Собрание сочинений, том 10

Русские силы, действующие на европейском берегу Черного моря против Турции и союзников, состоят из тринадцати дивизий пехоты, а именно: трех из 3-го, трех из 4-го, одной из 5-го, трех из 6-го армейских корпусов и трех запасных дивизий. Кроме того, здесь находятся третья, четвертая, пятая и шестая дивизии легкой кавалерии и третья, четвертая и пятая артиллерийские дивизии. Эти войска, составляющие почти половину основной действующей армии, должны состоять, по официальному расчету, из 16000 человек в каждой пехотной дивизии, из 5000 в каждой кавалерийской дивизии и из 160 орудий в каждой артиллерийской дивизии; всего приблизительно от 250000 до 260000 человек, включая людей, обслуживающих обоз и лагерь. Если мы, однако, попытаемся определить численность русской армии по тому, какой она в действительности была во время венгерской войны[155], мы должны оценить численность русской пехотной дивизии не более чем в 13000—14000 человек и соответственно уменьшить цифры для кавалерии и артиллерии. Действительная численность войск, которые русские постепенно ввели в Дунайские княжества, должна поэтому сократиться приблизительно до 210000 человек, и отсюда нужно еще вычесть, по крайней мере, 20000— 25000 человек, в связи с потерями в сражениях и вследствие болезней. Если мы вспомним опустошения, произведенные в рядах русской армии болотной лихорадкой в 1828–1829 гг., и возьмем для сравнения письма русского хирурга в «Wiener medizinische Wochenschrift»[156], мы можем без преувеличения принять, что потери русской армии достигают 8—10 процентов общей ее численности. У русских остается, таким образом, возможность располагать армией приблизительно в 180000 человек.

Интересно выяснить, какая часть этой армии могла быть использована для операций против Силистрии. Большое число войск было необходимо для охраны коммуникаций и складов в тылу боевого фронта. Бухарест и линия Добруджи должны были быть заняты. Некоторое число отрядов потребовалось для прикрытия флангов и отчасти фронта армии; если мы вычтем 60000 человек, нужных для этих различных задач, то для осады Силистрйи и прикрытия этой операции останется 130000 человек. И это скорее слишком высокая, чем слишком низкая оценка. Но положение Силистрйи у большой реки неизбежно требовало, — чтобы осаждающая армия разделилась для того, чтобы окружить крепость со всех сторон. Далее необходимо было расположить на северном берегу сильные резервы, которые могли бы поддержать войска, оттесненные с южного берега в случае поражения. Наконец, войска, занимавшие южный, или правый, берег, в свою очередь должны были разделиться на две армии, из которых одна должна была проводить осаду и отражать вылазки осажденных, другая же — прикрывать осаждающих и разбить те войска, которые могли бы быть посланы на выручку крепости. Приблизительно 35000—40000 человек нужно было для того, чтобы занять правый берег и вести осаду на левом берегу. Таким образом, для активных полевых операций против армии, идущей на освобождение крепости, русские могли располагать армией в 80000 человек, и это было самое большое, что русские могли выставить на болгарской территории в радиусе от 10 до 20 миль вокруг Силистрии.

Взглянем теперь, какие силы союзники могли противопоставить русским, насчитывавшим в тот момент 180000 человек. О турецкой армии в Шумле недавно сообщалось, что она насчитывает около 80000 человек, но ей недостает всего, что необходимо для операций в открытом поле: у нее — по последним донесениям лорда Раглана и французских офицеров штаба — плохие офицерские кадры и вообще она в таком состоянии, которое решительно препятствует проведению наступательных операций. Мы не намерены, да сейчас и не в состоянии проверить точность этих сообщений. Достаточно сказать, что таково официальное мнение союзников о состоянии турецкой главной армии. С тех пор войска направлены из Калафата в Рущук, где, как говорят, устроен лагерь на 40000 человек. Трудно понять политику, в результате которой иммобилизуется целый корпус, способный, если бы его направить на Бухарест, а не на Рущук, заставить русских немедленно снять осаду Силистрии. Но руководство войной находится всецело в руках дипломатии. Если вычесть теперешний гарнизон Рущука и гарнизон и резерв в Шумле, весьма сомнительно, могут ли турки выставить в открытом поле 50000 человек, достаточно оснащенных, чтобы быть в состоянии разрешить стоящую перед ними задачу. Если по оценке западных военных авторитетов один англо-французский солдат считается равным по крайней мере двум русским, то союзники все же должны были бы располагать армией в 65000 человек, чтобы создать противовес русской оккупационной армии. Поэтому, пока союзники не сконцентрируют в Варне такой военной силы, они едва ли без крайней необходимости перейдут к активным операциям.

Между тем они были достаточно осторожны, чтобы не выступить сразу с такими силами, что лишило бы их повода уклоняться от дальнейших активных операций. Находящиеся теперь в Турции англо-французские войска насчитывают всего не более 80000 человек помимо 15000—20000, находящихся сейчас на пути туда, в том числе почти вся артиллерия и кавалерия. Число транспортных судов в Босфоре — преднамеренно или нет — очень ограничено, так что понадобилось бы много рейсов туда и обратно, если бы войска должны были быть доставлены в Варну исключительно морским путем. Но, согласно последним и самым точным сообщениям, говорит цитированный уже нами корреспондент, до сих пор только 12000 английских и французских солдат отправлены морским путем, тогда как главная масса французской армии медленно продвигается от Галлиполи к Константинополю и Адрианополю. Так как дороги очень плохи, а затруднения со снабжением армии продовольствием чрезвычайно велики, то все это является предприятием, которое позволяет их пресловутому генералу Сент-Арно все время «находиться под парами» между Варной и Константинополем. Мы можем быть уверены, что он не упустит случая использовать любую интригу в Диване, чтобы добиться солидного, куша для своего бездонного кошелька. О двух британских дивизиях, находящихся еще в Скутари, мы узнаем от того же корреспондента, что «они, по-видимому, еще не готовы к отплытию, хотя целая флотилия транспортных судов и пароходов стоит на якоре в ожидании их погрузки».

