Шаг в четвертое измерение

— Чисто психологический вопрос, который не имеет никакого отношения к войне, может стать для меня маленьким праздником.

— Тем лучше. Я попытаюсь изложить его попроще. Он явно колебался, старательно подбирая нужные слова.

— Можете ли вы мне объяснить, почему ребенок, живущий в состоятельной, счастливой семье, постоянно убегает из дома? И делает это не раз, не два, а три раза за последние четыре недели?

Гипотетический вопрос? Вновь я увидел перед собой в темноте фигуру, слабо освещенную синей лампочкой; вновь услышал расстроенный, озадаченный голос: третий раз за последние четыре недели… Конечно, он не догадывался, что я тогда слышал его слова. А может, все же догадался?

— К сожалению, я не располагаю на этот счет достаточной информацией, — осторожно ответил я.

Он назвал меня «авторитетом», и это заставило меня смутиться. Мои книги неплохо принимались научной общественностью, но пока что никто не величал меня авторитетом.

— Если не углубляться в тему, то любого ребенка, постоянно убегающего из дому, нельзя назвать нормальным.

— А если вы убеждены в том, что это вполне нормальный ребенок?

— Тогда он живет в ненормальном окружении.

— Ну а если окружение тоже, судя по всему, вполне нормальное?

— Судя по всему? — переспросил я его с улыбкой. — Взрослые способны контролировать свои чувства. Дети же нет. Предположим, что в семье происходит что-то ненормальное. Какие-нибудь эмоциональные срывы или нечто похуже. Взрослые способны скрыть это от всех людей за пределами семейного круга, а ребенок при этом может проявить свой характер как-нибудь иначе, — может убежать из дома. В таком случае побег ребенка окажется единственным свидетельством неблагополучной обстановки в семье. Ведь все уверены в том, что он воспитывается в нормальном окружении.

Несс тяжело вздохнул.

— Мистер Данбар, этого вывода я пытался всячески избежать. Происходит что-то зловещее.

— Значит, это далеко не гипотетический вопрос? — спросил я.

— Очень хочется, чтобы это было так! Вдруг он резко переменил тему разговора.

— Мы пересекли границу горной Шотландии.

Я посмотрел в иллюминатор. Облака остались позади. Мы вылетели на чистое пространство, облитое лимонно-желтым солнечным светом. Далеко впереди сероватое море лениво взбивало пену на волнах, разбивающихся о набережную такого же серовато-угрюмого города. — Далриада, — сказал Несс.

Река, словно серебряная лента, змеилась по шахматным квадратам полей самых разнообразных зеленых оттенков. Город, река, прибрежная долина, — их размеры скрадывались благодаря внушительному крепостному валу, образованному горами: они громоздились друг над дружкой, устремляясь вершинами к сиреневому небу и отливая всеми цветами удивительной гаммы, — от сине-красного до сливово-голубого. Эта естественная природная крепость не позволяла мятежникам и налетчикам проникать в плодородную низменную часть Шотландии в течение многих поколений. Переведя взгляд с угрюмого серого города на яркую зелень гор, я чуть слышно пробормотал про себя: «Город ведьм на фоне рыцарского пейзажа!»

Но Несс услыхал мои слова.

— На самом деле Далриада была оплотом рыцарей. Хроники утверждают, что мятежников «умеренно пытали», а город «грабили без особого размаха».

— Далеко ли это от долины Тор?

Мои слова его удивили. Правда, я так и не понял почему.

— В какую часть долины вы направляетесь? — поинтересовался он.

— Я еду на овцеводческую ферму Ардриг. Я снял там коттедж с помощью агента по недвижимости в Далриаде.

— В таком случае будем соседями. Ардриг принадлежит мне.

— Насколько я знаю, он принадлежал писателю по имени Эрик Стоктон.

— Стоктон арендовал у меня часть долины Тор, но только не Ардриг. Меня в аэропорту будет ожидать автомобиль. Если вы ни с кем не условились о встрече, то могу довезти вас до Ардрига. Это по пути.

— Благодарю вас. Но я хотел взять такси в Далриаде.

— Никакое такси не поедет так далеко. Туда более сорока миль, а бензин в этих местах все еще очень дорог.

Самолет, закладывая широкий вираж, начал снижаться. Зеленые поля устремились нам навстречу. Мы видели дороги, деревья, акры спелого овса и мягкого сена, ангары, взлетные полосы.

Мы вздрогнули от несильного удара. Самолет покатился по взлетной полосе к стоянке. Я с трудом поднялся. Все тело одеревенело и ужасно ныло.

Крепкий краснолицый человек в фирменной фуражке авиалинии подошел, улыбаясь, к нам.

