Помоги проекту - поделись книгой:
— После того как устроитесь, мы хотели бы видеть вас у нас, в Инвентаре, — сказал Несс. — А сейчас я покидаю вас, оставляю в надежных руках.
Он улыбнулся миссис Грэм.
— Вы не получали никаких свежих новостей о Джонни Стоктоне? — добавил он.
Она отрицательно покачала головой.
— Только что к ужину вернулся Рэбби. Он говорит, что они не нашли никаких следов.
Ее манера держаться являла собой смесь куртуазности и независимости. Шотландцы, судя по всему, более скупы в употреблении бесконечных «сэр» и «милорд» в отличие от англичан, да и вообще вся их речь обычно сводится к необходимому минимуму.
После того как огни старого «роллса» растворились в темноте, миссис Грэм повела меня через калитку в частоколе в небольшой садик перед коттеджем, который тыльной стороной соприкасался с жилым домом фермы. Выстроившиеся в ряд сосны и сам коттедж защищали садик от бурь с двух сторон, а с двух других стоял лишь небольшой частокол, отделявший садовые клумбы от бескрайнего болота, по которому гуляли сильные ветры. В гостиной, расположенной слева от главного холла, на круглом столике, покрытом свежей белой скатертью, стояла зажженная лампа. Все было готово к ужину. В черном камине красные языки пламени жадно лизали темную вязкую массу, которая наполняла всю комнату каким-то необычайно ароматным, смешанным с дымком запахом. Я с интересом наблюдал за первым в моей жизни торфяным костром. За камином приоткрытая дверь вела на кухню.
— Горячая вода наверху, сэр, — сказала миссис Грэм. — Рэбби, покажи американскому джентльмену его комнату, а я займусь ужином для него.
Я не слышал, как кто-то вошел в комнату. Обернувшись, я увидел у себя за спиной, совсем рядом, мальчика лет шестнадцати — семнадцати. Вероятно, он был похож на своего покойного отца. Во всяком случае у него не было никакого сходства с матерью. Ее черты отличались изяществом и утонченностью; у него они были крупными и грубоватыми. Волосы и глаза у нее были почти черные; у него волосы были песочно-рыжего цвета, а глаза гранитно-серые. Контраст был настолько разительный, что, вероятно, мать с сыном принадлежали к двум различным расовым типам, которые существовали в шотландской истории, — черным, которых кельты называли «ду», и рыжим, получившим название «рой». Похоже, что отличались они и темпераментом — мать постоянно улыбалась, а сын хранил важную серьезность.
Не говоря ни слова, парень понес мою сумку наверх, вскарабкавшись по крутой и узкой лестнице. На ней было крошечное, размером с почтовую марку пространство для лестничной площадки. Здесь все отличалось миниатюрностью, но и абсолютной завершенностью, — словно этот коттедж архитектор создал в качестве модели для большого дома. Это был настоящий коттедж — двухэтажный, с двумя комнатами на каждом этаже и холлом между ними. На противоположной стороне нижнего холла через открытую дверь я увидел гостиную, — безукоризненно чистую, но темную, холодную и пустую, — вероятно, она предназначалась для каких-то особых случаев. Дверь слева была заперта.
Я, конечно, слышал о шотландской немногословности. У меня в этом отношении есть кое-какой опыт, так как мне приходилось общаться с менее англизированными, чем Несс, шотландцами. Но мне никогда не приходилось встречать человека вроде Рэбби Грэма. Слова нужно было вытаскивать из него клещами, словно сама человеческая речь была для него чем-то болезненным или даже неприличным.