Из всех этих фактов каждому становится достаточно ясно, что союзные державы были очень озабочены тем, как бы не оказаться в состоянии расстроить теперешнее соглашение между Россией и Австрией. Если бы они намерены были его расстроить, то для осуществления этой цели перед ними открывалась очень простая альтернатива: либо англо-шведский союз в Балтийском море, который создал бы операционный базис для вспомогательных войск, облегчив им вторжение в Финляндию и обход с суши крепостей Свеаборг и Кронштадт, либо комбинированное нападение с суши и с моря на Крым и Севастополь. Что касается первой возможности, то любопытно смотреть, как лондонская газета «Times», менее трех недель тому назад настойчиво твердившая о необходимости послать черноморскую эскадру в Балтийское море, теперь рекомендует простую блокаду балтийских гаваней и немедленное возвращение большей части балтийского флота в Черное море, внезапно превратившись в горячего сторонника оккупации Крыма. Это — та самая газета, которая притворно сожалела о том, что Нейпир ничего не может предпринять, прежде чем французский флот не соединится с ним. Теперь, когда это произошло, подразумевается, что в конце концов ничего и не будет сделано и что английскому и французскому флотам лучше еще раз совершить экскурсию через Каттегат, Ла-Манш и Гибралтарский пролив в Черное море. Если принять во внимание, сколько времени уже потребовало соединение этих флотов и, с другой стороны, сколько еще потребуется времени для объединения их под командой адмирала Дандаса, станет совершенно ясно, что главная цель этих предложений заключается в том, чтобы ни в Балтийском, ни в Черном море ничего не было сделано.

Если не считать непредвиденного и неожиданного поражения русских у Силистрии, то единственный пункт, где они понесли существенные потери и окружены опасностями, это Кавказ, хотя об этом еще нет вполне достоверных известий. Они оставили почти все свои крепости на восточном берегу Черного моря не из боязни союзного флота, а для усиления своей армии в Грузии. Сообщают, что при своем отступлении через Дарьяльское ущелье их авангард и арьергард были внезапно атакованы значительными силами горцев, причем авангард русских был уничтожен, а центр и арьергард вынуждены были отступить с большими потерями. Одновременно армия Селим-паши продвинулась от форта св. Николая к Озургетам и заставила русских очистить эту крепость, откуда русские в свое время часто беспокоили турок и угрожали им; этот успех обеспечил коммуникации между Селим-пашой и главной турецкой армией в Карсе. Если вспомнить, что даже эта армия в течение зимы и весны самым жалким образом бездействовала, то маневр русских свидетельствует по меньшей мере о том, что они чувствовали непрочность своего положения в Грузии и весьма нуждались в подкреплении со стороны побережья. Если сообщение о поражении у Дарьяла полностью или хотя бы отчасти подтвердится, то из него следует, что армия Воронцова отрезана и должна пытаться либо создать себе прочную базу в Тифлисе, чтобы — и эта задача не из легких — продержаться до следующей зимы, либо она должна подумать о том, чтобы какой угодно ценой пробиться через ущелье. Эту операцию, во всяком случае, нужно предпочесть отступлению к Каспийскому морю, так как ущелье, которое ведет туда, несравненно опаснее Дарьяла. Об этом, однако, мы сможем высказаться определеннее лишь по получении более полных и более достоверных известий из тех мест. Пока же мы можем только установить, что Россия, благодаря последним операциям, бесспорно одержала две победы: одна — это займ у Гопе и К°, а другая — австрийский договор с Портой, и потерпела одно поражение — под Силистрией. Будущее покажет— создадут ли эти победы постоянное преимущество, компенсирующее позор поражения.

Написано К. Марксом и Ф. Энгельсом 14–16 июня 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4125, 8 июля 1854 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС

ОТХОД РУССКИХ ВОЙСК

Отход русских войск из Турции оказался гораздо более полным, чем мы ожидали, и более полным, чем теперь представляется необходимым с военной точки зрения даже в самом худшем случае. По-видимому, обязательство, данное царем австрийскому императору, и его приказы русским генералам имеют в виду полную эвакуацию Молдавии и Валахии с тем, чтобы на турецкой земле не осталось совсем русских солдат, в то время как сильная австрийская армия должна немедленно заменить их и отделить друг от друга недавних противников. Но было бы ошибкой предполагать, что отступление русских вызвано их поражением при Силистрии, или принять на веру хвастливые утверждения английских газет, которые изображают это поражение как разгром и рады бы заставить мир поверить, что 15000 или самое большее 17000 человек, предпринявших вылазку из крепости, могли обратить в бегство 100000 или по крайней мере 90000 солдат. Несомненно, русских отбрасывали решительно и с большими потерями снова и снова, как того и заслуживали их опрометчивые, необдуманные, противоречащие военной науке беспорядочные атаки, с какой бы храбростью они ни осуществлялись; турки дрались с непревзойденным героизмом и мужеством и продемонстрировали такой уровень военного искусства, что эта осада останется памятной в истории; но все же у нас нет основания верить, что именно они вынудили противника снять осаду. В самом деле, судя по наиболее достоверным сведениям, русские продолжали удерживать свои батареи на левом берегу и использовали их против крепости после той последней кровавой вылазки, во время которой, как слишком поспешно сообщалось в некоторых телеграммах, эти батареи были якобы захвачены гарнизоном. Истина, очевидно, такова, что русские в конце концов отступили от Силистрии просто потому, что царь договорился с Австрией об отводе своих войск из Дунайских княжеств к определенному сроку. Он распорядился предварительно овладеть Силистрией, чтобы покидая Турцию поднять свой престиж хотя бы одной победой; войскам не удалось выполнить этот приказ, и они были вынуждены отойти, унося с собой позор неудачи. Но этот отход не был бегством, когда враг преследует по пятам. Русские не взяли, а возможно и не смогли бы взять Силистрию даже правильной осадой; вероятно, эта кампания ничего не могла дать им, и в этом случае они должны были бы отступить к Серету; но все же они были сильнее союзников — турок и прочих, по крайней мере для обороны значительно сильнее. Кроме того, они еще не встретились с союзниками и не было ни одного решительного сражения. Поэтому бесспорно, что это отступление к Пруту продиктовано дипломатическими соображениями, а не военной необходимостью, вытекающей из численного перевеса или более умелой стратегии Омер-паши и его союзников в Турции.

Но если было бы ошибкой предполагать, что русских силой заставили отойти от Силистрии, то не меньшей ошибкой было бы не видеть, что все обстоятельства в войне складываются против них и что вмешательство Австрии представляет им наилучший способ улучшить свое положение. Мы здесь не имеем в виду их последовательные неудачи при Олтенице, Четате, Каракале или Силистрии — все эти сравнительно мелкие бои, где турки били их и где они ни разу не смогли противопоставить им такие же успехи. Все эти столкновения вместе взятые не имели решающих результатов; зато в Азии русских все время бьют, и сейчас им грозит там окончательное поражение. Из многочисленных крепостей на Черном море у них осталось всего две; а внутри страны Шамиль и его горцы не только очистили от ненавистного московита ближайшие горы и долины, но также отрезали графа Воронцова от России и, действуя на юге вместе с турками, идут на Тифлис с такой армией, которая, возможно, заставит графа сдаться и отдать все завоеванные с таким трудом и так тяжело удерживаемые закавказские владения России. Потеря этих провинций, стоивших такого количества крови и денег, явилась бы. для царя, пожалуй, еще более тяжелым позором, чем поражение в решительном сражении в Турции, и нет сомнения в том, что как только его армия перейдет обратно через Прут, он немедленно пошлет все войска, не используемые для защиты Крыма и Севастополя, на отвоевание кавказских перевалов и на помощь Воронцову. Успехи Шамиля, по всей вероятности, сильно способствовали принятию Россией австрийских требований об эвакуации Дунайских княжеств.