— А, добрый день, мистер Страт! Моя машина готова?

Здесь, на родной земле, Несс заметно оживился. Казалось, он всех здесь знал, и все знали его.

Через ивовую калитку мы подошли к «роллсу» довоенной марки. Его длинный черный корпус был старательно покрашен, а медь на радиаторе блестела, словно золото.

На заднем сиденье я увидел небольшую фигурку и развевающиеся ленточки шляпки от Гленгэрри.

— Мистер Данбар, — сказал Несс, — прошу познакомиться, — моя дочь Маргарет.

Ее коротко постриженные черные волосы выбивались из-под шляпки без полей. Густые черные брови и мохнатые ресницы делали ее глаза глазами настоящей газели. Мне показалось, что ей не больше шестнадцати лет, а на ее круглом детском личике я заметил слабый румянец, который часто встречается в странах с влажным климатом. На ней был темно-зеленый пиджак с серебряными пуговицами, зеленая юбка и голубой капюшон пледа. Позже я узнал, что такой наряд называют охотничьим тартаном[1] Торкхилла.

— Мистер Данбар намерен остановиться в Ардриге, — продолжал Несс. — Думаю, может, его подбросить по пути в Инвертор?

— Влезайте, мистер Данбар! — воскликнула она своим отрочески звенящим голосом. — Миссис Грэм будет рада вам.

Автомобиль мягко тронулся с места. Вероятно, за его двигателем тщательно ухаживали все военные годы. По дороге в город я пережил разноречивые впечатления, — меня овеял запах с прекрасных заливных лугов, а затем наплыла каменная серая улица, типичная для Долриады, лишенная деревьев и мрачная, словно тюремный двор.

— Вы сказали — миссис Грэм? — повторил я ее слова.

— Это ваша хозяйка в Ардриге. Ей не хотелось сегодня оставаться там с малолетними детьми. Ее муж, видите ли, умер. Она со своим старшим сыном Рэбби выполняют на ферме всю работу.

— А где будет сегодня вечером Рэбби? — поинтересовался Несс.

— Вместе с остальными, со всеми, кто отправляется на поиски Джонни Стоктона.

— Опять исчез! — воскликнул он и тут же бросил на меня взгляд, как бы давая понять, что лучше бы ему об этом не сообщали.

— Да, наш драгоценный Джонни опять в бегах. Его уже нет двое суток, — бросила Маргарет, повернув ко мне свои газельи глаза. — Отец рассказывал вам о нашем вечном беглеце, мистер Данбар? Он сын вашего ближайшего соседа в Ардриге, — Эрика Стоктона.

«Происходит что-то зловещее», — вспомнил я слова Несса.

Итак, я направляюсь в Ардриг, где Стоктоны будут моими ближайшими соседями.

Глава вторая

Машина мчалась по дороге, мелькали поля и пастбища. Повернувшись к дочери, Несс спросил:

— Так что же все-таки произошло?

Девушка не спускала глаз с бегущей навстречу асфальтовой ленты дороги.

— Джонни с отцом и мистером Шарпантье вышел из дома. Взрослые начали удить рыбу, сидя на разных берегах речки Тор там, возле верхнего моста. Джонни, вероятно, это занятие надоело и он пошел к болоту, лежащему позади. Вы знаете это место — открытое со всех сторон болото, на котором не растут деревья, — и здесь начинается самое поразительное… Шарпантье все время видел Джонни, но вдруг он внезапно исчез.

— Это невозможно, — заметил Несс. — Здесь, вероятно, произошла ошибка.

— Не знаю. Я просто привожу слова мистера Шарпантье. А он утверждает, что наблюдал за Джонни. Он видел мальчика приблизительно на расстоянии полумили, а затем вдруг Джонни исчез, словно сквозь землю провалился.

— Шарпантье — француз, — сказал Несс таким тоном, словно это все объясняло. — Обыскали ли они это место?

— Да, обыскали. Шарпантье рассказал Стоктону обо всем, что видел, и они сразу же направились к болоту в сопровождении старика Ангуса Макхета. Они пошли к тому месту, где стоял Джонни. Но его нигде не было.

— Они нашли следы?

— Они не смогли их отыскать. В том месте очень густой вереск.

— Но ведь следы должны были остаться, — упорствовал Несс. — Сломанные ветки, поврежденные листья, упавшие на землю колокольчики вереска.

— Старик Ангус, правда, нашел кое-какие следы, но они кончались как раз посреди болота, на том самом месте, на котором стоял Джонни. Ангус сказал, что это «далеко не смешно». Ему все это сильно не понравилось.