Я последовал за ним через открытую дверь в спальню, расположенную над гостиной. Я почти касался головой низкого наклонного потолка, какие бывают на чердаках. Оштукатуренные стены были покрыты бледно-голубой краской. В сумерках, просачивающихся в комнату через два слуховых оконца, вся она, казалось, покачивается и плывет, как будто лежит под водой на дне холодного голубого озера. Проемы окошек свидетельствовали об удивительной толщине стен. Эти маленькие домики из гранитных блоков должны выдерживать почти сибирскую по жестокости зиму. Даже в этот августовский вечер, когда скрылось солнце, воздух в комнате был довольно холодный, как в Канаде в сентябре. Но вентилятор из гофрированной плотной белой бумаги, стоявший на каминной плите, вежливо намекал, что даже американец, испорченный центральным отоплением у себя дома, не смеет надеяться, что скупая шотландка, хозяйка фермы, разведет для него огонь в период, который официально называется «летом».
— Поставьте сумку, где хотите, — сказал я и протянул Рэбби шиллинг, чувствуя при этом свою вину, так как Несс в таком случае разорился бы не больше, чем на шесть пенсов. «Здесь, мне кажется, будет весьма удобно». Рядом с умывальником я обнаружил медный кувшин с горячей водой, накрытый белым чистым полотенцем. Я умылся, и моим озябшим рукам и лицу сразу стало легче. У меня возникло такое чувство, что я, по мнению Рэбби, болтаю неудержимо, но, как это ни странно, остановиться я не мог. Его молчаливость, казалось, раззадоривала меня.
— Я никогда прежде не видел, чтобы два дома были построены таким образом. Судя по всему, единственная дверь, соединяющая оба, находится внизу, на кухне?
Рэбби молча кивнул.
— Почему же их так построили?
Его плотно сжатые губы неохотно раскрылись, и он сказал:
— Не знаю.
Моя руки, я украдкой поглядывал на мальчика. Его лицо оставалось таким же непроницаемым, как и гранитные стены дома. Может, все объяснялось застенчивостью? Или природной флегматичностью? Но в таком случае, чего он здесь ожидал? Почему не ушел из моего жилища, получив свой шиллинг?
Внизу меня ждала по-прежнему милая и радушная миссис Грэм.
— Если вам что-нибудь понадобится, сэр, вот звонок! Рэбби, прошу тебя, не раздражай своей болтовней джентльмена!
Она отправила мальчика на кухню и плотно закрыла дверь. Я, конечно, не мог сдержать улыбки при слове «болтовня».
В военное время приходилось встречать места похуже, чем ферма. Но и сейчас, после победы над немцами, продовольствия в городах Европы не хватало, и оно выдавалось строго по карточкам. Но в тот вечер в Ардриге на столе у меня стояла такая нежная, восхитительная форель, что, казалось, она еще несколько часов тому назад плавала в реке Тор; рядом с ней — салат и фрукты из собственного сада миссис Грэм, даже приличный по размерам кусок несоленого масла домашнего приготовления и немного сливок для чая. Когда вошла миссис Грэм, чтобы убрать со стола, я сказал ей, что никогда ничего более вкусного не ел, и вышел в сад, чтобы затянуться сигаретой. Я уже не чувствовал пронизывающего холода.
Ночь казалась какой-то чужой, незнакомой. Сама форма созвездий предстала в другом ракурсе, измененном широтой, которая поместила их под разными, неизвестными мне, углами, а темные провалы между ними были похожи на вершины гор, отделявших долину Тор от Далриады и моря. Звезды стали маленькими, но упругими, и блестели, словно драгоценные камешки. Даже Млечный Путь казался полоской из алмазной пыли или измельченного стекла, которое тем не менее могло поранить до крови. Жемчужный свет заиграл на вершинах восточных гор. Прозрачная белая луна, скользнув над самой большой вершиной, украдкой уставилась на меня своим единственным подозрительным глазом. Свет ее серебрил вершины гор и бросал громадную тень на болото за домом. Внезапно на память пришли слова старинной детской песенки:
Я не видел никаких огней, не слышал голосов. Но где-то под покровом этой темной ночи люди ищут Джонни Стоктона. Может, сейчас он бредет через болото, через горы по направлению к Далриаде? Может, прячется в узкой долине или глухой лесной чаще, напряженно всматриваясь в темноту, опасаясь погони? Может, он убежал из дома из-за изматывающей, царящей там глухой вражды или скандала в семье, которая, как утверждают, «испортила его»?