В этой важной сделке, которая так изменяет и усложняет перспективы войны, Австрия занимает важнейшую и выгодную позицию. Это большая победа ее дипломатии и доказательство того уважения, которое ее военные ресурсы внушают воюющим сторонам. Она вмешивается как друг обеих сторон; русские спокойно отходят, уступая ей место; а Порта, подписывая договор, по которому Австрии разрешается оккупация Дунайских княжеств, только следует совету Франции и Англии. Итак, это вооруженный посредник, вмешавшийся в дело с общего согласия воюющих сторон, потому что каждая из них полагает, что такое вмешательство послужит к ее выгоде. Западные державы открыто заявляют, что Австрия действует в их пользу; а, судя по соглашению, существовавшему, как показывают факты, между С.Петербургом и Веной еще до того, как миру стало известно о вмешательстве Австрии, и до того, как армия Паскевича встретила отпор у Силистрии, Россия» несомненно, тоже считает, что Австрия действует в ее пользу. Кто же из них обманут? Какую из сторон Австрия намеревается предать?

Конечно, Австрия, как и всякая другая держава, заботится исключительно о своих интересах. С одной стороны, эти интересы требуют, чтобы Россия не занимала Дунайских княжеств и не держала в своих руках устья Дуная и Черное море, поскольку в этом направлении идет большая и все увеличивающаяся часть австрийской торговли. Кроме того, аннексия Турции или какой-либо ее части Россией может вызвать волнения в славянском населении Австрийской империи, среди которого панславизм, или союз с Россией, уже имеет многочисленных сторонников. Поэтому ясно, что Австрия согласилась бы на поглощение Турции Россией, только если бы могла в это же самое время распространить свое господство и расширить территорию в каком-нибудь другом направлении, а это невозможно. Но, с другой стороны, австрийская политика в своих симпатиях целиком за царя и против Франции и Англии; подлинная ориентация Австрии всегда будет враждебна западным державам. В Вене не будут сокрушаться о том, что Россию постиг позор в наказание за начатую ею ненужную войну; но Австрия никогда не допустит ее серьезного ослабления, потому что Габсбурги тогда лишились бы единственного друга, который может помочь им выбраться из ближайшего революционного водоворота. Этим, думается нам, исчерпываются мотивы, которые должны управлять действиями венского кабинета на всех дальнейших этапах войны. Австрия будет предавать любую из воюющих сторон, или обе сразу, ровно в той степени, в какой этого будут требовать ее интересы и интересы императорской династии — и не больше.

Тот факт, что Россия отступает и отказывается от захватов и что эвакуированные провинции передаются Австрии, обязывает последнюю впредь охранять Россию от всяких неприятностей. Пусть Австрия сохранит с союзниками номинальную дружбу, но в ее интересах, чтобы все их дальнейшие выступления против царя терпели неудачи; можно быть уверенным, что она пойдет для этого на все, кроме действительного объявления войны, — к этому средству она ни за что не решится прибегнуть. Следовательно, ее политика неизбежно будет предательской по отношению к западным державам; они являются обманутой стороной в договоре, который разрешает австрийской армии запять турецкие провинции; и в свое время, в ходе дальнейшего развития войны, они в этом убедятся.

Дальнейшее развитие войны, по-видимому, не входило в планы английского премьер-министра, лорда Абердина, стремившегося к разрешению конфликта согласно желанию Австрии на основе status quo, возможно, с переходом протектората над Дунайскими княжествами от России к дому Габсбургов. Однако теперь можно считать, что эти планы провалились в результате саморазоблачений лорда Абердина в его пресловутой речи и последовавших дебатов в парламенте, о которых мы даем полный отчет в этом номере газеты. Британский народ, возбужденный этими разоблачениями, не согласится, по крайней мере в настоящее время, заключить мир, не получив в возмещение огромных расходов, понесенных им в связи с войной, какой-то более существенной компенсации, чем простое восстановление прежнего положения. Он считает необходимым сломить Россию, чтобы она не так скоро могла снова нарушать покой во всем мире; и он с нетерпением ждет какого-нибудь громкого военного подвига, вроде захвата Кронштадта или Севастополя. Без подобной ощутимой награды за участие в войне он не согласится на заключение мира. Такие настроения английского народа, вероятно, приведут к немедленной смене министерства и к продолжению войны. Но из этого отнюдь не следует, что если война продолжится, на Россию посыпятся более тяжелые удары, чем те, какие она уже испытала, — разве что турки и черкесы без всякой помощи с запада завоюют ее закавказские провинции. И судя по людям, которые, вероятно, окажутся у власти в Лондоне после отставки лорда Абердина, по их поступкам с начала войны и до сего дня вполне можно ожидать, что они в один прекрасный день заключат мирный договор на той самой основе, за приверженность к которой лорд Абердин теперь лишается своего поста. До сих пор австрийская дипломатия действовала с успехом; очень вероятно, что и окончательная победа останется за ней.

Написано К. Марксом и Ф. Энгельсом 19–23 июня 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4126, 10 июля 1854 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС

ВОЙНА. — ПАРЛАМЕНТСКИЕ ДЕБАТЫ

Лондон, вторник, 27 июня 1854 г.

Русский moniteur [официальный вестник. Ред.] в Бухаресте сообщает официально, что, во исполнение приказа из С.Петербурга, осада Силистрии снята, Журжево очищено и вся русская армия собирается перебраться обратно через Прут. Газета «Times» опубликовала вчера, в третьем выпуске, аналогичное телеграфное сообщение своего венского корреспондента:

«Русский император удовлетворяет австрийское требование из глубокого уважения к своему старому союзнику и приказал своим войскам вернуться за линию Прута».

Лорд Джон Рассел подтвердил на вчерашнем вечернем заседании палаты общин сообщение о снятии осады Силистрии, но не получил еще официального уведомления об ответе России на австрийские требования.

В результате австрийского вмешательства между турками и русскими будет воздвигнут барьер, который обеспечит отступление последних и предоставит им возможность усилить гарнизон Севастополя и Крыма и, может быть, восстановить связь с армией Воронцова. Кроме того, восстановление Священного союза России, Австрии и Пруссии можно будет считать совершившимся фактом в тот момент, когда союзные державы откажутся примириться с простым восстановлением status quo ante bellum [положения, существовавшего до войны. Ред.], допускающим в лучшем случае маленькие уступки царя в пользу Австрии.

