Помоги проекту - поделись книгой:
К. МАРКС
ОБРАЗОВАНИЕ ОСОБОГО ВОЕННОГО МИНИСТЕРСТВА В АНГЛИИ. — ВОЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ НА ДУНАЕ. — ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
Лондон, пятница, 2 июня 1854 г.
Решение об образовании особого военного министерства уже принято, и весь вопрос теперь в том, кто будет выбран на пост министра. Герцог Ньюкасл, объединявший до сих пор в своем лице должности министра по делам колоний и секретаря по военным делам, давно проявлял большое нежелание отказаться от какого-либо из этих двух постов, и, судя по тону «Morning Chronicle», он хочет во всяком случае остаться во главе военного министерства. «Times» в сегодняшнем номере в третий раз рекомендует назначить лорда Пальмерстона.
«Лорд Пальмерстон был бы, конечно, более на месте в качестве военного министра, руководя вооруженными силами страны
Газета «Daily News» тоже рекомендует лорда Пальмерстона. Во вчерашнем номере «Morning Herald»[142] появилось разоблачение всей этой интриги, принадлежащее перу г-на Уркарта. Как бы то ни было, эти события на Даунинг-стрит имеют большее значение для «войны», чем все военные демонстрации в Галлиполи и Скутари.
Как вы, может быть, помните, публике пытались внушить надежды на то, что срочные и энергичные шаги будут предприняты тотчас же после прибытия в Константинополь командующих экспедиционными войсками. 18 мая маршал Сент-Арно, лорд Раглан и турецкий сераскир отправились в Варну, где 20 мая должен был состояться военный совет с Омер-пашой и адмиралами. Вчера в Лондоне получена телеграмма о том, что
«на военном совете в Варне было решено двинуть союзные войска из Галлиполи в Адрианополь». Одновременно в газете «Times» появилась передовая, в которой изложен весь план кампании и сообщаются сведения о совещании в Варне.
«Это совещание», — говорит «Times», — «происходило, очевидно, в тот самый момент, когда русские, под командованием Паскевича, вели яростное нападение на крепость Силистрию, и поэтому высшие офицеры союзной армии имели прекрасную возможность решить вопрос о мерах, необходимых для оказания помощи этой крепости».
«Было бы нецелесообразно подвергать турецкую армию риску общего сражения для того лишь, чтобы отбить атаку русских на крепости, защищающие правый берег Дуная… равно как нецелесообразно было бы бросить значительную часть союзных армий на побережье для немедленного столкновения с передовыми русскими постами».
Другими словами, союзные генералы решили никак не противиться энергичным попыткам русских взять крепости на правом берегу Дуная. «Times» признает, что такой план военных действий «может разочаровать публику, испытывающую естественное нетерпение»; но, с другой стороны, газета делает открытие, что «эти укрепленные пункты являются в действительности лишь внешними укреплениями Турции, отнюдь не составляя ее главной силы». Прежде нам говорили, что Молдавия и Валахия лишь
«Балканы — вот настоящая твердыня Оттоманской империи, и русские ничего, не выиграют от захвата, с тяжелыми жертвами, внешней линии укреплений, если новые препятствия, неизмеримо более грозные, будут вставать перед ними по мере их дальнейшего продвижения. Чем дальше они будут продвигаться в этой области к северу от Балкан, тем все больше будет ухудшаться их положение… Вторгнувшаяся армия истощает свои силы в борьбе против укрепленных пунктов, расположенных по Дунаю, и разбросанных отрядов неприятеля; а между тем силы, защищающие главную позицию последнего, остаются сравнительно свежими и нетронутыми».
Спору нет, если только откормленные говядиной
«За линией Балкан европейская армия готовится к тому, чтобы в надлежащий момент
Это неудержимое наступление будет, конечно, чрезвычайно облегчено переходом дунайских крепостей в руки русских, а то, чего не смогут добиться союзные армии, без всякого труда довершит
«Moniteur», правда, сообщает, что Омер-паша готовится идти на помощь Силистрии. А газета «Morning Chronicle», недовольная цитированной только что статьей «Times», замечает:
«Автор этого плана, по-видимому, надеется, что австрийская дипломатия тем временем побудит царя отвести свои войска обратно, удовлетворившись непрерывными, достигнутыми без какого-либо сопротивления успехами; с другой стороны, быть может, рассчитывают, что в случае дальнейшего продвижения русских на Балканах осуществится отдаленная возможность, предусмотренная австро-прусским договором».
Впрочем, «Moniteur» преподносит, как известно, свои новости так, чтобы поддерживать парижан в хорошем настроении; а форма, в какой «Chronicle» комментирует план газеты «Times», только подкрепляет предположение, что это и есть план коалиции. Такое предположение подтверждается, и другими источниками. Константинопольский корреспондент «Chronicle» замечает в своем сообщении от 18 мая:
«Едва ли какая-нибудь кампания будет предпринята на Дунае в разгаре лета, потому что при этом погибло бы от лихорадки и болезней больше людей, чем от других причин».
Кроме того министерская газета «Globe»[143] напечатала во вчерашнем вечернем выпуске статью, проникнутую совершенно тем же духом, что и статья в «Times». «Globe» сообщает, во-первых, что в настоящий момент в Турции имеется
«Какова бы ни была судьба дунайских крепостей, необходимо собрать надлежащие силы, чтобы сделать невозможным
Здесь перед нами ясное доказательство того, что в последнем венском протоколе Англия и Франция присоединились к австро-прусскому договору. Дунайские крепости и Болгарию решено отдать России, и поводом к войне может явиться только ее
Когда первые 15000 русских вторглись в Молдавию, перейдя через Прут, Турции был дан совет сидеть смирно, так как она все равно, мол, не сможет помешать этой чудовищной силе в 15000 человек занять и Валахию. И русские действительно заняли Валахию. Когда Порта объявила войну, нельзя было начать никаких операций против русских, потому что была зима. С наступлением весны Омер-паша получил приказ воздерживаться от всяких наступательных действий, поскольку еще не прибыли войска союзников. После их прибытия ничего нельзя было сделать, потому что уже наступило лето, а лето является нездоровым временем года. Дождемся осени, и окажется, что «уже слишком поздно начинать кампанию». Этот метод «Times» называет комбинацией стратегии с тактикой: очевидно, сущность тактики газета усматривает в том, чтобы жертвовать армией ради сохранения «свежих» резервов. Заметьте при этом, что все время, с тех пор как, под самым носом и на глазах у оппозиционных газет и широкой английской публики, происходит это надувательство, «Morning Advertiser», и «Times» соперничают между собой, обрушиваясь на Пруссию, Данию и Швецию за то, что они не «присоединяются» к западным державам! Что мотивы, заставляющие все мелкие государства склоняться на сторону России, не лишены весьма серьезных оснований, — видно, например, из тона датских правительственных газет. Так, копенгагенский корреспондент «Morning Chronicle» пишет:
«Угроза, с помощью которой министерская партия держит в узде национальную партию, заключается в том, что Англия всегда была вероломна по отношению к Дании и что если последняя присоединится теперь к западным державам, то 100000 пруссаков, может быть, вместе с австрийским корпусом, опустошат Ютландию до самого Эйдера и займут всю датскую территорию».