— Если ему не удалось найти следы, то значит, их там не было, — сказал Несс, поворачиваясь ко мне. — Ангус — лучший охотник во всей долине, а люди не ступают по земле с такой легкостью, как звери.

— Если бы Джонни был моим сыном, я бы заставила его рассказать, что заставляет его постоянно убегать, — произнес твердый девичий голос.

— Это каким же образом? — с вызовом спросил Несс.

— Не знаю, как именно, но нашла бы метод, — задорно отозвалась она. — Стоктоны ужасно портят этого несчастного ребенка.

— Вероятно, для этого существует причина, — мягко сказал Несс.

Мне оставалось только гадать, в чем она состоит.

— Испорченные или неиспорченные дети, — продолжал Несс, — неважно. Важно знать мотив, который заставляет его убегать. У него в доме есть все, что может только пожелать мальчик его возраста.

— Все, кроме дисциплины, — она снова бросила острый взгляд через плечо на меня. — Мы надоедаем вам, мистер Данбар, своими разговорами. Не думаю, что вам это интересно.

— Напротив, мисс Маргарет, меня это очень интересует, — решительно запротестовал я.

— Мистеру Данбару приходилось иметь дело с такими же случаями, — объяснил ей Несс. — До войны он был психиатром в клинике для малолетних преступников в Нью-Йорке. Он автор нескольких интересных книг по этому предмету.

Из-под черных ресниц она взглянула на меня насмешливо.

— Какая необычная профессия для молодого человека!

Может, она считала эту профессию недостойной мужчины, чисто женской? Не мог же я сказать своенравной юной леди, что решил специализироваться в области детской преступности после того как прочитал рассказ Оскара Уайльда о детях, сидевших рядом с ним в Редингтонской тюрьме. Дети, проводившие по двадцать четыре часа в сутки в одиночном заключении, непрерывно плакали, скучая по родителям. Они страдали от рвоты и дизентерии, вызванных убийственной тюремной диетой того времени. Один из заключенных был настолько маленький, что для него не нашлось тюремной одежды, и его бледное, искаженное страданием лицо долго преследовало Уайльда даже после того как он вышел на свободу. Я часто задавал себе вопрос, за какие такие «преступления» отправляли детей в одиночную камеру, и что с ними станется в загробной жизни. Я часто вспоминал одного надзирателя, которого уволили только за то, что он передал им несколько сладких галет. Конечно, все это происходило более пятидесяти лет назад. Сегодня как в Англии, так и в Америке дети-преступники обучаются с помощью научно-разработанных методов в клиниках и особых исправительных школах. И все же… Я узнал, что в тот самый день, когда я отправился на военную службу, в тюрьму Тумс в одиночные камеры были определены дети только потому, что в ней не нашлось для них другого места…

Помня все это, я все же постарался ответить как можно более спокойно.

— Я начал заниматься этой работой давно. Обычная работа — не хуже и не лучше другой. Полиция не отвечает за детей, но ведь кто-то должен этим заниматься!

— Осмелюсь сказать, что полиция Нью-Йорка не приспособлена для работы с детьми и плохо экипирована. — Она сделала нажим на слово Нью-Йорк. Несомненно, она представляла себе мою работу по фильмам сомнительного содержания. И я не пытался ее разубедить.

— Мой отец тоже отчасти полицейский, — продолжала она.

— Полицейский?

Снова мне приходится менять все свои представления о лорде Нессе. Он на самом деле был похож на ученого, я мог поверить, что он пэр и когда-то работал «техническим консультантом» по шотландской истории в Голливуде. Но полицейский? Нет, это было уже слишком.

— Отчасти полицейским, — поправила она меня. — Во время войны он занял должность главного констебля[2] нашей страны, и лишь потому, что больше не оказалось никого, кто мог бы выполнять такую работу. Вот почему он так обеспокоен этим делом с Джонни Стоктоном.

Весь ее тон указывал, что окажись она на месте главного констебля страны, она бы вовсе не стала «беспокоиться» о судьбе Джонни.

Все, что я знал об Эрике Стоктоне, я почерпнул из его книг, которые были опубликованы как в Америке, так и в его родной Англии. Большинство современных писателей пишут, обращаясь к нутру человека: он писал, обращаясь к коре головного мозга. Он написал всего пять романов. Его сочинения не отличались яркостью и не стали популярными. Он исследовал цивилизованное человечество столь же объективно, как и антрополог, изучающий уклад жизни якутов или зулусов. Он писал о людях, о мужчинах и женщинах, словно пришелец с Марса, — увлеченно, проявляя к ним любопытство, с чувством юмора и даже жалостью, но у него никогда не было никакой симпатии к своему соплеменнику. В своей писательской технике он не делал никаких уступок всевозможным условным выдумкам, которые перекочевали из журнальных серий и телевизионных сценариев в романы. Его действующие лица были всегда индивидуальностями, не типажами; их проблемы и их достойное сочувствия решение проблем всегда соотносились с самой жизнью, не подгонялись ни под какую формулу. Поэтому читающая публика отворачивалась от него: он заставлял своих читателей ощущать дискомфорт. Те немногие умы, которые преодолели стадию развития амебы и дошли до уровня многоклеточных организмов, читали его, получая интеллектуальное удовольствие, хотя и ощущали некоторый атавистический трепет отчаяния.