Все хитроумие этого великолепного «решения», которое, как говорят, было делом рук Меттерниха, теперь, однако, разрушено, благодаря болтливости старого Абердина и интригам Пальмерстона.

Здесь следует напомнить, что при последней реорганизации министерства провалились все попытки добиться назначения лорда Пальмерстона в военное министерство, создания которого больше всего требовала пальмерстоновская пресса, и пилит, герцог Ньюкасл, захватил облюбованный благородным лордом пост под самым его носом. Эта неудача, видимо, напомнила лорду Пальмерстону, что давно пора распустить весь кабинет, и он соответственно поднял настоящую бурю против главы кабинета, выбрав предлогом для этого необдуманную речь лорда Абердина против лорда Линдхёрста[157]. Вся английская печать немедленно ухватилась за эту речь, но важно отметить, что газета «Morning Herald» открыто указала на существование заговора против лорда Абердина еще до того, как эта речь была произнесена. Г-н Лейард выступил в последнюю пятницу в палате общин и сообщил, что он внесет в ближайший четверг следующее предложение:

«Выражения, употребленные первым министром королевы, рассчитаны на то, чтобы вызвать в общественном мнении серьезные сомнения относительно задач и целей войны и ослабить шансы на заключение почетного и длительного мира».

В этом предложении два слабых места: во-впервых, оно противоречит конституции и поэтому легко может быть отвергнуто, так как оно нарушает парламентское правило, запрещающее члену палаты общин критиковать речь, произнесенную в палате лордов, и, во-вторых, оно как бы проводит различие между словами, произнесенными премьером по какому-нибудь отдельному поводу, и всей деятельностью коалиционного кабинета. Тем не менее, оно вызвало у лорда Абердина такую тревогу, что через два часа после его оглашения он взял слово и заявил необычайно взволнованным тоном, что

«в следующий понедельник» (следовательно, на три дня раньше, чем г-н Лейард) «он представит палате копию своей депеши, адресованной России после заключения Адрианопольского договора, и воспользуется случаем, чтобы сказать несколько слов об искажениях, которым подверглась его недавняя речь в палате лордов по вопросу о войне».

Убеждение, что предложение г-на Лейарда вызовет удаление лорда Абердина из кабинета, было столь сильно, что газета «Morning Advertiser», например, уже опубликовала состав министерства, которое должно его сменить и в котором премьером является лорд Рассел, а военным министром — лорд Пальмерстон. Легко себе представить, что заседание палаты лордов вчера вечером привлекло необычайно большое количество падких на сенсацию и возбужденных аристократических интриганов, жаждавших увидеть, как лорд Абердин выпутается из своего трудного и щекотливого положения.

Прежде чем перейти к резюме речи лорда Абердина и нападок на него маркиза Кланрикарда, я должен вернуться к тому времени и к тем обстоятельствам, которых коснулись главным образом оба оратора; это было в 1829 г., когда лорд Абердин стоял во главе английского министерства иностранных дел. В это время русский флот под командой адмирала Гейдена блокировал Дарданеллы, Саросский и Эносский заливы, а также бухты Адрамити и Смирны, вопреки соглашению, заключенному в 1815 г. между с. — петербургским и лондонским кабинетами, — соглашению, по которому Россия не должна была предпринимать никаких военных действий в Средиземном море. Эта блокада, угрожавшая британской торговле в Леванте, взволновала обычно сонливое общественное мнение Англии того времени и вызвала бурные протесты против России и против министерства. Это привело к встречам русского посла князя Ливена и графа Матушевича, с одной стороны, и Веллингтона и Абердина — с другой. В депеше, отправленной из Лондона 1 (13) июня 1829 г. князь Ливен так сообщает о характере происходивших переговоров:

«Разговор с лордом Абердином, происходивший примерно часом позже» (после разговора с герцогом Веллингтоном, не совсем удовлетворившего русского дипломата), «был не менее примечателен. Будучи не вполне в курсе нашей беседы с премьером, он старался, узнав ее подробности, смягчить неприятные впечатления, которые могли остаться от его слов в начале разговора. Он несколько раз заверял, что в намерения Англии никогда не входило искать ссоры с Россией; что если английское министерство стремилось повлиять на нас, чтобы мы не упорствовали в блокаде Эноса, то оно делало это лишь из желания предотвратить докучливые требования и укрепить добрые отношения между двумя кабинетами; что мы имеем больше оснований, чем, может быть, сами полагаем, поздравить себя с теми выгодами, которые получаем от этого удачного и постоянного содействия. Англии. Он считает своей заслугой, что ради поддержания этого согласия он примирился с временными выгодами, которые могла представлять для нас блокада Эносского залива; но он опасается, что в С.Петербурге недостаточно хорошо понимают позицию английского министерства. Те возражения, которые Абердин иногда делал, как, например, во время недавнего инцидента, приписываются его недоброжелательным намерениям и враждебным взглядам, когда на самом доле такого рода намерения и arriere-pensees [задние мысли. Ред.] очень далеки от его настроений и от его политики. Но, с другой стороны, его положение является чрезвычайно щекотливым. Общественное мнение Англии всегда готово к враждебному выпаду против России. Британское правительство не могло постоянно игнорировать это и было бы опасно бросать ему вызов в связи с вопросами» (речь идет о морском праве), «с которыми так тесно связаны национальные предрассудки. Все же Россия может рассчитывать на расположение и дружеские чувства английского министерства, которое борется против них» (имеются в виду национальные предрассудки).

«На это я возразил ему: «Я знаю значение общественного мнения в Англии, и я наблюдал, как оно изменяется в течение нескольких дней. Общественное мнение против нас в этой войне, потому что считает нас агрессорами, в то время как мы подверглись нападению; оно обвиняет нас в намерении ниспровергнуть Оттоманскую империю, тогда как мы заявляем, что это не входит в наши планы; наконец, оно приписывает нам честолюбивую политику, против которой мы сами протестуем. Просветить общественное мнение в этом вопросе было бы вернейшим способом исправить его».

Лорд Абердин ответил мне, что дело обстоит не совсем так, как я его представляю; общественное мнение высказывается против России, потому что в Англии оно вообще горячо поддерживает вигов, но аи reste [впрочем. Ред.], британский кабинет отнюдь не желает нам неуспеха; напротив, он желает нам быстрого и решительного успеха, ибо знает, что это единственное средство закончить войну, на которую нельзя смотреть иначе, как на великое несчастье, поскольку невозможно предвидеть ее последствия! В заключение английский министр пустился в длинные рассуждения, чтобы доказать, что мы приписываем ему намерения, которых он не мог иметь, и кончил заявлением, что лондонский кабинет желает, чтобы война закончилась с честью и выгодой для России»[158].