Коалиционное министерство могло ждать и наверное ждало, что за деликатные услуги — дипломатические, военные и другие, — оказанные им «правому делу» России, оно увидит хоть какую-нибудь деликатную благодарность со стороны самодержца. Но ничуть не бывало; оно получает от него больше пинков, чем это требуется обстоятельствами дела. Для иллюстрации того, как выражается это высокомерное презрение русского двора к своим мнимым противникам, я переведу вам басню анонимного российского Тиртея, недавно появившуюся в «Nordische Biene». Детскую простоту ее языка и композиции следует объяснить полуварварским уровнем развития тех, к кому обращается поэт, — точно так же, как ироническую вежливость, с какой «Journal de St.-Petersbourg» подвергла критике последний доклад адмирала Гамелена об Одессе, приходится отнести за счет того обстоятельства, что газета обращалась в данном случае к европейским дипломатам. Басня озаглавлена: «Орел, бульдог, петух и заяц». Вот ее содержание:
Царственный орел, большой и сильный, сидел на вершине скалы и озирал весь мир за пределами Балтики (Weit hinter in Belt die ganze Welt); так он сидел, спокойно и тихо, довольствуясь своей скромной трапезой и не заботясь о добывании припасов из лежащей внизу долины, потому что в любую минуту он может достать все. Бульдог взглянул на него с завистливым видом и обратился к петуху с такими словами: «будь моим союзником, мы объединимся — ты из мести, а я из зависти — и сбросим вниз этого орла», Сказано — сделано. Они двинулись в поход, и когда в пути меж ними зашла речь о том, как лучше всего сразить орла, петух сказал: «Стой! Взгляни на его когти, на его крылья — горе тому, кто захочет испытать их силу; не раз слышал я проклятие моих дедов, вспоминавших об ударах, которые он нанес им своими крыльями». «Это верно, сказал бульдог, но мы поймаем орла хитростью. Подошлем к нему зайца. Он вцепится в зайца, а ты тем временем отвлеки его внимание криками и прыжками, на которые ты такой мастер, и сделай вид, что ты хочешь ввязаться в драку. Когда мы отвлечем таким образом его внимание и его когти, я нападу на него сзади, так что он не сможет защищаться, и в несколько минут он будет растерзан моими острыми зубами». — Этот план понравился петуху и он занял наблюдательный пост поблизости. Бульдог входит в лес и громким лаем гонит зайца навстречу орлу, который спокойно ждет. Заяц, не помня себя от страха, живо попадает в лапы орлу. Петух, верный заключенному соглашению, поднимает крик и несется за зайцем, но — о ужас! Орел, не двигаясь с места, только взмахивает крыльями и, не удостаивая зайца своего внимания, отгоняет его прочь, а потом схватывает петуха, который тотчас же перестает шевелиться и кричать. Всем известна склонность зайца к бегству; вот он бежит, без чувств и без памяти, прямо в море и там испускает дух. Орел видел, как жирный бульдог издали строил свои козни — может ли что-нибудь ускользнуть от орлиных взоров? Он обнаружил героя, притаившегося за кустом. Орел взмахивает своими могучими крыльями и величественно поднимается ввысь. Бульдог лает и старается улепетнуть. Тщетны усилия, уже поздно. Орел падает на него с высоты и вонзает когти в спину предателя, и вот тот уже лежит, растерзанный на части.
В связи с благоприятными видами на урожай и благодаря отсутствию покупающих с целью спекуляции цены на хлеб несколько понизились за последнюю неделю. Однако обратное движение неизбежно, потому что, «судя по всем данным, имеющим отношение к делу, надо думать, что запасов у крестьян гораздо меньше, чем это обыкновенно бывает в соответствующее время года» («Mark Lane Express»). Сообщения из Данцига, Штеттина, Ростока и т. д. в один голос свидетельствуют о том, что наличные запасы очень малы, что окрестным крестьянам нечего или уже почти нечего продавать и что привозного хлеба из этих районов можно ждать только по очень высокой цене. Привоз зерна из Франции тоже, по-видимому, не увеличился, а предложение пшеницы на внутренних рынках считается едва ли достаточным для покрытия спроса.
Я также узнал из частного источника, что отчеты «Times» о состоянии промышленности в фабричных районах вокруг Манчестера в общем не соответствуют действительности и что в делах наблюдается застой повсюду, кроме Бирмингема. «Manchester Guardian»[144] подтверждает это, добавляя, что возвращение на работу такого количества бастовавших рабочих наверное приведет к падению цен.
Что касается заявления сэра Дж. Грехема на заседании палаты общин в прошлый понедельник, — заявления о том, что Архангельский порт не будет блокирован, — то «Morning Herald» комментирует его следующей лаконической фразой: «В Архангельске стоит дом, принадлежащий канцлеру казначейства».
К. МАРКС
РЕОРГАНИЗАЦИЯ АНГЛИЙСКОГО ВОЕННОГО ВЕДОМСТВА. — АВСТРИЙСКИЕ ТРЕБОВАНИЯ. — ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ АНГЛИИ. — СЕНТ-АРНО
Лондон, пятница, 9 июня 1854 г.