Вдруг мне в голову пришла странная мысль. Лорд Несс и его дочь, говоря о Джонни, все время подчеркивали, что он постоянно бежал из… Почему? Была ли у них разгадка семейных неурядиц, о которой они не хотели рассказывать чужому человеку? Почему они ни разу не спросили себя о том, что мальчик мог бежать и к чему-то или кому-то? Может ли такой подход к проблеме бросить свет на причины его странного поведения. Где он был, когда несколько раз убегал из дома? Знали ли они об этом? Или здесь речь шла о чем-то другом, о чем они не желали говорить?
Я вернулся в коттедж и закрыл за собой дверь. Там не оказалось ни запора, ни ключа, поэтому я был вынужден оставить ее незапертой.
В гостиной я прикрыл экраном огонь в камине, выключил свет и зажег свечу, оставленную для меня миссис Грэм. Окна выходили на восток, лунный свет заливал комнату. Я снял пиджак, галстук, сбросил ботинки. И услыхал какой-то слабый звук. Он был похож на поскрипывание провисшей половицы, на которую осторожно наступила чья-то легкая нога.
До войны это, вероятно, не привлекло бы моего внимания. Естественное похрустывание деревянных перекрытий и балок, когда садится солнце и спадает жара, — только и всего. Но целых два года я жил в состоянии постоянной тревоги. Война окончилась, но я не мог расстаться с привычкой — быть всегда начеку. Моя реакция подчинялась выработанному рефлексу. Выхватив из сумки электрический фонарик, я бесшумно вышел в маленький верхний холл. Снова послышалось слабое поскрипывание. Оно доносилось из закрытой комнаты напротив.
Я резко распахнул дверь и нажал на кнопку фонарика.
Стены здесь были не голубые, а желтые. Такая же, как у меня, широкая, выкрашенная в белый цвет кровать, такой же стол, умывальник и стул. Но перед кроватью лежал, скорчившись, словно маленький загнанный зверь, мальчик четырнадцати или пятнадцати лет. Его бледно-голубые блестящие, словно стекло, глаза слепо уставились на луч яркого света, они были полны ужаса.
Глава третья
Прошло целых пять секунд, прежде чем я, сообразив, что происходит, спросил:
— Что ты здесь делаешь?
Мальчик вскочил на ноги. От резкого, неожиданного удара моя правая рука тут же занемела, а фонарь полетел через всю комнату. Здесь он допустил ошибку. Еще до войны моя работа требовала начальных знаний приемов самообороны, и я получил дополнительную подготовку, освоив новые методы, когда поступил на службу в разведотдел военно-морского флота. Моей первой мыслью было не нанести увечья мальчишке. Я схватил его руку и сильно вывернул ладонь в запястье. Такой захват мог бы заставить и взрослого отказаться от своих злокозненных намерений. Но мальчишка снова зло ударил меня ногой, целясь носком башмака в коленку. Если бы он не промахнулся, то рассек бы кожу на ноге от коленки до лодыжки. Где же он научился приемам драки уличных хулиганов?
Я сильнее надавил на запястье. «Успокойся! Давай поговорим!»
С его губ сорвался странный звук, напоминающий недовольное ворчание и одновременно рыдание. Резко наклонив голову, он зубами впился в мою ладонь. Показалась кровь.
— Ты дерешься, как дикий зверь! — сказал я, отпуская его руку.