Странно, что никто из противников лорда Абердина не счел уместным прибегнуть к этой депеше, которая так убедительно говорит против его поведения в период до заключения Адрианопольского договора, что невозможно было бы придать хоть какое-либо значение содержанию секретной депеши его светлости, написанной после заключения этого договора. Оглашение цитированной выше депеши одним ударом уничтожило бы единственный аргумент, который лорд Абердин сумел привести в свою защиту в своей — вчерашней речи. Его действительной защитой могло быть лишь открытое встречное обвинение лорда Пальмерстона, так как вся эта «драка» разыгралась исключительно между этими двумя соперничающими между собой старыми слугами России.

Лорд Абердин начал с заявления, что ему нечего ни брать обратно, ни опровергать, но что он намерен лишь кое-что «объяснить». Против него выдвинуто ложное обвинение, будто он приписывает себе честь составления Адрианопольского договора. Он вовсе не составлял его, а протестовал против него, как палата лордов может убедиться из депеши, оглашение которой он теперь предлагает. Тревога, которую этот договор вызвал у него и его коллег, была так велика, что одно существование этого договора вызвало перемену всей политики правительства в одном чрезвычайно важном пункте. В чем состояла эта перемена политики? До подписания Адрианопольского договора ни он, лорд Абердин, ни герцог Веллингтон, придерживаясь в данном случае политики Каннинга, отнюдь не предусматривали создания независимого королевства Греции, а лишь хотели создать вассальное государство под сюзеренитетом Порты, что-нибудь наподобие Валахии и Молдавии. После подписания Адрианопольского договора положение Турецкой империи показалось им настолько под угрозой и ее существование до того непрочным, что они предложили превратить Грецию из вассального государства в независимое королевство. Другими словами, было решено, — поскольку Адрианопольский договор так много содействовал ослаблению Турции, — противодействовать его опасным последствиям отторжением от Турции целых провинций. Вот в чем заключалась «перемена».

Хотя их опасения возможных последствий этого договора оказались преувеличенными, все же лорд Абердин очень далек от того, чтобы не считать его в высшей степени вредным и пагубным. Он сказал тогда, что «Россия не приобрела этим договором значительной территории», да и сейчас он убежден, что Российская империя в течение последних пятидесяти лет не увеличила значительно своей территории в Европе, как это утверждает лорд Линдхёрст. (Бессарабия, Финляндия и Царство Польское не являются значительными приобретениями по мнению благородного лорда.) Но, как он уже сказал в своей депеше от декабря 1829 г., если территориальные приобретения России не велики, то все же они имеют большое значение: одно из них дало в руки России «исключительное господство над судоходством по Дунаю, а другое — порты в Азии, которые, правда, не велики, но политически очень важны». (Обширная территория, приобретенная русскими на Кавказе, опять улетучилась из памяти лорда Абердина.) С этой точки зрения, уверял он, Адрианопольский договор был началом изменения политики России, которая со времени этого договора стремилась скорее к расширению своего политического влияния, чем к новым территориальным приобретениям. Перемена политики не означала перемену намерений. «Сатана стал только умное, чем в прежние дни». Тот факт, что Россия согласовала с Карлом Х план приобретения Турции не путем вызывающих тревогу завоеваний, а посредством ряда договоров, — этот факт обходится молчанием. Лорд Абердин также не счел уместным упомянуть, что Россия даже до Адрианопольского договора и договора в Ункяр-Искелеси, который он цитирует в доказательство изменения русской политики, уже в 1827 г. обязалась по отношению к Франции и Англии не пытаться использовать войну с Турцией для новых территориальных приобретений и что без позволения Англии Россия не могла бы двинуть в 1833 г. армию против Константинополя.

Лорд Абердин констатировал далее, что его фраза: «если бы мы могли достичь мира хоть на двадцать пять лет, как после Адрианопольского договора, то это было бы неплохо», была неверно истолкована в том смысле, будто он готов вернуться к договору, подобному Адрианополъскому. Он хотел только сказать, что

«если бы, благодаря какому-либо договору, к заключению которого привела бы война, можно было обеспечить мир на двадцать пять лет, то, принимая во внимание изменчивость человеческих дел, это было бы не худо. Он вовсе не рекомендовал возвращения к status quo, но и не возражал против него. До объявления войны они ни на что большее не надеялись и ничего большего не желали, чем status quo; большего они не хотели добиться, и турецкое правительство соглашалось на это и это было гораздо больше, чем они имели право ожидать. Но коль скоро уж война объявлена, вся постановка вопроса совершенно меняется, и все уже зависит от войны… Никто не может сказать, как далеко отойдут от status quo, так как это зависит от событий, управлять ходом которых никто не властен. Одно он может сказать: независимость и целостность Оттоманской империи должны быть обеспечены, и реально обеспечены».

Как их надлежит обеспечить, этого он, лорд Абердин, сказать не может, так как это опять-таки зависит от хода войны. Его поняли так, будто он не верит в угрозу русского нападения, или сомневается в его реальности; в действительности он чрезвычайно опасается русского нападения на Турцию, хотя и не испытывает больших опасений в отношении русского нападения на Европу и «с каждым днем этих опасений становится все меньше». Он считает Францию сильнее России и Австрии, вместе взятых. Благородный лорд затем пожаловался на «исключительную нелепость и злонамеренность личных нападок, которым он подвергся». И в самом деле, в стране нет большего миротворца, чем он, но как раз самая его любовь к миру делает его особенно пригодным для ведения войны с максимальной энергией.

«Его коллеги не откажутся подтвердить, что лично он настойчивее, может быть, чем кто-либо другой, требовал быстрого продвижения вперед и концентрации сил союзников на Балканах, чтобы поддержать доблестную армию Омер-паши и протянуть руку Австрии, предоставив ей возможность принять более деятельное участие в военных операциях».

Такова линия поведения, на которой Абердин неизменно настаивал. На запрос лорда Бомонта он заявил, что «хотя он и был раньше близким другом князя Меттерниха, с тех пор как он находится у власти — за последние восемнадцать месяцев, — он не имел с ним сношений ни прямо, ни косвенно; лишь несколько дней тому назад одна его приятельница сообщила ему, что собирается написать Меттерниху, испросила, не имеет ли он чего-либо передать князю; Абердин ответил: «прошу передать ему мой сердечный привет»».

Речь Абердина была принята палатой в общем благоприятно, но любопытно, что на едкий ответ, данный ему маркизом Кланрикардом, — разочарованным претендентом на пост министра и бывшим послом лорда Пальмерстона в С.-Петербурге, — никто из членов кабинета ничего не возразил и никто из них не выступил, чтобы удостоверить, что Абердин первый потребовал энергичного ведения войны.