Речь, произнесенная Кошутом в Шеффилде, наиболее содержательная из всех, услышанных от него за все время его пребывания в Англии; тем не менее нельзя не отметить ее недостатки. Содержащиеся в ней исторические экскурсы частью не точны. Например, нет абсолютно никаких оснований считать, что упадок Турции начался с того момента, когда Собеский оказал помощь австрийской столице[145]. Исследования Гаммера[146] неопровержимо доказывают, что организация Турецкой империи находилась тогда в состоянии разложения и что уже за некоторое время до этого эпохе оттоманского могущества и величия быстро приходил конец. Таким же ошибочным является тезис, будто Наполеон отказался от мысли напасть на Россию с моря не потому, что у него не было флота и что англичане лишили его господства над океаном, а по каким-то другим причинам. Угроза, что, в случае если Англия вступит в союз с Австрией, Венгрия заключит союз с Россией, является большой неосторожностью. Во-первых, это дает оружие правительственным газетам, и газета «Times» не преминула широко воспользоваться им для того, чтобы «заклеймить» всех революционеров как русских агентов. Во-вторых, это странно звучало в устах. человека, правительство которого уже в 1849 г. предложило венгерскую корону русскому цесаревичу. И, наконец, он не может отрицать, что, если бы его угроза, по его ли инициативе, или по инициативе других лиц, когда-либо осуществилась, национальному существованию мадьяр был бы вынесен смертный приговор, поскольку большая часть населения Венгрии состоит из славян. Точно так же было ошибкой характеризовать войну против России как войну между свободой и деспотизмом. Не говоря уже о том, что в таком случае Бонапарт оказался бы представителем свободы, утверждению Кошута противоречит тот факт, что целью войны открыто провозглашается сохранение равновесия держав и Венских трактатов, то есть как раз тех трактатов, которые уничтожают свободу и независимость наций.
Сильнее, чем обычно, была и произнесенная г-ном Уркартом в Бирмингеме речь, в которой он снова выдвинул против коалиционного министерства обвинение в измене. Но поскольку г-н Уркарт коренным образом расходится с той единственной партией, которая была бы способна устранить совершенно прогнившую парламентскую основу, на которой покоится это олигархическое коалиционное министерство, то все его речи так же мало достигают цели, как если бы он обращался с ними к облакам.
Лорд Джон Рассел объявил вчера вечером в палате общин о предстоящем образовании особого военного министерства, которое, однако, должно не поглотить различные отделы, образующие сейчас военное ведомство, а лишь осуществлять над всеми ними поминальный надзор. Единственное преимущество этого изменения заключается в создании нового министерского поста. Что касается нового назначения, то газета «Morning Post» вчера сообщила, что в кабинете одержала верх фракция пилитов[147] и что новым секретарем по делам войны станет герцог Ньюкасл, тогда как колонии будут предложены лорду Джону Расселу. Вышедший вчера вечером номер «Globe» подтверждает это сообщение и добавляет, что так как лорд Джон по всей вероятности откажется, то секретарем по делам колоний будет назначен сэр Джордж Грей. В то время как газеты пилитов продолжают притворяться, будто не знают окончательного решения, газета Пальмерстона сегодня утверждает, что герцог Ньюкасл и сэр Джордж Грей уже получили назначения.
«Morning Post» пишет по поводу австрийских «категорических требований»:
«Мы имеем основание думать, что Россия не обойдет молчанием обращение Австрии и не ответит ей отказом, и мы не будем удивлены, если скоро узнаем, что Россия готова принять австрийское предложение о полной эвакуации турецкой территории на том условии, что Австрия предпримет шаги для заключения перемирия на предмет переговоров».
Сегодняшний номер «Morning Chronicle» также признает, что «это обращение может иметь величайшее значение». Газета все же добавляет, что это обращение не следует рассматривать как ультиматум, что оно написано в обычном вежливом тоне и что разрыв имелся в виду лишь в том случае, если бы Россия совершенно игнорировала обращение. Если же Россия даст уклончивый ответ или сделает частичные уступки, могут последовать новые предложения и переговоры.
Допустим на один момент, что предположение «Morning Post» правильно и близко к осуществлению: очевидно, что оказанная Австрией услуга лишь обеспечила бы еще одно перемирие в пользу России. Весьма вероятно, что нечто подобное имелось в виду, причем основывались на том, что Силистрия тем временем падет и «честь и достоинство царя» будут соблюдены. Однако весь план рухнет, если Силистрия выстоит и доблесть турок заставит, наконец, союзные войска перейти к военным действиям, вопреки желанию их командующих и правительств.
Если что-нибудь может скрасить скучное зрелище бесконечных упущений и промахов этой большой войны, так это — забавная нерешительность английской публики и прессы в оценке реальности и пользы союза между западными и германскими державами. Едва лишь Австрия ко всеобщему удовлетворению выдвинула свои «категорические требования», как все повергаются в тревогу известием о встрече австрийского и прусского монархов, встрече, которая, по словам газеты «Times», «не предвещает ничего хорошего для западных держав».
Опубликованы статистические данные министерства торговли за последний месяц. Данные эти менее благоприятны, чем данные за предыдущие месяцы. Объявленная ценность экспорта дает снижение на 747527 ф. ст. по сравнению с соответствующим месяцем 1853 года. Больше всего пострадали статьи экспорта, связанные с манчестерским рынком; но и полотняная, шерстяная и шелковая промышленность также показывают снижение.
В очередном ежемесячном бюллетене, издаваемом гг. Стёрдж из Бирмингема, мы читаем, что всходы пшеницы находятся в неблагоприятном состоянии, причем сообщается об этом в следующих выражениях:
«Высокие цены на семена явились причиной того, что на каждый акр было посеяно меньше семян, чем в обычные годы, а худшее качество пшеницы прошлого урожая, использованной для посевов, может быть, является причиной того, что виды на урожай не столь благоприятны, как. это имело бы место, если. бы прошлогодний урожай был лучше».