От неожиданности он упал. И снова съежился на полу, словно хотел повторить нападение. Я слегка шлепнул его по щеке. Я считаю, что всякое рыцарство — это лишь высшая форма презрения, — вот почему оно редко заслуживает благодарности. Он понял, что я мог причинить ему боль, но не сделал этого. Это подавило его дух, чего не смогла сделать боль. Он бросился на кровать и зарыдал. Да, он еще был ребенком. Во время схватки мой фонарик лежал на том месте, где упал, освещая половицы. Подняв его, я сел на кровать.
— Ты Джонни Стоктон?
— Да, — ответил он, не поднимая головы.
— В комнате рядом стоит кувшин с теплой водой. Пойди и умойся.
Он, прихрамывая, поплелся за мной. Казалось, вся его строптивость иссякла. И теперь покорность выглядела столь же преувеличенной, как и ярость несколько минут назад.
— Возле умывальника лежит мыло, — сказал я, подвинув свечу, чтобы лучше его рассмотреть. Он казался довольно высоким для своего возраста мальчиком, тощим, но крепким и жилистым. У него был неправильной формы упрямый подбородок и надутая нижняя губа, что лишало его лицо привлекательности. Цвет кожи был утонченным, как и на миниатюрах восемнадцатого столетия, — розовато-белый, золотистый. Его красивые щеки были упругими и покатыми и смахивали на мякоть белого персика. Легкое прикосновение моей руки оставило красный отпечаток на правой щеке. Но его почти девичья утонченность была обманчива. Во время нашей короткой схватки я почувствовал, что у него крепкие, гибкие, словно натянутая струна мышцы, он продемонстрировал свою врожденную свирепость, что меня несколько удивило.
Свет от свечи упал на его усталое, со следами грязи лицо. Его маленькие тупоносые башмаки растрескались и запылились. Один из серых носков ручной работы разорвался. Обе голые коленки были в ссадинах и в грязи, как будто он поцарапал их, упав на каменную тропинку, грязные пятна были видны на серых фланелевых шортах и куртке.
— Представляешь, сколько беспокойства ты причинил?
Появившиеся у верхнего края полотенца глаза были круглыми, слегка навыкате, — это были глаза, отличавшиеся особой синевой, и они никогда не могли изменить свой цвет на серый, зеленый или фиолетовый, при любом освещении. Сейчас в них сквозили усталость и расчет.
— Почему ты убежал? — продолжал я расспрашивать.
— Я хотел… убежать, — пробормотал он. — Я убежал бы и на сей раз, если бы вы не помешали…
Я снова вздрогнул от удивления, почувствовав слабый американский акцент его речи. Он даже употребил архаичную форму глагола «бежать», которая до сих пор в ходу у американцев, но в современной Англии не употребляется.
Под моим напряженным взглядом его светлая кожа вдруг покраснела, словно его внезапно охватил приступ лихорадки. Он постоянно отводил от меня глаза, озираясь вокруг. Его голос зазвучал более громко.
— Я не могу больше этого выносить!
— Этого? Что ты имеешь в виду?
— Ах… да все.
Он снова опустил ресницы и выдвинул вперед нижнюю челюсть.
— А вам какое до этого дело?
На такой вопрос нельзя было дать ответ. Я, конечно, мог задать ему сотню вопросов, но у меня не было никакого права этого делать. На несколько минут я просто забыл, что уже не психиатр, занимающийся изучением проблем детской преступности.
Мальчик сразу же воспользовался полученным преимуществом. Когда я надел ботинки и пиджак, он с удивлением увидел, что на мне военная форма. В его глазах отразилось любопытство и одновременно опасение.
— Кто вы? Американский военный моряк? Офицер? Что вы здесь делаете?
Голос его изменился, и вдруг с дисканта перешел на бас.
— Я снимаю этот коттедж.
Ответ был кратким, чтобы отвести остальные вопросы. Детское любопытство может воспрепятствовать достижению моей истинной цели гораздо в большей степени, чем любопытство взрослого человека.