Маркиз Кланрикард особенно подробно остановился на участии Абердина в составлении Адрианопольского договора, на общей оценке его политического прошлого и на промахах, допущенных им в его нынешнее правление. Он сказал, что лорд Абердин предает теперь огласке в своих личных интересах, по мотивам чисто персонального характера, депешу, которую несколько месяцев тому назад он отказался сообщить другим членам обеих палат. Однако эта депеша совсем иного содержания, чем то, что благородный лорд писал в С.Петербург в декабре 1829 г., после того как в сентябре был подписан Адрианопольский договор. Суть вопроса в том, какие инструкции он дал в то время английскому послу, и в том, какие шаги он предпринял, чтобы помешать подписанию этого договора. Генерал, командовавший русскими войсками в Адрианополе, имел не более 15000 солдат, да и из этого количества нужно сбросить 5000–6000, которые вследствие болезни или ранений были буквально hors de combat [выбывшими из строя. Ред.]. С другой стороны, турецкий генерал с 25000 албанцев находился поблизости. Русский генерал дал Турции очень короткий срок для решения — подписать или не подписать предложенные условия, так как знал, что его истинное положение может стать известным, если он предоставит туркам долгий срок. Поэтому он и дал им не более пяти-восьми дней. В Константинополе турецкий министр пригласил на совет австрийского и английского послов и прусского посланника и спросил их мнение. Английский посол, следуя инструкции лорда Абердина, посоветовал подписать как можно скорее этот договор, который благородный лорд теперь изобразил им таким гибельным.

Благородному маркизу не хотелось упоминать о том обстоятельстве, что именно резкие нападки, с которыми его друг лорд Пальмерстон, бывший тогда в оппозиции, выступил против лорда Абердина, обвиняя его в чрезмерном русофобстве, заставили Абердина распорядиться о подписании договора.

Маркиз затем упрекнул премьера в том, что он всегда был самым ревностным, самым постоянным и самым могущественным сторонником самодержавия в Европе, в доказательство чего он сослался на историю Португалии, Бельгии и Испании и намекнул на противодействие, оказанное Абердином знаменитому четверному союзу 1834 года[159]. Действительно, нужно обладать хладнокровием и бесстыдством старого лорда-вига, чтобы в этот момент превозносить «славу» Бельгии, «конституционализм» Португалии и Испании и всеобщее благоденствие, которым Европа обязана четверному союзу, о котором Пальмерстон в своей защитительной речи сказал, вопреки истине, будто его выдумал Талейран, а не он, Пальмерстон.

Об операциях теперешней войны Кланрикард сказал, что план кампании разработан высшими военными властями России в декабре прошлого года, что британское правительство было поставлено в известность об этом плане, предусматривавшем не просто оккупацию Дунайских княжеств, а форсирование Дуная, взятие Силистрии, обход Шумлы и поход на Балканы. Благородный лорд, располагая такой информацией, явился в палату с речами о мире и не счел нужным сообщить о тех распоряжениях, которые в то время и до конца февраля или до начала марта кабинет давал военному министерству.

Если бы лорд Кланрикард припомнил, как лорд Пальмерстон отвечал в палате общин Дизраэли, а лорд Кларендон — ему самому в палате лордов, он не поставил бы себя в смешное положение тем, что обвинял одного только лорда Абердина в этом пренебрежении к своим обязанностям и не сделал того же упрека своим друзьям вигам, хотя их и заслуживал весь кабинет.

«Если бы», — воскликнул маркиз, — «если бы правительство пятнадцать месяцев тому назад вступило на надлежащий, я почти готов сказать — на честный, путь, то вовсе не было бы войны».

Это как раз те самые слова, с которыми г-н Дизраэли обратился к лорду Джону Расселу.

Наконец, маркиз дошел до такой нелепицы, что приписал лорду Абердину лично и исключительно все ошибки коалиции и постоянные поражения, которые она терпела в парламенте по всем важным вопросам. Его память ему не подсказывает, что уже при образовании этого министерства весьма здравомыслящие люди говорили, что оно не удержится и шести недоль, если не будет оставлять открытыми все вопросы законодательства и воздерживаться от какой бы то ни было политики.

После глупой речи лорда Брума, заявившего о своем полном удовлетворении первой и еще более второй речью лорда Абердина, вопрос был исчерпан.

Суть всего этого инцидента в том, что значение тайного протокола, составленного в Вене, сведено к нулю, а это означает продолжение военных действий и войны, в быстром окончании которой уже были так уверены, что консоли поднялись на 3 %, несмотря на наличие на рынке крупных займов, а в военных клубах заключались пари, что война не продлится более четырех недель.

Написано К. Марксом 27 июня 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4126, 10 июля 1854 г.

Подпись: Карл Маркс

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ВОССТАНИЕ В МАДРИДЕ. — АВСТРО-ТУРЕЦКИЙ ДОГОВОР. — МОЛДАВИЯ И ВАЛАХИЯ

Лондон, вторник, 4 июля 1854 г.

Давно ожидавшееся в Мадриде военное восстание, под руководством генералов О'Доннеля и Дульсе, наконец, произошло[160]. Французские правительственные газеты спешат сообщить нам, что, по полученным ими сведениям, испанское правительство уже справилось с опасностью и что восстание подавлено. Но мадридский корреспондент «Morning Chronicle», который дает подробное описание восстания и приводит текст прокламации повстанцев, пишет, что последние ушли из столицы лишь для того, чтобы соединиться с гарнизоном Алькалы, и что, если Мадрид останется пассивным, они легко смогут достичь Сарагосы. Если движение окажется более успешным, чем последнее восстание в этом городе[161], то это заставит Францию отвлечься от производимых ею военных операций, даст повод для разногласий между Францией и Англией и, возможно, отразится на существующих осложнениях между Испанией и Соединенными Штатами.

Выясняется, что новый русский заем, очевидно, не был окончательно оформлен гг. Гопе из Амстердама, как я полагал раньше на основании объявлений, данных на лондонской и манчестерской биржах, и что эти банкиры не дали русскому казначейству никаких денежных авансов. Они только согласились предложить этот заем на различных биржах Европы, не беря при этом на себя никаких обязательств. Сообщают, что успех этого займа весьма сомнителен, и мы имеем сведения, что в Берлине и Франкфурте к нему относятся несочувственно. Гамбургский сенат запретил его официальную котировку, а английские дипломатические агенты и консулы, если верить «Morning Chronicle», выпустили обращение к британским подданным, предостерегая их от подписки на заем, «имеющий целью ведение войны против королевы».