По поводу этого сообщения «Mark Lane Express» замечает:
«Этот вывод нам представляется весьма вероятным и заслуживает внимания, так как плохое качество семян вряд ли позволяет ожидать таких же здоровых всходов, какие возможны при более благоприятных условиях. За ростом хлебов будут следить с особенным интересом, так как известно, что хлебные запасы не только в Англии, но и почти во всех частях света весьма истощены из-за сильного неурожая 1853 года. В дальнейшем уровень цен будет в значительной степени зависеть от погоды; сейчас цены на пшеницу слишком высоки, чтобы стимулировать спекуляцию, и хотя более чем вероятно, что подвоз извне в течение ближайших трех месяцев будет производиться в гораздо менее широких размерах, чем это было до сих пор, тем не менее, если не случится ничего такого, что усилило бы неблагоприятные перспективы в отношении предстоящего урожая, обладатели свободных запасов постараются скорее расстаться с ними, между тем как мукомолы и другие будут придерживаться выжидательной тактики… При этом следует иметь в виду, что страна вообще страдает нехваткой хлеба».
Теперь нельзя пройти по улицам Лондона, чтобы не увидеть толпу, стоящую перед патриотическими картинами, на которых изображена интересная группа «трех спасителей цивилизации»: султан, Бонапарт и Виктория. Чтобы дать вам возможность в полной мере оценить, что представляют собой деятели, которым теперь вверяется спасение цивилизации, после того как они уже «спасли общество», я продолжу свой очерк о генералиссимусе, маршале Сент-Арно [148].
Знаменитые июльские дни[149] спасли Жака Леруа (по-старому) или Жака Ахилла Леруа де Сент-Арно (по-новому) из когтей его кредиторов. Тут перед ним встал трудный вопрос, как ему использовать условия французского общества, пришедшего в полный беспорядок благодаря внезапному крушению старого режима. Ахилл не участвовал в трехдневных боях; он не мог даже притвориться, что участвовал в них, так как было слишком хорошо известно, что в это памятное время он сидел под замком в тюремной камере Сент-Пелажи. Он не мог поэтому, по примеру многих других авантюристов того времени, претендовать на какое-либо вознаграждение под тем фальшивым предлогом, что он один из июльских
Годы и его старое офицерское звание дали ему, наконец, чин лейтенанта. В то же время ему представился случай проявить свои особые таланты пресмыкающегося отступника. Его полк стоял в 1832 г. в Партене, в центре легитимистского восстания в Вандее. Его старые связи с некоторыми из прежних. Gardes du corps, собравшимися вокруг герцогини Беррийской, открыли перед ним возможность сочетать обязанности солдата и полицейского шпиона, сочетание, весьма отвечавшее его гению, созревшему в игорных домах Лондона и cafes borgnes
«Г-н Ахилл де Сент-Арно, тридцати четырех лет, обычно проживающий в Париже, адъютант генерала Бюжо, получил предписание, согласно его официальному положению, подписать акт о рождении ребенка, которым герцогиня разрешилась в тюрьме 10 мая 1833 года».
Галантный Сент-Арно и далее оставался верен своей роли тюремщика и сопровождал герцогиню на корвете, который, доставил ее в Палермо.
По возвращении во Францию Ахилл стал посмешищем и козлом отпущения для всего полка. Ненавидимый офицерами, исключенный из их reunions
У Сент-Арно есть свойственная только ему манера выражать благодарность за оказанные ему благодеяния. Назначенный военным министром накануне coup d'etat[151], он приказал арестовать генерала Бедо и вычеркнуть имя генерала Рюльера из списков офицерского корпуса. Рюльер послал ему следующее письмо, которое показал своим друзьям в Париже и опубликовал в бельгийских газетах:
«В 1837 г. генерал Рюльер отказался сломать шпагу капитана Леруа де Сент-Арно, не желая его обесчестить. В 1851 г. военный министр Леруа де Сент-Арно, будучи не в силах обесчестить генерала Рюльера, сломал его шпагу».
Ф. ЭНГЕЛЬС
ОСАДА СИЛИСТРИИ
После некоторого промежутка времени, заполненного военными операциями, которые не выдерживают критики, ибо они диктовались не столько стратегическими и тактическими, сколько дипломатическими и парламентскими соображениями, осада и штурм Силистрии являются, наконец, событием, имеющим военное значение.
Этот штурм показывает, что русские продолжают удерживать инициативу и что до настоящего момента действия турок, союзных армий и союзных флотов определяются действиями противника. Союзные флоты инстинктивно, непреодолимо влечет к русскому флоту в его надежном убежище в Севастополе; будучи не в состоянии атаковать эту крепость без помощи сухопутных сил, они скованы в своих действиях и парализованы флотом, значительно уступающим им по качеству и числу судов. Даже эвакуация фортов кавказского побережья, произведенная своевременно и под носом у британских и французских паровых судов, показывает решимость русских удержать инициативу как можно дольше. А на войне это уже очень много. Это доказывает превосходство — либо в количестве, либо в качестве войск, либо же в полководческом искусстве, и поддерживает моральное состояние солдат при всех неудачах и отступлениях, кроме проигрыша решительного сражения. Именно эта инициатива и сплачивала маленькую армию Веллингтона, окруженную сотнями тысяч французских войск в Испании, и делала ее центром всех событий этой пятилетней войны. Вы можете быть вынуждены к отступлению, вы можете быть отбиты, но пока вы в состоянии влиять на действия противника, вместо того чтобы подчиняться ему, вы все еще до некоторой степени превосходите его. И — что еще важнее — ваши солдаты, каждый в отдельности и все вместе, будут чувствовать себя выше его солдат. Кроме того, нападение на Силистрию является первой действительно наступательной операцией русских с тех пор, как они закончили оккупацию устья Дуная. Вступление в Добруджу преследовало явно оборонительные цели; оно явилось одновременно и сокращением линии их фронта, и шагом к овладению устьем Дуная. А нападение на Силистрию — не только смелая, но и в высшей степени правильно рассчитанная операция.
В 1828–1829 гг. русские, тогда господствовавшие на Черном море, совершенно правильно пренебрегли Силистрией ради того, чтобы в первую очередь овладеть Варной, так как Варна открывала новую линию морских сообщений с их собственной страной. Все же Силистрия была достаточно важным пунктом, чтобы побудить их взять ее прежде, чем перейти Балканы. Но в настоящее время, когда союзные флоты господствуют на Черном море, Варна в значительной степени теряет свое значение для русских, а Силистрия и Шумла становятся для них главными объектами наступления. Для русских Варна может иметь теперь ценность лишь косвенно: взяв ее, они не получают расширенной операционной базы, но только лишают противника того, что можно было бы назвать береговым предмостным укреплением, под прикрытием которого он мог бы внезапно сосредоточить, при помощи своих судов, известное количество войск для какой-либо определенной операции. Так, в 1849 г. датчане, заманив прусскую армию в Ютландию, внезапно переправили морем сильный отряд войск на свое береговое предмостное укрепление у Фредерисии и, совершив вылазку, уничтожили прекрасный, но значительно более слабый шлезвиг-гольштейнский отряд, оставленный перед крепостью для ведения осады. Если, следовательно, русские, отодвинутые от Черного моря, не могут ни при каких обстоятельствах перейти Балканы, не заняв Варны, они не могут выступить против Варны, не овладев по крайней мере Силистрией.