— Здесь нет телефона, — продолжал я. — Кто-то должен проводить тебя домой. Ты можешь показать мне дорогу? Или разбудить Грэмов? Я, правда, не стал бы их беспокоить в столь поздний час.
— Я покажу вам дорогу… если это необходимо.
Я взял фонарь и задул свечу. Мы спустились по узкой лестнице и пошли по маленькому садику. Луна светила так ярко, что я выключил фонарик. Джонни провел меня через небольшие ворота, и мы стали подниматься вверх по крутому предгорью заболоченной местности. Приблизительно через десять минут мы вышли к низине, где он резко повернул в сторону, чтобы миновать россыпь камней. Они были выложены в форме четырехугольников, и в каждом из них находилось от десяти до двенадцати камней, которые огораживали площадь приблизительно в двадцать квадратных футов, заросшую сорняками и лишайником.
— Почему эти камни уложены квадратами? — поинтересовался я у Джонни.
Он бросил на меня хитрый, понимающий взгляд.
— Раньше это были дома. Это покинутая деревня.
Налетевший внезапно бриз заставил сорняки очнуться и снова зажить иллюзорной жизнью. На облитых лунным светом камнях играли тени. Казалось, это место облюбовали для себя призраки.
— Люди ушли отсюда из-за воздушных бомбардировок?
— Нет. Это случилось очень давно.
— А что случилось?
— Не знаю. Большинство из тех, кто живет в долине, уже забыли, что здесь, на болоте, когда-то стояла деревня.
Мы спустились с узкой расщелины между двумя холмами. Березы закрыли луну. Ручей журчал по камешкам в темноте, скатываясь с пологого холма по направлению к Тору, чтобы слиться с рекой в конце долины. Мы перешли через пешеходный мостик и начали взбираться по крутому склону. На вершине Джонни остановился. Здесь, казалось, кончалась Шотландия и начиналась Англия, так как вересковая пустыня заканчивалась, появились статные деревья и участки, где добывали торф. Чуть подальше в окне большого современного дома горел свет.
— Это Крэддох-хауз, где я живу, — сказал Джонни. — Можете дальше не провожать.
И не мог не улыбнуться. Я ожидал большей находчивости в его попытках поскорее избавиться от меня.
— Ну раз я дошел до этого места, то могу проделать и остаток пути.
С торфяного поля мы вступили на покрытую гравием дорожку.
— Крэддох-хауз принадлежит лорду Нессу, не правда ли? — продолжал я его расспрашивать.
— Да. Ему принадлежит вся долина. Мой отец арендует у него этот дом. Он жил здесь во время войны. Тогда все было гораздо веселей.
Джонни, казалось, на самом деле тосковал о «веселье».
— Знаете ли вы, что однажды Далриада подверглась воздушной бомбардировке? Конечно, они метили в военно-морскую базу, но разбомбили дом для эвакуированных детей и лагерь для военнопленных. Правда, смешно? Боши сбрасывают бомбы на своих же солдат в лагере для военнопленных?
— Ну теперь, слава Богу, все кончилось… — начал было я.
— Нет, не кончилось! — страстно, с надрывом воскликнул он.
— Что ты имеешь в виду? — я повернулся к нему. Он отвел свои глаза от моих.
— Начнется еще одна война.
Он сказал это деловым тоном, но была в нем какая-то догматическая убежденность. Голос нового поколения? Или же просто повторение того, что слышано от старших? Всегда трудно установить, когда мальчик начинает думать самостоятельно.
Снова я забыл, что уже больше не психиатр.
— Так поэтому ты постоянно убегаешь из дома?
— Нет, не поэтому.
Он отмахнулся от моего вопроса.
— Какой смысл беспокоиться о том, что от тебя не зависит? Пытаться остановить войну — это все равно что пытаться остановить ветер, не так ли? Zeitgeist?
Джонни бросил на меня подозрительный взгляд.
— Что это такое?
— Немецкое слово, означающее германскую идею.
Поделиться книгой: