Шаг в четвертое измерение

— Я не слишком знаю немецкий.

Я попытался дать перевод, который был бы понятен четырнадцатилетнему мальчику, «Zeit», или «время», должно обладать своим «Geist», или духом, независимым от разума каждого человека, каждого индивидуума. Войны и другие великие массовые движения в истории, катаклизмы являются проявлением этого всемирного ума. Это освобождает как народы, так и отдельных людей от нравственной ответственности. И в этом, судя по всему, заключается твоя идея.

— Этого не может быть, — резко возразил он, — так как я никогда не слыхал о «Zeit» — или как вы это там называете.

Мы подошли к дому. Он был кирпичный, с арками из местного гранита перед входом и французскими окнами, расположенными по обе стороны от него. На верхнем этаже еще один ряд окон выходил на низкие каменные балконы, расположенные по всему красивому фасаду.

Джонни поднял руку, чтобы нажать кнопку звонка, затем вдруг передумал.

— Что с тобой? — спросил я его. Он умоляюще поглядел на меня.

— Я так устал… от вопросов.

Я завершил дискуссию, позвонив собственноручно в дверь.

Глава четвертая

Едва я надавил на кнопку звонка, как послышались чьи-то шаги. Вероятно, в этот момент кто-то проходил через холл. Дверь отворилась. Под тенью широкой арки появилась девушка, ее силуэт выделялся на фоне яркого света единственной лампы, стоявшей на перилах широкой лестницы позади меня. Силуэт был легкий, воздушный, она была довольно высока, с небольшой, вскинутой кверху головой, классические линии которой не нарушались кудряшками.

— Джонни… — Она не произнесла, а скорее выдохнула это имя.

Внезапно явившееся видение блудного сына, казалось, лишило ее всех сил. Она дотронулась рукой до рукава его куртки, словно нужно было пощупать его, чтобы убедиться, что перед ней — реальный человек, а не плод се галлюцинаций.

Мальчик, отдернув руку, проскользнул мимо нее в холл. Когда он вошел в круг света, отбрасываемый лампой, то метнул в ее сторону косой, сердитый взгляд; его глаза сузились, а детские губы искривились в вызывающей, мятежной улыбке.

— Алиса, что случилось?

Голос раздался откуда-то сверху. Лампа отбрасывала свет на пол из черно-белого мрамора, на котором обувь обитателей отполировала узенькую тропинку от лестницы до двери. Но наверху царил сумрак. В нем, на лестничной площадке, вспышкой промелькнуло что-то белое.

— Джонни! — это был крик, вырвавшийся из глубины души, вопль свидетельствующий о нескрываемом чувстве, вопль пронзительный, вибрирующий. Белое пятно закружилось в вихре, и чьи-то легкие ноги побежали по лестнице. Это была женщина, и она тоже была высокой, а лицо такое же белое, как и свободная ночная рубашка. Ее потемневшие то ли от усталости, то ли от волнений веки оттенили глубину черных, трагических глаз. У нее было скорее красивое, чем миловидное лицо, и она могла бы показаться более молодой, если бы не седина на висках и припорошенные, словно древесной золой, темные волосы.

— Джонни, мой самый дорогой сын, как ты только мог!

Чуть преклонив колени, она заключила его в объятия. Он подчинился без особой любезности. Даже по затылку можно было судить о его упрямом сопротивлении. Я отвернул в сторону глаза, словно передо мной происходило то, на что мне нельзя было смотреть. Ни одна трагедия в мире не может быть такой саднящей и непристойной, как трагедия ненужной любви, и особенно, любви матери. Подчиняясь инстинкту, я хотел предположить, что этой трагедии здесь не было. Но было уже поздно. Я уже мог заключить, что Джонни Стоктон свою мать не любит. Это не было смущение подрастающего мальчика, который, начиная чувствовать себя мужчиной, стремится уклониться от всяких проявлений чувств на людях. Нет, его неприязнь проявилась немедленно, и она была глубокой.

И это тревожило меня больше, чем все остальное. Моя работа научила меня по достоинству оценить утверждение Ферриани, что наиболее безнадежные случаи преступлений среди несовершеннолетних наблюдаются у детей, не испытывающих никакой любви к матери. Кроме того, в Европе наименьший психологический урон от бомбардировок получили тс дети, которых связывали самые счастливые отношения с матерями…

— Не хотите ли войти?

Я совсем забыл о присутствии девушки. Я видел только блеск ее глаз, там, в тени, где она стояла. Я не знал, что ответить, опасаясь, как бы не досадить хозяевам. Но она продолжала низким торопливым голосом:

— Проходите, пожалуйста!

Когда я вошел в холл, Джонни удалось выскользнуть из объятий матери. Она выпрямилась и смотрела на него сверху своими темными, бесконечно грустными глазами. Но он на нее не глядел. Опустив голову, он вперился в пол.

— Где ты был?

— А… здесь, неподалеку.

Голос у него был совершенно безжизненным, в нем чувствовалось глубокое отчаяние.

— Ты устал… — сказала она, положив ему руку на плечо. — Вначале поешь что-нибудь и отправляйся в кровать.

За лестницей вдруг отворилась дверь, и в холл вошла сухопарая седовласая женщина. Руки она держала за спиной, так как пыталась завязать тесемки белого фартука на черном платье. Вероятно, это была горничная, которая хотела открыть нам дверь. Когда она увидела Джонни, то у нее отпала нижняя челюсть. Ее бескровные губы на какое-то мгновение раскрылись, а затем снова плотно сжались. Если бы Джонни был оставлен на ее попечение, то он, вероятно, смог бы избежать унижающих его достоинство объятий на виду у всех. Он глядел на нее, не скрывая ненависти. Она ответила ему взглядом, в котором попыталась выразить свое праведное негодование. Выражать гнев и не терять при этом своей высокой морали — это всегда изысканное наслаждение, это — эмоциональное роскошество, которому мало кто из нас способен сопротивляться.

Судя по всему, миссис Стоктон не заметила, что за выражение было на лице горничной. Сама она вся сияла от счастья. «Он вернулся, Дженнингс, вернулся домой!» Ее рука все еще покоилась на плече сына, словно она боялась, что он уйдет.

— Прежде всего его нужно накормить и дать отдохнуть. Пожалуйста, принесите ему что-нибудь поесть, в его комнату. Пошли, Джонни, дорогой, пошли наверх.

Поразительный факт возвращения Джонни затмил для нее все на свете. Она не спрашивала, каким образом и почему он вернулся. Он вернулся — и это было все, что в Данный момент имело значение для нее. Кажется, она не Видела меня, так как я стоял в тени. Как только она увидела Джонни, то тут же забыла и про девушку, которую назвала Алисой.

Но та сама обратилась к ней.

— Тетушка Франсес, люди до сих пор ищут Джонни. Нужно сообщить им, что он вернулся…

— Ах да, — она остановилась на лестнице и потерла лоб рукой. — Пожалуйста, займись этим сама, Алиса, — сказала она нетерпеливо. — Лучше всего, — мне кажется, сообщить лорду Нессу.

Девушка грустно мне улыбалась.

— Моя тетя отблагодарит вас позже. Она так переживала два последних дня. Мне нужно позвонить. Прошу вас меня извинить, мистер…

— Данбар.

— Меня зовут Алиса Стоктон, я — кузина Джонни. Я вернусь через минуту. — Она подошла к маленькому столику, стоявшему в ярком кругу отбрасываемого лампой света, и я получил возможность впервые как следует рассмотреть ее.

Волосы у нее были яркого цвета очищенной бронзы, а кожа кремовая с золотистыми полутонами. На ней был бархатный костюм цвета желтой кости, который женщины называют бежевым. Глубокий вырез открывал ее шею, а короткие рукава — руки. Юбка спадала длинными прямыми складками до самых лодыжек. Синеватый отлив в верхней части талии гармонировал с ее глазами.

Давно уже мне не приходилось видеть женщин не в военной форме или в простой каждодневной одежде. Боюсь, что я взирал на нее с благоговейным страхом, который испытывает школьник на своем первом балу. Ее яркие прямые волосы резко разделял пробор посередине, они были стянуты на затылке в виде толстой косы. Ей совершенно не нужны были кудряшки. Все ее лицо состояло из плавных линий и выпуклых планов, — там не было ни одной прямой линии или острого угла. Из-за этого все время казалось, что она улыбается, даже тогда, когда ее лицо находилось в полном покое.

Она разговаривала по телефону.

— Это лорд Несс?.. Говорит Алиса Стоктон… Да, он вернулся. Какой-то мистер Данбар… Не знаю… Я спрошу у него…

Повернувшись ко мне, она сказала:

— Где вы обнаружили Джонни?

— В Ардриге. В комнате, соседней с моей. Она повторила мои слова по телефону.

— Сообщите об этом как можно скорее дяде Эрику и Морису. И прошу вас, передайте всем, что мы ужасно сожалеем о том, что доставили им столько беспокойства.