Но для настоящего момента эти соображения отходят на второй план. Без помощи Австрии Россия не может и думать о переходе Балкан на виду у своих теперешних противников. Силистрия в настоящий момент имеет для русских первостепенное оборонительное значение; и это значение столь велико, что, если они ее не возьмут, они могут считать свою кампанию этого года проигранной. Силистрия расположена как раз против центра русских позиций, протянувшихся от Журжева через Калараш и Чернаводы к Кюстенджи. При наличии сильной системы крепостей перед этой позицией, при том, что в Шумле находится Омер-паша, подобно пауку, следящему из своей паутины за каждым движением предполагаемой добычи, при том, что союзные войска ожидаются на Камчике и Девненске, весьма мало шансов на то, что армия, которой Россия может располагать для войны на Дунае, окажется способной без посторонней помощи пробиться к фракийским долинам, зелень которых манила усталых солдат Дибича с Балканских гор. Россия должна рассчитывать, по крайней мере в этом году, лишь на простую защиту своих нынешних завоеваний, пока либо Австрия не присоединится к ней, либо какое-нибудь обстоятельство не обессилит или не заставит удалиться ее наиболее серьезного противника, англо-французскую армию. Оборонительная война предполагает систему полевых или, если возможно, долговременных оборонительных сооружений. Но пока Силистрия остается в руках противника, русские не имеют в своем распоряжении долговременных укреплений за исключением мелких фортов Добруджи, которые в случае потери Валахии окажутся совершенно бесполезными. Русские могли бы восстановить некоторые укрепления Браилова и Рущука и создать укрепленный лагерь под Бухарестом, но пока они не овладели Силистрией, их первая серьезная оборонительная линия лежит дальше в тылу, на линии Серет — Фокшаны — Галац — Измаил.
Но предположим, что Силистрия находится в руках русских, — и военное положение сразу же меняется. Силистрия — прекрасный пункт для русского предмостного укрепления на Дунае. Она расположена на внутреннем углу, образованном излучиной Дуная, — положение, как нельзя лучше соответствующее указанному назначению. На северо-западе имеется большой остров, пересекаемый дамбой по направлению к Каларашу и господствующий над равнинами к западу от крепости, на расстоянии в 1000 ярдов, достаточно близком для обстрела траншей продольным огнем и бомбардировки колонн. На востоке — два небольших острова, с которых простреливаются восточные подступы, и временные батареи, воздвигнутые там при низкой воде, весьма существенно тревожили бы осаждающих. Таким образом, часть территории, которую турки, атакованные с севера, не могут использовать при обороне и должны поэтому отдать противнику, представляла бы отличные позиции для русских батарей, ведущих фланкирующий огонь по противнику, наступающему с юга. Открытый для атаки участок фронта был бы при этом ограничен основанием треугольника, в вершине которого расположена Силистрия, или, другими словами, его южной, обращенной к суше, стороной; и турецкая или союзная армия не могли бы и думать о серьезном наступлении на Силистрию, по крайней мере до тех пор, пока Валахия находится в руках русских.
Главные преимущества, однако, были бы не столько тактического, сколько стратегического характера. Обладание Добруджей и Силистрией дает России господство на Дунае и возможность, смотря по обстоятельствам, предпринимать кратковременные наступательные действия либо со стороны Траянова вала, либо из Силистрии. Неприятель, не превосходящий русских по численности вдвое, не мог бы переправиться ни в одном из пунктов выше по течению, не обнажив при этом Шумлу. Что же касается перехода через реку ниже Силистрии, то об этом не может быть и речи: ближе Гирсовы нет переправы, а чтобы дойти туда, ему пришлось бы сперва овладеть позициями Карасу, а затем и самой Гирсовой, которая настолько же сильно защищена от нападения с суши, насколько она легко уязвима с реки.
Таким образом, в результате занятия Силистрии русскими форты Добруджи приобретают для них большое значение. Их армия получает двойную ось, вокруг которой она может свободно маневрировать, не подвергая опасности свои коммуникации, и если бы даже вдвое превосходящие силы позволили неприятелю переправиться у Олтеницы или Журжева, взять Бухарест и отбросить русских за Яломицу, осада Силистрии была бы абсолютно необходимой для того, чтобы сделать решительное продвижение в Бессарабию безопасным. Поэтому до фактического падения Силистрии русские могли бы считать себя обладателями Валахии, даже если бы в этой провинции у них не было ни одного солдата. Словом, обладание Силистрией означало бы для русских шесть месяцев владения Валахией, а шесть месяцев, подводящие нас к зиме, когда вообще нельзя в этой стране вести никакие осадные операции, означали бы продление господства русских еще на четыре месяца. Взятие Силистрии явилось бы выигрышем кампании, а отступление от Силистрии — почти проигрышем ее.
Итак, в виде исключения, вопреки дипломатии, подкупу, трусости и нерешительности, мы подошли, в силу внутренних закономерностей войны, к решающему поворотному пункту. Либо Силистрия будет предоставлена своей судьбе — тогда ее падение есть факт, достоверность которого может быть математически высчитана, либо союзники придут ей на помощь — тогда произойдет решающее сражение, ибо русские не могут, не деморализовав тем самым свою армию и не утратив своего престижа, отступить без боя из-под Силистрии — впрочем, они, кажется, и не собираются этого делать.