Все последние годы я получал наслаждение от его книг, но мне никогда не приходила мысль уточнить, что он за человек, я никогда не рассчитывал на встречу с ним. Теперь я начал задавать себе этот вопрос. Что за человек этот писатель и каким отцом он мог быть…

За поворотом перед нами оказался бурный поток пенящейся воды, несущийся вперед между берегами, усеянными крупной галькой.

— Это — река Тор, — пояснил Несс.

Дорога шла вдоль реки, змеясь между двумя холмами, которые образовывали длинную узкую долину. То здесь, то там мы замечали в серебристой мгле зажженное окошко. Маленькие каменные домики были похожи на горящие фонарики, рассыпанные по дну долины. Над нами возвышался горный хребет, тот самый, который я увидел еще из самолета. Он казался особенно зловещим на фоне догорающего дня: массивный безжизненный гребень застывшей земли, который, казалось, мог обрушиться на нас и раздавить в любую минуту. Мы пронеслись по пустынной деревенской улице и взобрались на дорогу, похожую на шельф, пролегший с одной стороны покрытой лесом горы. Как только мы выехали из леса, верхушки деревьев тут же закрыли от взора и долину, и реку. Теперь перед нами простиралась холмистая земля, покрытая малорослыми кустами, которые казались почти черными в посеревшем дневном свете. Ничего подобного мне прежде не приходилось видеть.

— Неужели здесь сумерки никогда не кончаются? — с удивлением воскликнул я.

— Не забывайте, это — север, — откликнулся Несс. — А это время суток мы называем «преддверие ночи», когда можно увидеть все, что душе угодно, включая души умерших и живых, если только вы истинный житель горной Шотландии. Когда я был мальчиком, одна мать, уроженка этой местности, говорила сыну, отправлявшемуся на поиски счастья: «Не слишком часто вспоминай о нас, иначе я увижу твою душу в сумерках».

— Не хотите ли вы тем самым сказать, что Джонни Стоктон исчез в сумерках? — воскликнул я.

— Нет, это случилось при ярком солнце, — ответила Маргарет Торкхилл. — А вот, мистер Данбар, и ваш Ардриг.

С вершины горы я с трудом различил пару дымоходов на фоне бледного неба.

С асфальта мы свернули на сельскую травянистую дорогу и наконец остановились во дворе фермы, вокруг которой сгрудилось несколько каменных строений.

Вдруг резко растворилась дверь, и полоска яркого света пронзила темноту. Вышла какая-то женщина с двумя ребятишками, цепляющимися за ее длинную юбку.

Она была высокой худенькой черноглазой и радушно улыбалась, — нарушив все мои представления о том, какой должна быть хозяйка фермы. Я вспомнил Трилби, — эту «знатную даму, представляющую себя в роли гризетки». Может, такое впечатление складывалось из-за ее гибкой талии, которую охватывал пояс длинной юбки с длинным белым фартуком. А может, из-за ее изящной шеи и шапки густых черных волос. Они были убраны в гладкие локоны на лбу и собраны в узелок на затылке. Ни ее губы, ни ногти рук никогда не знали косметики, и все же она казалась не старомодной; а скорее женщиной, которая не подвластна течению времени. В мире бывали женщины, похожие на нее, и всегда будут.

— Добрый вечер, миссис Грэм, — поздоровался с ней Несс. — Вот доставил вашего квартиранта.

Он наклонился к детишкам, поздоровался с ними, но они до того оробели, что не могли вымолвить ни слова, — только молча улыбались.

Когда миссис Грэм предприняла отважную попытку поприветствовать Несса, представиться мне и пожурить детей, и все сделать одновременно, я вспомнил то, что давно забыл. Оказывается, что шотландский язык — это не живописный язык, созданный в литературных целях Бёрнсом, Скоттом и Стивенсоном, а живой, на котором до сих пор говорят фермеры и пастухи в этих далеких горах. Нужно, однако, признать, что даже в Далриаде я не слышал таких звуков на французский и немецкий лад, которые в изобилии уснащали речь миссис Грэм, не говоря уже о ее раскатистом «р».