его речь?

— Мне кажется…

— Карнау, ваши последние слова до сих пор звучат у меня в ушах: «Возьмемся за отделку и, если потребуется, даже прибегнем к медицинскому вмешательству, к коррекции артикуляционного аппарата. Через голос — в душу!»

— Теоретически да…

Теперь снова включается штурмбаннфюрер:

— Господин Карнау, не подумайте, что вас вызвали сюда на допрос. Напротив, речь идет о создании научно-исследовательской группы особого назначения, ее руководителем хотят поставить вас.

— Ив каком направлении планируются исследования?

— В том, которое намечено вами.

И снова Штумпфекер:

— Надо создать сообщество теоретиков и практиков. И вы как акустик будете связующим звеном между теми и другими. Разумеется, при моем участии и опеке с нашей стороны. — Штумпфекер приветливо кивает: — Карнау, я понимаю, это предложение для вас как снег на голову. Поразмыслите над ним ночку. Завтра мы увидимся.