Больших превратностей судьбы, чем Силистрия, не претерпела ни одна крепость. В 1810 г. русские взяли ее после девяти дней осады и пяти дней решительного штурма. В 1828 г., хотя крепость была точно в таком же состоянии, что и раньше, они обложили ее 21 июня своими сухопутными силами, а 10 августа — дополнительно — тридцатью шестью канонерскими лодками. Но их осадная артиллерия прибыла лишь в сентябре, и при ней не оказалось никаких боевых припасов, так что нельзя было предпринять правильной атаки. 10 ноября русские были вынуждены снять осаду ввиду наступления зимы и появления на Дунае плову чего льда. При отступлении дезорганизованные и деморализованные русские подверглись ожесточенному преследованию со стороны гарнизона; часть русской осадной артиллерии была брошена в батареях, остальная была взята турками, проследовавшими в направлении Расовы. В следующем году Дибич возобновил осаду, обложил крепость 7 мая, выбив турок из окопов и редутов, возведенных русскими в предыдущем году, и открыл огонь из тридцати одного тяжелого орудия, расположив их, по-видимому, без всякой предварительной подготовки на возвышенности, почти в 900 ярдах от города. 26 мая, примерно в 600 ярдах от стены, были открыты демонтирные батареи. В то же время была открыта вторая параллель; третья была открыта 4 июня, а 12 июня началось продвижение на покрытие гласиса. 17-го гласис был покрыт в одном пункте, но эта операция была закончена лишь 26-го, после того как пять батарей были открыты у самого края рва, в тридцати ярдах от главной стены. Одновременно генерал Щильдер, тот самый, что руководит теперь инженерной частью осады, произвел свои любимые минные операции в широком масштабе. Крупные мины, заложенные под контрэскарп и главную стену, были взорваны 21 июня (сразу же образовав проходную брешь), 25, 27, 28 и 29 июня, когда, наконец, крепость сдалась. Но и тогда, кажется, не было крайней необходимости в сдаче, если бы не панический страх, вызванный подземными взрывами у суеверных иррегулярных солдат. Позади всего атакованного фронта и второго вала был проведен coupure, или новый окоп, для овладения которым несомненно потребовались бы еще новые минные или артиллерийские операции. Таким образом, эта удивительная крепость, нисколько не усовершенствованная по сравнению с 1810 г., все же продержалась тридцать пять дней после открытия траншеи и девять дней после образования проходимой бреши в главной стене; она заставила русских израсходовать 30000 снарядов и гранат в артиллерийской атаке и 336 английских центнеров пороха при минировании.
Из-за финансовых затруднений и войн в Египте турки до такой степени запустили этот важный пункт после Адрианопольского мира, что даже в 1836 г. не только не были полностью заделаны пробоины 1829 г. и очищены рвы, но даже были еще видны следы штурма 1810 года. Султан имел тогда в виду воздвигнуть отдельные форты, но это намерение в течение некоторого времени не осуществлялось. В настоящий момент Силистрия находится в совершенно ином состоянии, главным образом благодаря усилиям прусского офицера на турецкой службе, полковника Граха. Первоначальная порочная конструкция крепости, по-видимому, вряд ли допускает значительные улучшения, но отдельные форты, воздвигнутые на возвышенностях, уже доказали свою полезность. Крепость образует полукруг, диаметр которого, длиной около 1800 ярдов, идет по берегу Дуная. Она имеет десять бастионных фронтов в среднем длиной в 500 ярдов. Конструкция, как во всех турецких крепостях XVI и XVII столетий, изобилует всеми недостатками, свойственными старым итальянским укреплениям: длинные куртины, небольшие и тесные бастионы, короткие фланки, почти не прикрывающие ров, сам ров мелкий (не более восьми футов глубины), отсутствие крытых путей, лишь простой гласис, гребень, или верхняя часть, которого едва выдается на четыре фута над верхушкой контрэскарпа. Сам же вал, высотой в восемь футов и толщиной в двадцать футов, построен из земли; эскарп и контрэскарп рассчитаны по глубине рва, то есть имеют восемь футов. Сам ров вследствие высоты его уровня по необходимости остается сухим. Перед куртинами нет даже люнетов. Такова была Силистрия до 1836 года. А эти недостатки ее укреплений усугубляются тем фактом, что в 600 ярдах от стены над крепостью господствует цепь высот, тянущихся к югу от нее. Эти высоты являются отрогами Болгарского плато, которое, имея совершенно гладкую верхнюю поверхность, простирается на 1500 ярдов от города и затем отлого снижается по направлению к реке, предоставляя батареям превосходные ступенчатые позиции для фронтального или продольного огня, с узким рукавом реки с одной стороны и возвышенностью — с другой. Майор Мольтке, который осмотрел эту крепость в 1836 г. и работе которого о кампании 1828–1829 гг. мы обязаны вышеприведенными подробностями, выражает мнение,
«что Силистрию невозможно сделать способной к серьезной обороне, не снабдив ее четырьмя отдельными фортами на высотах и предмостным укреплением на расположенном напротив большом острове»[152].
Возвести предмостное укрепление на острове, принадлежащем Валахии, из которой турки были удалены по договору, было невозможно; но форты уже воздвигнуты и, если мы правильно осведомлены, приблизительно на тех именно местах, которые указаны были майором Мольтке.
Что именно полковник Грах мог предпринять для устранения недостатков главной крепостной стены, сказать трудно. Однако вряд ли может быть сомнение в том, что он, вероятно, соорудил хотя бы крытый путь и пробил бойницы в центре куртины для ведения огня вдоль рва во всех наиболее угрожаемых и менее защищенных фронтах. Что касается четырех отдельных фортов, мы пока ничего не знаем о характере их конструкции, но принимая во внимание, что полковник Грах — пруссак и что дешевизна имеет большое значение для Порты, мы сказали бы, что, по всей вероятности, они построены по системе, почти повсеместно принятой теперь на континенте и особенно в Пруссии, а именно: плоские квадратные или восьмиугольные редуты с бойницами на каждом втором углу. Их расположение определяется четырьмя мысами, образующими конечные выступы плато в направлении города и отделенными друг от друга тремя оврагами. Их расстояние от главной стены должно равняться в среднем 1500 ярдам, так что огонь из крепости не является для них сколько-нибудь успешной защитой. Но в этом и нет абсолютной необходимости; а ближе к городу на склоне, кажется, нет ни одной складки местности, где бы можно было хорошо укрыть форт от господствующего над ним края плато.