Сведения о движениях русских войск после снятия ими осады Силистрии противоречивы. В то время как «Moniteur» сообщает об отступлении русских за Прут, венская «Presse» утверждает, что нет ни малейших оснований этому верить. По-видимому, русские, напротив, не собираются эвакуировать даже Валахию, поскольку генерал Липранди занял позиции у Плоешти и Кымпины, расположив свои аванпосты у входа в Ротертурм-пасс, в то время как главная армия, отходя через Слободзею и по левому берегу Дуная, остановилась, как сообщают, у Браилова. С другой стороны, корпус Лидерса, занимающий Добруджу, еще не оставил линии Траянова вала, и мало вероятно, что даже в случае дальнейшего отступления он сдаст Мэчин и Исакчу. Говорят, что большое количество союзных войск направляется в Молдавию, где русские, по-видимому, предполагают сосредоточить большие силы: сюда пришел корпус генерала Панютина из Подолии и подтягиваются дополнительные силы из Бессарабии. Все силы русских в Верхней Молдавии, между Яссами, Романом и Ботошанами, якобы достигают 60000 человек и одна дивизия в 20000 человек стоит у Каменца. «Паскевич», — сообщает «Ost-Deutsche Post», — «заявил, что он ни в коем случае не оставит устье Дуная». Свое отступление русские объясняют только эпидемией, вспыхнувшей на верхнем Дунае.

Действия австрийцев пока еще совершенно неясны. По слухам, корпус Коронини получил приказ погрузиться на пароходы в Оршове, чтобы спуститься по реке в Журжево и отсюда направиться в Бухарест. «Corriere Italiano», австрийский правительственный орган, сообщает, что единственной целью этой операции является занятие нейтральной позиции в Валахии; и в то же самое время нам сообщают, что Россия отклонила австрийский «ультиматум». Телеграмма, помещенная в «Morning Chronicle», гласит:

«В своем ответе на австрийские требования русский император выражает готовность вести переговоры с четырьмя державами по всем вопросам, кроме вопроса о привилегиях христианских подданных султана. По этому вопросу он намерен вести переговоры только непосредственно с Портой и отказывается допустить вмешательство четырех держав. Он также отказывается дать какие-либо гарантии относительно эвакуации Дунайских княжеств».

Вполне возможно поэтому, что следствием этого отказа будет показная война между Австрией и Россией. Такая война свелась бы к столь же славному rencontre [поединку. Ред.], как знаменитое дело под Бронцеллем, которым закончилась в 1850 г. мнимая война между Пруссией и Австрией[162], в то время, когда газеты еще терялись в догадках об ужасных последствиях этого «среднеевропейского кризиса». Чем заниматься подобными гипотезами о возможном значении теперешней политики Австрии, лучше обратимся к реально существующему австро-турецкому договору от 14 июня, который уже официально и полностью опубликован.

Здесь нужно обратить внимание на два момента: взаимоотношения между Австрией и Турцией и отношение молдаво-валашского народа к Турции и Австрии или другим иностранным державам; как ни странно, последний момент полностью игнорировался европейским общественным мнением, находящимся целиком под влиянием дипломатов.

Первая статья договора гласит:

«Австрийский император обязуется применить все средства, как дипломатические, так и иные, чтобы добиться эвакуации Дунайских княжеств занимающей их иностранной армией, и даже, в случае необходимости, выставить необходимое для достижения этой цели количество войск».

Этой статьей австрийский император уполномочивается ввести в Валахию любое количество войск, без предварительного с его стороны объявления войны России. Так турецкое вассальное государство подвергается операции, которая превращает его в нейтральное владение под властью Австрии и против Турции. Вторая статья определяет, что

«руководство операциями армии принадлежит исключительно императорскому главнокомандующему. Последний, однако, должен следить за тем, чтобы своевременно осведомлять о предпринимаемых им операциях главнокомандующего оттоманских армий».

Благодаря этому соглашению австрийцы не только освобождаются от какого бы то ни было контроля Турции над любой операцией, которую сочтут целесообразной, но и добиваются абсолютного контроля над всеми операциями, которые может предпринять на валашской территории турецкое командование, так как им достаточно будет уведомить турецкое командование о своем намерении занять тот или иной пункт, чтобы помешать туркам направиться туда. Если же принять во внимание, что, помимо небольшой территории Добруджи, Дунайские княжества являются единственно возможной ареной сражений между Турцией и Россией, то становится ясно, что австрийское вмешательство просто запрещает Турции развивать свои успехи и наказывать вторгшегося на ее территорию противника. Согласно третьей статье

«австрийский император обязуется по взаимному соглашению с оттоманским правительством, как только это будет возможно, восстановить в Дунайских княжествах законный порядок вещей, вытекающий из привилегий, данных Высокой Портой касательно внутреннего управления этих областей. Восстанавливаемые таким образом местные власти не смогут, однако, распространять свою компетенцию настолько, чтобы осуществлять какой-либо контроль над императорской армией».

Австрийский император сохраняет таким образом за собой полную свободу восстановить существующий порядок, когда ему покажется, что это возможно; и даже тогда ему предоставляется восстановить местные власти лишь для того, чтобы подчинить их австрийскому военному закону, совсем по образцу русского генерала Будберга.

Согласно четвертой статье

«императорский австрийский двор обязуется не заключать с императорским русским двором никакого соглашения, которое не исходило бы из признания суверенных прав султана и целостности его империи».

Статья пятая добавляет:

«Как только цель настоящей конвенции будет достигнута заключением мирного договора между Высокой Портой и русским двором, австрийский император примет немедленно меры к тому, чтобы его военные силы были выведены, как только это будет возможно. Подробные условия, связанные с выводом австрийских войск, будут предметом специального соглашения с Высокой Портой».

В первой из этих двух статей Австрия оставляет за собой право заключить с Россией соглашение, основанное только на принципе status quo, как он установлен в Венской ноте[163]. В последней Австрия обещает вывести свои войска не после соглашения между нею и Россией, а лишь после того, как будет заключен договор между Россией и Турцией. «Материальная гарантия», которая уже не находится в безопасности в руках России, передается Австрии, и Австрия уполномочивается хранить ее — с согласия Порты — до тех пор, пока Турция не присоединится к «соглашению между обоими императорскими дворами».

Статья шестая дает австрийцам право даже без видимости уплаты присвоить себе все жизненные припасы, которые останутся в Дунайских княжествах после ухода русских. Выгоды этого соглашения могут быть поняты только в Германии, где население привыкло получать австрийские гарнизоны в наказание за свои революционные грехи и где в 1849–1850 гг. австрийцы опустошили целые области.

По существу договор означает передачу Дунайских княжеств Австрии и прекращение турецкого сюзеренитета над ними. Турки совершили при этом такое же вопиющее нарушение прав молдаво-валашского народа, какое раньше совершили русские. Турки имеют такое же право отдать Дунайские княжества австрийской оккупации, как объявить их русскими провинциями.

Притязания Порты на сюзеренитет над Молдавией и Валахией основаны на договорах 1393, 1460 и 1511 годов. Договор 1393 г. между Валахией и Турцией содержит следующие статьи:

«Статья I. Мы, Баязид, и пр., по нашему крайнему снисхождению к Валахии, подчинившейся нашей непобедимой империи, вместе с ее правящим князем, постановляем, что эта страна будет продолжать управляться по своим собственным законам и что валашский князь будет иметь полную свободу объявлять войну и заключать мир со своими соседями, как и когда это ему угодно.