Наступила продолжительная пауза. Потом она сказала:

— Да… да… Да, я сделаю. Благодарю вас. Спокойной ночи!

Она постояла молча с минуту, собираясь с мыслями. Затем, наполовину повернувшись ко мне, сказала:

— Я на самом деле не знаю, как благодарить вас за то, что вы доставили домой Джонни, моя тетка была просто вне себя, а дядя чуть не сошел с ума. Они с лордом Нессом вскоре будут здесь. Они хотели бы поговорить с вами, если вы не против и подождете их.

— Я не против, — ответил я и многозначительно посмотрел на нее. — Я только надеюсь, что они не станут торопиться с возвращением домой.

Мои слова вызвали у нее улыбку, которая, казалось, всегда не покидала восхитительного изгиба ее губ.

— Разве американцы говорят подобные вещи? Не лучше ли пройти в кабинет? Там теплее.

Она встала и пошла через холл. Я последовал за ней.

— Не нужно быть американцем, чтобы…

Я протянул руку к дверной ручке. Она, затаив дыхание, спросила, указывая на мою ладонь:

— О! это сделал Джонни?

Засохшая кровь обрамляла следы его зубов. Я давно об этом забыл.

— Ничего серьезного, — сказал я и распахнул перед ней дверь. Слабое красное свечение от потухающего огня наполняло темную комнату чем-то таинственным.

— Но все равно нельзя этого так оставлять! Погодите…

Она быстро спустилась вниз в холл через заднюю дверь, и вскоре вернулась с небольшой аптечкой в руках.

— Что вы могли подумать о нем! И о нас тоже!

Она нажала плашку включателя на стене. Вспыхнули Две лампочки и загорелись рассеянным желтоватым светом.

Кабинет был небольшой, стены его были выкрашены в белый цвет и отделаны панелями старого красного дерева, сильно почерневшего от времени. Парчовая золотистая штора закрывала единственное французское окно. Такой же была обивка стульев. Березовая головешка тлела в жаровне под белой каминной доской. Вероятно, этот кабинет принадлежал Эрику Стоктону. На его рабочем столе у окна в живописном беспорядке лежали записи и рукописи. На полках против камина стояли всевозможные книги, иные были в дорогих кожаных или сафьяновых переплетах, иные в броских бумажных обложках, — это были полки преданного литературе человека, которого больше интересовало содержание книг, чем их переплеты. Может, именно здесь он написал горькую повесть о любви «Кончается музыка»? Или этот превосходный анализ бизнеса под названием «Грязное дело»?

Имена некоторых из авторов книг на полках меня удивили. В частности Марджори Блисс. В литературном мире она была тем, чем не был Эрик Стоктон, — уныло сентиментальной, с припадками дурманящего оптимизма, показной скромностью и глупостью. Она не писала книги, — она сюсюкала, как это делают некоторые писатели-женщины, и публика все это проглатывает. И та же публика позволяет книгам Эрика Стоктона, отличающимся проникновением в самую суть предмета, легкой ироничностью, невостребованно пылиться на полках.

— Садитесь, пожалуйста. И дайте мне вашу руку.

Прикосновение руки Алисы было нежным и приятным, но раствор йода ожег ранку, что навело меня на мысль о тех настоящих ранах, которые мне приходилось видеть в жизни. Теперь установился мир, и мы уже не можем принимать все это так близко к сердцу.

— Джонни с каждым днем становится все хуже, — сказала она, тяжело вздохнув. — Он никогда себе прежде ничего подобного не позволял!

Когда она склонилась над бинтом, перевязывая мне руку, пламя камина позолотило волоски, выбившиеся из ее прически, линию щеки и подбородка. Боже, как давно я не сидел, так уютно устроившись у камина, с девушкой, держащей мою руку в своей…

Но ее мысли были далеки от моей персоны.

— Вы, если можно, не говорите об этом дяде Эрику. Он ужасно рассердится на Джонни, и это расстроит тетушку Франсес. Ей и так пришлось немало пережить.

Пальцы ее, завязывающие бинт, дрожали. Только сейчас я осознал, какое нервное напряжение ей приходится испытывать. Но она не выдавала себя ни голосом, ни выражением лица.

Она отпустила мою руку, и уютная иллюзия интимности улетучилась.

— Благодарю вас. Конечно, я ни слова не скажу об этом вашему дяде, если вы этого хотите. Но вы уверены, что для Джонни будет лучше, если его родителям станет известно все о нем? Ведь ему нужна помощь, от кого бы она ни исходила.

Она медленно, не спуская глаз с огня в камине, ответила:

— Значит, вы считаете, что мы к нему дурно относимся?