Помимо этих долговременных сооружений, полковник Грах возвел на самом плато земляное укрепление недолговременного характера, названное Араб-Табиа (форт Аравия) и расположенное перед двумя центральными фортами на расстоянии около 1000 ярдов. Некоторые сообщения позволяют прийти к выводу, что были воздвигнуты и другие полевые редуты, составляющие как бы внешнюю линию фортов; таким образом получается три последовательных линии обороны. Араб-Табиа, однако, остается ключом к этим позициям и необходимо взять его, чтобы иметь возможность подойти к внутренней линии фортов. Такое расположение укреплений придает Силистрии большую оборонительную и наступательную силу. Так как правильная атака может привести к решающим результатам лишь с южной стороны крепости, гарнизон в 15000 — 18000 может выделять большие силы для вылазок. Войска, производящие вылазку, получают великолепные прикрытые позиции на склоне за отдельно стоящими фортами, от которых они могут по оврагам незамеченными подойти на близкое расстояние к неприятелю. Ввиду этого при штурме Араб-Табиа решать дело будет не столько гарнизон этого форта, сколько отряды, вышедшие из Силистрии. Переходим теперь к самой осаде.
С конца апреля русские время от времени открывали огонь по Силистрии с другого берега Дуная. В мае они приступили к возведению правильного апроша на большом острове против города, близ дамбы, ведущей к Каларашу, и к 10 мая закончили размещение своих батарей вдоль берега реки. 11 мая была произведена ураганная бомбардировка города, а также настильный обстрел северного форта. Они повторились 12 мая, когда их наблюдал только что прибывший лейтенант бенгальской артиллерии Несмит, поместивший сообщение об этом в лондонской газете «Times». Главным объектом обстрела был северо-восточный, или Чшенгельский, бастион, с которого турки отвечали особенно ожесточенно и с большой точностью прицела. Напротив, стрельба русских изображается весьма небрежной. У большого количества гранат, найденных в городе, перед выстрелом не были сняты колпачки с трубок, так что они не могли ни воспламениться, ни взорваться. Подобный недосмотр, хотя и обычный при быстрой стрельбе в полевых условиях в начале кампании, является неслыханным при осадном обстреле, когда огонь всегда ведется сравнительно медленно; он показывает, насколько русские торопились расстрелять свои боевые припасы. Кроме того, в течение ночи русские воздвигли батарею на острове Шиблак, к востоку от Силистрии (в 1829 г. они имели в этом же месте две батареи). Четыре орудия этой батареи, должно быть, были предназначены для простреливания продольным огнем всего северного фронта.
С 13 по 16 мая ничего существенного, видимо, не было сделано; по крайней мере донесения ничего не сообщают. Вполне вероятно, что русские генералы, обнаружив, что бомбардировка, как они этого вполне могли ожидать, не достигает цели в отношении турецкой крепости, готовились к атаке на правом берегу реки. Соответственно, 16 мая ниже Силистрии был наведен мост; по нему переправилось 20000 солдат, к которым в скором времени присоединились, как говорят, еще 20000 из Добруджи. Русские произвели общее передвижение для сосредоточения в направлении Силистрии и Туртукая; ибо, раз атака была задумана на правом берегу реки, нужны были силы для прикрытия от Омер-паши, находившегося в Шумле, и от тех англо-французских войск, которые могли быть высажены в Варне.
19 мая имели место первые разведывательные действия против Араб-Табиа; крупные массы войск были сосредоточены непосредственно за чертой досягаемости артиллерийских орудий, а стрелковая цепь начала продвижение вперед. После короткой канонады Муса-паша выслал На плато отряд башибузуков[153], оттеснивший стрелков. 20 мая имело место новое выступление русских, выглядевшее слишком внушительно для простой разведки и недостаточно внушительно для настоящей атаки. 21-го была произведена первая атака на Араб-Табиа; подробности неизвестны, но русские были отражены с большими потерями. Два русских офицера, перебежавшие к туркам, сообщили, что силы противника достигают 90000, состоят из трех армейских корпусов (что соответствует действительности: 3-го. 4-го и 5-го) и находятся под командованием великого князя Константина. Последнее заявление, очевидно, ошибочно, ибо, как известно, Константин командует флотом, армией и береговой обороной Финляндии. Сообщение о предполагавшемся на следующий день возобновлении атаки на деле не подтвердилось. Русские были в боевой готовности, но не приближались к форту. Затем мы опять не имеем сведений о ходе событий вплоть до 26 мая; на рассвете же 27 мая русские вновь атаковали Араб-Табиа весьма значительными силами. Три раза возобновлялся приступ, и три раза атакующие были отбиты с огромным уроном. В турецких отчетах говорится о 1500 убитых и 3000 раненых русских, что, может быть, несколько преувеличено, но все же не слишком неправдоподобно. Решив взять форт а lа
Следующей ночью турки произвели массовую вылазку, неожиданно напали на расположения русских и оттеснили русских с большими потерями (1500–1800 согласно донесениям). Эта удачная вылазка, а также то обстоятельство, что при последнем натиске не удалось довести войска до схватки, несмотря на то, что была пущена в ход кавалерия с целью подогнать их и отрезать им отступление, заставили князя Паскевича отказаться от попытки взять форт штыковой атакой. Нет никакого сомнения в том, что оборона этого редута представляет собой один из самых славных военных подвигов не только в этой, но вообще во всех русско-турецких кампаниях. Местность эта допускала атаку очень крупными силами, а русские не из тех, кто пропустит случай послать на штурм столько тысяч, сколько они только могут. С их стороны, следовательно, должно было быть весьма значительное численное превосходство, потребовавшее для противодействия со стороны турок не только большой отваги, но и хорошо спланированных и согласованно выполненных вылазок. Едва ли можно сомневаться в том, что, будь перед ними турки 1829 г., русские овладели бы крепостью. Их теперешнее повторное поражение показывает, что турки, по крайней мере часть их, сделали успехи в области тактики и военной науки, но не утратили своей храбрости. В этом отношении защита Араб-Табиа и сражение при Четате являются наиболее замечательными событиями всей кампании.