Статья III. Князья (христиане) избираются митрополитами и боярами.

Статья IV. Князь Валахии обязан платить в императорскую казну ежегодную дань в 500 пиастров». Договор, заключенный в 1460 г. Владом V, князем валашским, с Мехмедом II, постановляет:

«Статья I. Султан соглашается и обязуется за себя и своих преемников покровительствовать Валахии и защищать ее против любого врага, не требуя от нее чего-либо, кроме признания своего сюзеренитета над Валахией, как суверенным княжеством, за что воеводы должны платить Высокой Порте дань в 10000 пиастров.

Статья II. Высокая Порта никоим образом не вмешивается в местное управление названного княжества, и ни один турок не имеет права вступать в пределы Валахии без какого-либо серьезного основания.

Статья III. Воеводы по-прежнему избираются митрополитами, епископами и боярами, и эти выборы признаются Портой как законные.

Статья IV. Валашский народ сохраняет свободу управления в соответствии со своими собственными законами, и его воеводы обладают правом жизни и смерти над своими подданными, а также правом объявления войны и заключения мира, не неся никакой ответственности за свои действия перед султаном».

Третий договор, это — договор 1511 г., в котором Молдавия признает сюзеренитет Порты и выговаривает себе еще более благоприятные условия, чем те, которых добилась Валахия.

Договоры, заключенные между Россией и Турцией, не могли, конечно, лишить силы договоры, которые молдаво-валахи сами заключили с Портой, так как народы эти никогда не вели переговоров с русскими и не давали Порте права договариваться за них. Стоит отметить, к тому же, что Россия сама признала в Адрианопольском договоре упомянутые выше капитуляции. В статье V этого договора говорится:

«Поскольку княжества Валахия и Молдавия подчинились по капитуляциям сюзеренитету Высокой Порты и Россия гарантировала их преуспеяние (!), является само собой очевидным, что они продолжают пользоваться всеми теми привилегиями и иммунитетами, которые были дарованы им в силу их капитуляции».

Из цитированных выше капитуляций, которые еще остаются в силе, так как никаким позднейшим договором они не отменены, вытекает, что Дунайские княжества являются двумя суверенными государствами под сюзеренитетом Порты, которой они платят дань под условием, что Порта защищает их от всех внешних врагов, кто бы они ни были, и при этом отнюдь не вмешивается в их внутреннее управление. Турки не только не имеют права отдавать Валахию под иностранную оккупацию, но и им самим запрещено переходить на территорию Валахии без какого-либо серьезного основания. Более того: так как турки нарушили таким образом капитуляции, заключенные с валахами, и потеряли право на сюзеренитет, русские могли бы даже, если бы валахи обратились к ним, обосновать свое право изгнать австрийцев из княжеств ссылкой на нарушенные Турцией договоры. И это отнюдь не было бы неожиданностью, так как Россия в своей политике всегда не только поощряла, но даже подстрекала турок нарушить права валахов, чтобы посеять между ними вражду и создать себе таким образом повод для вмешательства. Что, например, произошло в 1848 году? Весной этого года несколько бояр подали молдавскому князю петицию, в которой требовали известных реформ; под влиянием русского консула эти требования не только не были удовлетворены, но авторы петиции были брошены в тюрьму. Волнения, вызванные этой мерой, дали затем русским повод перейти 25 июня границу и двинуться на Яссы. Одновременно господарь Валахии, по примеру других европейских правительств, обещал ряд реформ, которых требовала либеральная партия валашских бояр. Это было 23 июня. Нечего и говорить, что эти реформы ни в какой мере не затрагивали сюзеренитета Порты. Но они разрушили все влияние, которого Россия добилась благодаря основному закону, изданному ею во время оккупации 1829 г.[164] и упраздненному указанными реформами. Установенная вместо этого основного закона конституция отменила крепостное право и передала крестьянам в собственность часть той земли, которую они занимали, помещики же должны были получить от государства компенсацию за отошедшую от них землю и за потерю права на труд своих крестьян. Затем правящий князь, по наущению русских, отказался от престола, и было образовано временное правительство для ведения государственных дел. Порта, которая, как мы видели, не имела права вмешиваться во внутренние дела княжеств и которая упустила время для протеста против вступления русских в Молдавию, послала Сулейман-пашу с турецкой армией в Валахию и опубликовала угрожающее обращение султана к населению; эти меры были, разумеется, приняты Диваном под давлением России. Валахи вышли навстречу паше и туркам и побратались с ними. Было заключено соглашение о том, что временное правительство будет заменено Lieutenance Princiere [княжеским наместничеством. Ред.], которое должно было состоять сначала из шести, затем из трех лиц. Это правительство было признано пашой, а по настоянию паши также и иностранными консулами. Новая конституция подверглась еще некоторым изменениям, после чего она была утверждена султаном.

Между тем русское правительство в манифестах, обращенных ко всей Европе, метало громы и молнии против валашского народа и обвиняло его в том, что он учредил республику и провозгласил коммунизм. 1 августа 1848 г. большое русское войско перешло Прут, направляясь в Бухарест, Сулейман-паша внезапно был отозван Портой; султан отказался принять валашских депутатов, прибывших в Константинополь по его же собственному приглашению, а 25 сентября Фуад-эфенди, появившись под Бухарестом во главе турецкой армии, заявил, что прибыл исключительно с целью лишить Россию всякого повода для вторжения в Дунайские княжества. Поверив словам турок, более 100000 жителей города Бухареста и его окрестностей, без оружия, в праздничных одеждах и во главе с духовенством, вышли приветствовать их. Фуад-эфенди предложил им направить к нему в лагерь депутацию для получения от него инструкции. Г-н Братиану рассказывает в своем отчете об этих событиях:

«Не успела депутация представиться Фуад-эфенди, как она уже была арестована; в то же время турецкие войска стремительным маршем бросились в Бухарест, смяли под копытами своей кавалерии мирных жителей, вышедших встречать турок как друзей, сорвали их знамена, сломали кресты, обстреляли попавшуюся на пути военную казарму, а также целый квартал в самом городе, расстреляли картечью находившихся в казармах валашских солдат, побуждая их сдаться и сложить оружие, и перебили больных; вступив в город, войско предалось грабежам, убийствам и прочим ужасным насилиям».

Здесь к турецкой армии присоединился и фактически командовавший русский уполномоченный, генерал Дюгамель. За ним следовала русская армия; результатом явился Балта-Лиманский договор[165], который, кроме всего прочего, восстановил русский основной закон, так называемый Статут, — не что иное, как тот status quo, вернуть к которому Валахию Австрия теперь обязуется.