Я удивленно посмотрел на нее.

— Вы полагаете, — сказала она, принимаясь внимательно изучать мое лицо, — что мы ничего не знаем обо всех тех сплетнях, которые о нас здесь распространяют? То, о чем многие думают, когда мальчик убегает из дома три раза за четыре недели? Теперь уже четыре… Что-то здесь не так либо с ним, либо с нами. Вы видели Джонни. Не вызывает сомнения, что он вполне нормальный мальчик, но, вероятно, он чего-то… боится. Чего же? Чего он опасается? Кого? Кроме нас, членов его собственной семьи? А все вокруг уверены в одном: будто мы его терроризируем.

Я собрался с мыслями.

— Я так не думаю. Как, впрочем, и лорд Несс. Я случайно оказался вместе с ним на борту самолета, и он рассказал мне кое-что о Джонни.

— Ах сколько людей считают, что мы его портим. Я уверена, что такова точка зрения лорда Несса и его дочери. Все это ужасно скверно, не так ли? Нас хотят представить глупыми, жестокосердными людьми. Но что бы они о нас ни думали, портим мы его или терроризируем, — все они уверены, что мы виноваты в его побегах. Но только это не так. Мы к нему относимся совершенно нормально… Мы так же сбиты с толку, как и все прочие. Чего же он может бояться?

— Он признается, что чего-то боится?

— Нет, не признается. Но это не меняет сути дела. Он проявляет все симптомы человека, переживающего страх, причем постоянно.

Я кивнул. Я тоже видел страх в его глазах, когда он увидел, что на него направлен луч фонарика. Страх проявился и в его нападении на взрослого человека, и даже в том, что он не сразу решился позвонить в дверь. Побег — это всегда выражение страха в той или иной форме. Но что же перед нами в этом случае?

— Мистер Данбар, лорд Несс сообщил мне кое-что о вас только что при разговоре по телефону. Он сказал, что вы занимались проблемой детской преступности и написали несколько книг на эту тему. Скажите мне, пожалуйста, среди ваших пациентов не встречались мальчики, похожие на Джонни?

— Когда я работал в Нью-Йорке, более шестисот мальчиков, убегающих из дома, прошли через клиники, — ответил я. — Но все они не похожи на Джонни. Они были городские. Большинство из них — это жители трущоб.

— Почему же они убегали?

— Для этого было столько же причин, сколько и самих мальчиков: невнимание со стороны родителей, жестокое обращение, бедность, богатство, ревность со стороны младших братьев, постоянные ссоры между родителями. Известный писатель капитан Марриат в детстве убегал из дома несколько раз, — в результате отец отправил его странствовать по морям.

— Ни одна из этих причин не объясняет поведение Джонни, — с самым серьезным видом заверила она меня. — У него нет младших братьев. Дядя Эрик и тетушка Франсес никогда не ссорятся. Мы не богаты, но и не бедны. И Джонни не может пожаловаться на невнимание со стороны родителей или на жестокое с ним обращение.

Мне показалось, что такая идиллическая картина жизни Джонни в семье говорила о многом. Если чета Стоктонов никогда не ссорилась, то это — уникальный случай среди всех супружеских пар. Сама Алиса Стоктон намекнула о сути разногласий между матерью и отцом в отношении мальчика: дядя Эрик ужасно рассердится на Джонни, и это, конечно, расстроит тетушку Франсес.

Я решил задать вопрос, который давно меня беспокоил.

— Ходит ли Джонни в школу?

— Ходил, — ответила она, поглядев на свои руки, сцепленные на коленях. Я почти чувствовал, как у нее в голове зреет решение доверить мне что-то важное.

— Этим летом с ним занимается домашний учитель, — продолжала она. — Это француз, его зовут Морис Шарпантье. Видите ли, весной Джонни исключили.

Такое признание сильно усложнило дело. Частные школы не исключают учеников по пустякам и недостаточно веским причинам…

Может быть, выражение моего лица выдало мои мысли, так как она поспешила добавить:

— Его не исключили за серьезный проступок. Все за то же — за постоянное стремление убежать.

— Я знаю, что директора школ далеко не всегда называют родителям истинную причину исключения их чада. По крайней мере, такова практика в Америке, и мне кажется, что она существует и здесь, в Шотландии. Но если Джонни стремится убежать прочь из двух различных мест — дома и школы, — то этот факт лишь подтверждает мою гипотезу, что он бежал не от чего-то, а к чему-то… Сколько лет вашему мальчику?

— Четырнадцать. Он выглядит значительно старше.