Что касается атаки русских, то мы не можем о ней сказать ничего хорошего. Паскевич, кажется, настолько торопится взять Силистрию, что у него не остается времени даже на мероприятия, совершенно необходимые для достижения этой цели. Его нерешительность всем бросается в глаза. Сначала он испробовал бомбардировку, хотя ему бы следовало знать, насколько это бесполезно в отношении турецкого города. Бомбардировка может привести только к большой потере боевых припасов со стороны русских, да разве еще к пролому в стене со стороны реки, где близость Дуная, этого природного рва шириной в 1000 ярдов, исключает всякую мысль о штурме. Затем был атакован сухопутный фронт, но артиллерия Араб-Табиа, по-видимому, так и не была подавлена и не было сделано ни одной серьезной попытки разрушить укрепления этого форта. Все это слишком несущественно для преемника Суворова. Как говаривал этот архирусский генерал, «пуля — дура, а штык — молодец», и если это верно в отношении русского штыка, который, согласно тому же доблестному авторитету, способен проткнуть Альпы, это несомненно еще более верно в отношении русских пуль, имеющих неизменное и непреодолимое влечение к отклонению. Таким образом, штурм предписан, выполнен, повторен вновь и вновь, но тщетно. Получается, что земляные парапеты небольшого, но прочно выстроенного турецкого форта крепче альпийского гранита, против которого сражался Суворов, и что турецкие ядра и пули — не такие дуры, как ядра и пули русских. Б итоге Паскевич вынужден будет вернуться к старому правилу: никогда не штурмовать укреплений, не заставив замолчать их артиллерию и не разрушив их оборонительные сооружения. Таким образом, приблизительно 30 или 31 мая начинается правильная осада, и Паскевич в конце концов обращается к «дуре-пуле».
Но нет! И это — только видимость. Является генерал Шильдер, знаменитый по 1829 году; он обещает сломить крепость своими неизменными минами, и к тому же в несколько дней. Использование мин против укрепления полевого типа является выражением крайнего военного отчаяния, невежественной ярости противника, попавшего в безвыходное положение. Если нужно прибегнуть к минам, первым условием их успешного применения является покрытие
Правильная осада Араб-Табиа могла бы быть несомненно закончена в каких-нибудь несколько дней, так как это укрепление уже почти выполнило свое назначение, и продолжительная оборона слишком ослабила бы гарнизон. Но это означало бы правильную осаду по крайней мере двух фортов, а затем и самого города. Пять недель — несомненно
К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС
ПОЛОЖЕНИЕ НА РУССКО-ТУРЕЦКОМ ТЕАТРЕ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ[154]
Не говоря уж о любопытном факте совпадения эвакуации Валахии русскими с ее оккупацией австрийцами, уже одно то, как осада Силистрии была предпринята, проведена и, наконец, снята, показывает, что здесь руководствовались отнюдь не чисто военными, а совсем иными соображениями. Из официального русского отчета, который доведен до вечера 28 мая и отличается от турецких бюллетеней лишь данными о числе убитых и раненых, видно, что операции производились с удивительной поспешностью, что энергичные усилия разрушить внешние укрепления были предприняты не ранее, чем практически была доказана невозможность взять Силистрию штурмом, и что наступление носило характер, более неорганизованный и противоречащий военной науке, чем какое-либо другое наступление в истории проведенных русскими осад. Об операциях в период с 28 мая до 15 июня имеются лишь слишком отрывочные отчеты, чтобы мы могли дать подробную картину событий; тот факт, однако, что во время повторных отчаянных атак почти все высшие офицеры были ранены и вышли из строя — Паскевич, Шильдер, которому затем ампутировали ногу, Горчаков, Лидере и Орлов, которому пуля выбила глаз, — убедительно доказывает, что русские имели приказ не только взять крепость во что бы то ни стало, но и сделать это в точно указанный срок. Их поведение во всем этом деле напоминало скорее варварские приемы захвата городов в Курдистане Тимуром-Тамерланом, чем ведение современной регулярной войны. С другой стороны, очевидно, что героическая и искусная защита Силистрии вызвала одинаковое изумление и у союзных держав, и у оттоманского Дивана. Наши читатели, может быть, помнят, что около шести недель тому назад командующие союзными войсками
Все же нужно сказать, что многие из английских газет очень преувеличивают размеры нынешних неудач московитов. Конечно, нужно обладать большим легковерием, чтобы допустить, будто вылазка, предпринятая гарнизоном Силистрии 13 июня, и подкрепление в 2000 человек, полученное, как передают, от Омер-паши, привели к полному поражению русских и заставили 90000—100000 человек бежать перед 15000 человек. Внезапное отступление русских, насколько мы можем судить, столь же загадочно, как и их внезапное наступление. Его можно объяснить только предварительным соглашением с Австрией, в котором была предусмотрена оккупация Валахии австрийскими войсками. При таких обстоятельствах особый интерес представляет следующий отрывок, который мы находим в письме константинопольского корреспондента «Morning Chronicle», раскрывающем эту интригу 10 июня, т. е. за четыре дня до заключения австро-турецкого договора:
«Турки считают, что дипломатия играет с ними и что в ее намерения входит отдать Силистрию в руки России. Это подозрение подтверждается полученным здесь сообщением, что в
Таким образом, если бы русские своевременно взяли Силистрию, все было бы в порядке. А тут, хотя им и не удалось удовлетворить военное честолюбие царя, они должны в силу соглашения с Австрией отступить довольно-таки бесславным образом. В то время как русские отходят за Серет, австрийцы продвигаются к Серету и Дунаю и становятся таким образом между московитами и турками с их союзниками. В этом положении они являются арбитром в споре и не дают продвинуться вперед ни тем, ни другим. Русские остаются в Молдавии, между тем как венское совещание больше чем когда бы то ни было будет занято составлением протоколов, и таким образом зима будет выиграна. Если совещание ни к чему не приведет, — а такой результат его несомненен, раз уж русский император получил деньги по своему новому займу в 37000000 долларов у Гопе и К° в Амстердаме, — положение русской армии за Дунаем и Серетом будет вдвое прочнее, чем была ее линия между Бухарестом и Кюстенджи. Сопоставляя силу русских перед Силистрией, в Болгарии и при их теперешнем отступлении за Серет с силой союзных армий, если при хитроумном расположении этих армий они вообще могут быть брошены на чашу весов, мы ясно видим, что даже при самых лучших намерениях последние не в состоянии были бы расстроить австро-русскую комбинацию.
Поделиться книгой: